Роберт Ладлэм.

Заговор «Аквитания»

(страница 14 из 69)

скачать книгу бесплатно

   – Если мы идем в кино, я всегда заранее узнаю содержание фильма; если мы вместе смотрим телевизор, я сверяюсь с аннотациями… иногда в новостях, когда появляются эти чертовы придурки, я весь напрягаюсь, не зная, как она отреагирует. Она просто не может видеть изображения свастики, не может слышать этих выкриков на немецком языке или смотреть на их солдат, вышагивающих гусиным шагом, – она просто не выносит этого, бросается прочь от экрана, у нее начинаются спазмы и открывается рвота… Я пытаюсь удержать ее… иногда она принимает меня за одного из них и начинает кричать… И это после стольких лет… О боже!
   – А вы не пробовали обратиться за профессиональной помощью? Разумеется, не такой, как моя.
   – Она быстро оправляется после таких припадков, – сказал актер, будто защищаясь и снова входя в роль. – К тому же до недавнего времени у нас не было на это средств, – добавил он уже без каких-либо театральных эффектов.
   – А сейчас? Сейчас, как я понимаю, деньги для вас – не проблема.
   Даулинг опустил глаза, как бы рассматривая лежащую у его ног дорожную сумку.
   – Если бы я встретил ее раньше – возможно. Но мы уже – пара старых грибов. Мы поженились, когда нам было хорошо за сорок. Теперь это слишком поздно.
   – Извините.
   – Мне вообще не следовало браться за эту дурацкую картину. Ни за какие деньги.
   – А почему вы взялись за нее?
   – По ее настоянию. Я должен доказать себе и людям, что способен на большее, чем рекламировать снотворные таблетки под соусом экзотики Дикого Запада, считает она. Я говорил ей, что мне на это наплевать… Я ведь был на войне, в морской пехоте. Там, в южной части Тихого океана, мне пришлось кое-что повидать, но это – ничто по сравнению с тем, через что пришлось пройти ей. Господи! Можете себе представить, каково им там было?
   – Вполне могу.
   Актер снова поглядел на него поверх своей дорожной сумки с недоверчивой улыбкой, чуть заметной на загорелом лице.
   – Можете, дружок? Не думаю, если только вас не прихватили в Корее…
   – В Корее я не был.
   – Тогда вы знаете не больше моего. Вы были слишком молоды, а мне, по-видимому, повезло.
   – Но ведь был еще… – Но Конверс заставил себя замолчать – продолжать было бы бессмысленно. Вьетнам как бы стерт из национального сознания. Если он кому-нибудь напомнит о нем, даже такому приличному человеку, как Даулинг, сразу же посыплются извинения, и только, но это не пробудит ни малейших воспоминаний в старательно кастрированной памяти. Совсем не то, что в случае с миссис Даулинг, урожденной Мюльштейн. – Ну вот и надпись «Не курить», – сказал Джоэл, переводя разговор в другое русло. – Через несколько минут будем в Гамбурге.
   – За последние два месяца я летал этим рейсом по меньшей мере полдюжины раз, – сказал Калеб Даулинг, – и позвольте сказать вам: Гамбург – препротивная дыра.
И дело, конечно, не в их таможне: в ночные часы они там не придираются. Шлепают свои резиновые штампы и пропускают вас максимум за десять минут. Но потом приходится ждать. Дважды, а может быть, трижды я просидел более часа, ожидая рейса на Бонн. Кстати, как насчет компашки в буфете? – перешел он на диалект южанина. – Между нами, там очень уважают папашу Рэтчета. Засылают телекс, и вот – стоит ему заявиться – в буфете появляется все, чего душа пожелает. Они не допустят, чтобы у папаши пересохло в горле.
   – Ну что ж… – Джоэл чувствовал себя польщенным. Даулинг ему нравился, да и знакомство с такой знаменитостью могло оказаться весьма полезным.
   – Должен вас предупредить, – продолжала знаменитость, – что даже в этот поздний час поклонники наверняка прорвутся в аэропорт, да и рекламная служба авиалинии наверняка известит репортеров местных газет, но это не займет много времени.
   Конверс был очень благодарен ему за столь тактичное предупреждение.
   – Мне нужно сделать несколько телефонных звонков, – небрежно сказал он, – и, если я быстро управлюсь, охотно присоединюсь к вам.
   – Телефонных звонков? В такой час?
   – Да, нужно связаться со Штатами. У нас… в Чикаго сейчас не так поздно.
   – А вы звоните из буфета. Его не закрывают специально для меня.
   – Может быть, это глупо, – сказал Джоэл, тщательно подбирая слова, – но на людях мне трудно сосредоточиться. А тут речь пойдет об очень сложных вещах. Поэтому, пройдя таможню, я сразу же брошусь к автоматам.
   – Я, сынок, работаю в этом чертовом Голливуде, и после него мне ничто уже не кажется глупым. – Его наигранная веселость снова испарилась. – В Штатах… – начал он мягко, без нажима, его слова будто плыли по воздуху, в глазах появилось задумчивое выражение. – Вы помните ту катавасию в Скоки, штат Иллинойс? Они делали из этого телевизионное шоу… Я был в кабинете, читал свою роль и вдруг услышал крики и звук хлопнувшей двери. Я выскочил и увидел, что моя жена бежит к пляжу. Мне пришлось вытаскивать ее из воды. Шестьдесят семь лет, а она вновь стала маленькой девочкой, в этом чертовом лагере, увидела ввалившиеся глаза пленных, отца, мать и троих братьев… Когда думаешь об этом, начинаешь понимать, почему они повторяют снова и снова: «Никогда больше. Никогда…» Это никогда не должно повториться. Мне захотелось продать этот проклятый дом. С тех пор я никогда не оставлял ее одну в том доме.
   – А сейчас она одна?
   – Нет, – сказал Даулинг и снова улыбнулся. – С этим все в порядке. После того вечера мы открыто все обсудили и решили нанять сестру. Что я и сделал. Маленькую, пышущую здоровьем и полную сплетен о Голливуде, да таких, которых вы нигде не прочтете. Но в нужные моменты она тверда как камень – сорокалетнее пребывание в этих их студиях закалило ее.
   – Она – актриса?
   – Не из тех, которых узнают на улицах, но с солидной репутацией в массовках. Она прекрасный человек и отлично относится к жене.
   – Рад за вас, – сказал Джоэл, и почти в тот момент колеса самолета коснулись бетона посадочной полосы и двигатели взревели на реверсе, производя торможение. Самолет прокатился немного вперед, а потом свернул налево к месту своей стоянки.
   Даулинг обернулся к Конверсу:
   – Когда покончите со звонками, спросите, как пройти в зал для особо важных персон. А там скажете, что вы мой друг.
   – Постараюсь туда попасть.
   – Если что не так, – добавил актер на принятом в «Санта-Фе» диалекте, – встретимся на следующем перегоне к загону. Нужно ж в сохранности довести весь скот до старого корабля, парень. Рад, что ты не забыл ружье.
   – А зачем оно на перегонном тракте?
   – А откуда, черт побери, мне знать? Терпеть не могу лошадей.
   Самолет наконец остановился, передняя дверь открылась секунд через тридцать, и нетерпеливые пассажиры сразу же запрудили весь проход. По перешептываниям, по многозначительным взглядам, по тому, как некоторые становились на цыпочки и тянули головы, было совершенно ясно, что весь этот поспешный исход был вызван присутствием Калеба Даулинга. И актер безупречно вошел в свою роль, раздаривая теплые улыбки папаши Рэтчета, заговорщицки подмигивая и похохатывая с обезоруживающей простотой старого доброго бродяги. Следя за ним, Джоэл почувствовал прилив сочувствия к этому странному человеку, актеру, немного авантюристу, носившему в своей душе ад, в котором он пребывал вместе с любимой женщиной.
   «Никогда больше… Такое не должно повториться…» Слова…
   Конверс взглянул на лежащий у него на коленях атташе-кейс.
   «Я вернулся, я полон сил, и я целиком к вашим услугам» – тоже слова, хотя из иного времени, но такие таящие в себе громовое предупреждение, ибо в них заключается весомая часть жизни человека, который негласно объявляет о своем возвращении. Он – одна из спиц в колесе «Аквитании».
   Волна любопытных пассажиров, тянувшихся за телевизионной звездой, хлынула в переднюю дверь, и Джоэл направился к другому выходу, где народу было поменьше. Поскорее и как можно незаметнее пройти таможенный досмотр, потом пристроиться в укромном уголке и дождаться объявления о посадке на рейс Кельн – Бонн.
   «Геббельс и Гесс с энтузиазмом приняли предложение доктора Генриха Ляйфхельма. Воплощенный образ геббельсовской пропаганды, воспетый в тысяче брошюрок, подтверждение нацистской теории о превосходстве арийской расы, он воистину был послан им небесами. Что касается Рудольфа Гесса, который больше всего на свете хотел, чтобы его „мальчики“ были приняты юнкерами и классом имущих, герр доктор отвечал всем необходимым требованиям: внешность истинного аристократа и в то же время возможного любовника.
   Должная подготовка и удачно выбранный момент в сочетании с благоприятным внешним обликом по результатам превзошли самые смелые ожидания Шлёсселя-Ляйфхельма. Гитлер вскоре вернулся из Берлина, и импозантный доктор вместе со своим напористым и хорошо воспитанным отпрыском оказался приглашенным на обед к фюреру. Националистические интересы полностью совпали. Гитлер, как обычно, слышал лишь то, что ему хотелось слышать, и с этого дня вплоть до самой смерти в 1934 году Генрих Ляйфхельм состоял в должности лейб-медика самого Гитлера.
   Сыну его не было ни в чем отказа, и в довольно короткое время он сумел заполучить все, чего хотел. В июне 1931 года в Хайлигтум-Хаф в штаб-квартире национал-социалистической партии состоялась церемония ликвидации брака Генриха Ляйфхельма с „еврейкой“ по причине „сокрытия наличия в ней еврейской крови“ ее враждебно настроенной семьей, а все юридические, имущественные и наследственные права детей, возникших в результате этого „противоестественного союза“, были объявлены недействительными. Между Ляйфхельмом и Мартой Штёссель был заключен гражданский брак, и единственным законнорожденным наследником имущества и имени Ляйфхельма оказался их восемнадцатилетний сын по имени Эрих.
   Мюнхен и его еврейская община все еще посмеивались, но уже не так громко, над абсурдностью подобного решения, о котором они узнали из нацистских газет. Все это казалось полной бессмысленностью – имя Ляйфхельма дискредитировано, а о наследовании каких-либо материальных благ не могло быть и речи – папаша был беден как церковная крыса. К тому же подобное решение противоречило закону. Мало кто в то время понимал, что в быстро меняющейся Германии законы тоже менялись, утратив свою стабильность. Через два года в стране останется один закон – воля нацистской верхушки.
   Дальнейшее продвижение Эриха Ляйфхельма по партийной лестнице было быстрым и уверенным. В восемнадцать он был „югендфюрером“ в молодежном гитлеровском движении. Фотографии, отражавшие мужественные черты его лица и атлетически сложенную фигуру, призывали детей нового порядка пополнять ряды новых крестоносцев. Эталон высшей расы был направлен в Мюнхенский университет, где прошел за три года полный учебный курс и получил диплом с отличием. В течение этих лет Гитлер окончательно взял власть в свои руки. Тысячелетний рейх начал свое существование, а Эрих Ляйфхельм был направлен в офицерский учебно-тренировочный центр в Магдебурге.
   В 1935 году, через год после смерти отца, Эрих Ляйфхельм – молодой фаворит в ближайшем окружении Гитлера – был произведен в чин подполковника, став таким образом самым молодым из старших офицеров вермахта. Он принимал самое активное участие в восстановлении военной машины Германии и к началу новой войны вступил в тот сложный период своей жизни, который мы условно называем третьей фазой: оказавшись в коридорах власти нацистской Германии, он тем не менее сумел уклониться от формального участия в руководстве фашистским аппаратом, хотя и пользовался в нем существенным влиянием.
   Этот период, более подробно отраженный на последующих страницах, явился переходом к его четвертой жизненной фазе, когда он превратился в фанатичного последователя Джорджа Маркуса Делавейна.
   Но прежде чем расстаться с юностью Эриха Ляйфхельма, связанной с пребыванием его в Айнштадте, Мюнхене и Магдебурге, следует упомянуть о двух событиях, которые позволяют глубже понять психологию этого человека. Выше уже говорилось об ограблении дома на Луизенштрассе и о реализации добычи. Ляйфхельм и по сей день не отрекается от этого подвига, не забывая при этом подробно остановиться на кознях первой жены отца и ее мерзкой родни. Не упоминает он, однако, да и никто в его присутствии не говорит о том, что содержалось в первоначальном протоколе полиции Мюнхена, который, судя по всему, был уничтожен примерно в августе 1934 года, когда умер Гинденбург и Гитлер захватил абсолютную власть, став одновременно президентом и канцлером Германии и получив титул фюрера.
   Все копии протокола были изъяты из архива, однако осталась парочка пожилых пенсионеров из мюнхенской полиции, отлично помнивших его содержание. Оба они доживают уже седьмой десяток, не общаясь друг с другом многие годы, и расспрашивали их раздельно.
   Ограбление оказалось не самым тяжким преступлением, совершенным в ту ночь на Луизенштрассе, – о более тяжелом преступлении по настоянию семьи никогда не говорилось. Пятнадцатилетняя дочь Ляйфхельма была зверски изнасилована и жестоко избита. Лицо и тело ее носили следы истязаний, а побои оказались настолько серьезными, что врачи Карлсторской больницы, куда она была доставлена, не ручались за ее жизнь. Физическое состояние ее со временем кое-как восстановилось, но рассудка она лишилась на всю свою короткую жизнь. Преступник должен был знать внутреннее расположение дома и то, что в комнату девочки вела отдельная лестница. Эрих Ляйфхельм подробно расспросил отца о планировке дома; по его собственному признанию, он бывал там и знал о непомерной гордости и суровой морали этих „тиранов-родственников“. Его неприязнь к ним была так велика, что он решил нанести им самый тяжелый удар, какой только мог придумать, понимая, что влиятельная семья использует все связи, лишь бы не выставлять свой „позор“ на всеобщее обозрение.
   Следующее событие, заслуживающее внимания, имело место в феврале или январе 1939 года. О нем можно вести речь только в общих чертах, поскольку из тех, кто хорошо знал семью, почти никого не осталось, не сохранилось и никаких документов, однако после опроса выживших свидетелей удалось установить некоторые весьма примечательные факты. Законная жена Генриха Ляйфхельма, ее дети и остальные родственники несколько лет безуспешно пытались покинуть Германию. Официальные власти неизменно отвечали, что высокое медицинское искусство патриарха семьи, полученное им благодаря обучению в немецких университетах, принадлежит государству. Ссылались и на то, что оставались нерешенными некоторые вопросы, возникшие в результате расторжения брака между покойным доктором Генрихом Ляйфхельмом и его бывшей женой, касающиеся раздела имущества, – недопустимо, чтобы ущемлялись наследственные права выдающегося офицера вермахта.
   И Эрих Ляйфхельм не упустил своего. Бывшая жена его отца и их дети стали в буквальном смысле слова пленниками: каждое их движение отслеживалось, за домом на Луизенштрассе велось наблюдение, а через несколько недель после их повторного обращения за визами за ними был установлен „политический надзор“ – под предлогом, что они вынашивают планы исчезновения из страны. Эта информация была получена у находившегося на пенсии банкира, который припомнил, что министр финансов в Берлине распорядился немедленно сообщать обо всех движениях вкладов бывшей жены Ляйфхельма и (или) ее семьи.
   Нам так и не удалось установить точную дату, но где-то в январе или феврале 1936 года фрау Ляйфхельм, ее отец и дети внезапно исчезли.
   Однако документы мюнхенского суда, попавшие в руки союзников 23 апреля 1945 года, бросают некоторый свет на то, что произошло. Стремясь узаконить захват имущества, подполковник Эрих Ляйфхельм обратился в суд с заявлением, в котором перечислял убытки, понесенные его отцом, доктором Ляйфхельмом, в результате интриг преступной семьи, которая вопреки запрету покинула рейх. Все обвинения, как и полагается, были нагромождением самой беспардонной лжи, начиная с присвоения крупных сумм, снятых с несуществующих банковских счетов, до убийства самого доктора с целью завладения его обширной практикой. Здесь же фигурировала заверенная копия „официального“ свидетельства о разводе, а также копия завещания покойного Ляйфхельма. В завещании было указано, что единственным браком своим он считает последний брак, а единственным своим сыном – ребенка от этого брака, которому и передаются все имущественные и прочие права, а именно – обер-лейтенанту Эриху Штёссель-Ляйфхельму.
   При наличии всех этих данных удалось отыскать уцелевших свидетелей. Выяснилось, что фрау Ляйфхельм вместе с тремя детьми и отцом погибла в концентрационном лагере Дахау, в десяти милях от Мюнхена.
   Так был положен конец еврейской линии Ляйфхельмов, представитель же арийской ее линии в результате этого стал единственным наследником значительных капиталов и недвижимости, которые иначе были бы конфискованы в пользу государства. Так, не достигнув и тридцати лет, он заимел блестящую репутацию и восстановил справедливость, попранную при его рождении. Убийца матерел».
   – У вас здесь, по-видимому, чертовски запутанное дело, – проговорил Калеб Даулинг, ухмыляясь и подталкивая локтем в бок Джоэла. – Ваш окурок в пепельнице давно догорел, но когда я хотел прикрыть эту чертову крышку, чтобы не дымило, вы отмахнулись от меня, будто я не в своем уме.
   – Простите, это… это очень путаное дело. Господи, неужто я посмел бы отмахиваться от такой знаменитости? – И Джоэл рассмеялся, так как знал, что именно этого от него ждут.
   – В таком случае у меня для вас еще одно маленькое сообщение, дружок: знаменитость я или нет, но над нами уже несколько минут горит надпись «Не курить», а вы все сидите с сигаретой в руках. Правда, вы ее не прикуриваете, но эти нацисты поглядывают на вас с явным неодобрением.
   – Нацисты?… – Джоэл невольно повторил это слово, сунув незажженную сигарету в пепельницу; он действительно не замечал, что держит ее.
   – Неудачная формулировка, описка сценариста, – сказал актер. – Мы сядем в Кельне прежде, чем вы успеете уложить всю эту юридическую муру. Пошевеливайтесь, дружок, мы уже идем на посадку.
   – Нет еще, – машинально возразил Джоэл. – Мы летаем по кругу. Ждем разрешения диспетчеров. У нас есть еще по крайней мере три минуты.
   – Можно подумать, будто вы и в самом деле разбираетесь в этом.
   – Немного разбираюсь, – сказал Конверс, укладывая досье в атташе-кейс. – В свое время я был летчиком.
   – В самом деле? Настоящим летчиком?
   – Ну да, мне за это платили.
   – В какой-нибудь авиалинии? Я хочу сказать – в настоящей авиакомпании?
   – Моя компания была поважней этой.
   – Черт побери, подумать только! Адвокаты и летчики… Мне кажется, одно не увязывается с другим.
   – Это было очень давно. – Джоэл закрыл крышку атташе-кейса и повернул диски замков.
   Самолет покатился по бетонным плитам. Посадка была произведена настолько мягко, что с задних сидений раздались аплодисменты. Расстегивая страховочный пояс, Даулинг проворчал:
   – Такое мне случалось слышать на эстраде после особенно удачного выступления.
   – Теперь вы получаете оваций значительно больше, – возразил Конверс.
   – И значительно меньшими стараниями. Кстати, где вы остановитесь, ваша честь?
   Вопрос был неожиданным.
   – Собственно, я пока и сам толком не знаю, – ответил он, снова тщательно выбирая слова. – Решение об этой поездке было принято буквально в последнюю минуту.
   – Возможно, вам понадобится помощь. Бонн сейчас забит до отказа. Я живу в «Кенигсхофе» и, поверьте, пользуюсь там некоторым влиянием. Посмотрим, может быть, удастся кое-что для вас сделать.
   – Огромное спасибо, но этого не потребуется. – Конверс лихорадочно соображал. Меньше всего ему хотелось бы привлекать к себе внимание, находясь в обществе известного актера. – Моя фирма пришлет кого-нибудь встретить меня. Он-то что-нибудь и подыщет. Кстати, мне придется выйти одним из последних, чтобы он не потерял меня в толпе.
   – Отлично, но если выдастся свободная минутка и вы захотите посидеть в актерской компании, позвоните мне в гостиницу и оставьте свой номер.
   – Очень может быть, что я так и сделаю. Главное – не забыть ружье.
   – А зачем оно на перегонных трактах, а, дружок?
   Джоэл терпеливо ждал. Пассажиры покидали самолет, кивая на прощанье стоящим по обе стороны от выхода стюардессам. Одни зевали, другие боролись с лямками сумок, фотоаппаратов и чемоданов. Наконец последний из них вышел, и Джоэл выбрался в проход между рядами. Инстинктивно, поддавшись какому-то импульсу, он обернулся и посмотрел в хвостовую часть салона.
   То, что он увидел, заставило его похолодеть от страха. В самом конце длинного салона сидела женщина. Бледное лицо под широкополой шляпой, перепуганные и полные удивления глаза, которые она сразу же попыталась отвести… Женщина из кафе аэропорта Каструп в Копенгагене! В последний раз он видел, как она быстро прошагала в зал для получения багажа, удаляясь от билетных касс. Ее тогда остановил какой-то очень торопившийся человек, с которым она обменялась несколькими словами. Теперь Джоэл не сомневался – слова эти касались его.
   Женщина сумела незаметно вернуться, воспользовавшись суматохой при посадке, и занять место позади него. Он чувствовал, он знал это! Она следовала за ним от самой Дании!


   Конверс заторопился по проходу, миновал металлическую дверь и выбежал в устланный ковром туннель. В пяти футах впереди узкий проход вел в зал ожидания с пластиковыми креслами. Там никого не было, второй выход из пустого зала был закрыт, огни погашены. Еще дальше с потолка свисали щиты с надписями на немецком, французском и английском языках, указывающими направления к главному залу и в багажное отделение. Нельзя терять времени на багаж; нужно бежать, убраться подальше от аэропорта и сделать это прежде, чем его обнаружат. И тут он понял то, что нельзя было не понять: его уже обнаружили. Им отлично известно, что он летит этим рейсом из Гамбурга. Они — кто бы ни скрывался за этим местоимением – знали, а потому, как только он войдет в зал, его тут же заметят, и с этим ничего не поделаешь. Его опознали еще в Копенгагене, и эта женщина получила приказ следовать за ним в самолете на случай, если он высадится в Гамбурге или пересядет на другой рейс.
   Но как… как они его обнаружили?
   Впрочем, сейчас не время раздумывать над этим, к этому он вернется позже – если оно у него будет, это «позже».
   Конверс прошел в арку с детектором металла и вдоль черной ленты конвейера, на котором рентгеном проверялось содержимое ручного багажа. Впереди, примерно в семидесяти пяти футах от него, начинался аэровокзал. Что делать? Что он может сделать?
   «Nur fur hier beschaftigte Manner».
   Джоэл остановился. Немецкая надпись на двери что-то завещала. Он уже где-то видел такую. Где? И почему она ему запомнилась? Цюрих! Он был в универсальном магазине Цюриха, когда внезапное расстройство желудка поставило его в дурацкое положение. Весьма любезный продавец понял, что с ним творится, и препроводил в служебный мужской туалет. Со страхом и облегчением он глядел тогда на эту плывущую ему навстречу надпись со словами на непонятном языке. Немудрено, что она ему запомнилась!
   Конверс толкнул дверь и вошел, не зная толком, что он будет делать, и рассчитывая хотя бы как-то собраться с мыслями. Человек в зеленом комбинезоне стоял у самой дальней раковины. Причесываясь, он разглядывал какой-то прыщик на лице. Конверс мимо раковины двинулся к писсуарам, напустив на себя начальственный вид. Это, по-видимому, сыграло роль, потому что человек в зеленом, пробормотав что-то извиняющимся тоном, заторопился к выходу. Дверь за ним захлопнулась, и Конверс остался в полном одиночестве.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69

Поделиться ссылкой на выделенное