Роберт Ладлэм.

Уик-энд Остермана

(страница 2 из 20)

скачать книгу бесплатно

   Тримейн вышел в сад за домом. Джинни и их тринадцатилетняя дочь Пегги подрезали розы у белой беседки. Весь сад площадью примерно в пол-акра содержался в безупречном порядке. Он утопал в цветах. Джинни обожала копаться в саду. Это было ее хобби, любимым занятием после секса. «Но секс, – с довольной усмешкой подумал Тримейн, – ей ничто никогда не заменит».
   – Эй! Давайте я помогу вам, – предложил он, направляясь к жене и дочери.
   – Я вижу, тебе уже лучше, – улыбнулась Вирджиния.
   – Смотри, папочка, какие они красивые! – воскликнула дочь, протягивая ему букет красных и желтых роз.
   – Просто чудесные, дорогая.
   – Дик, я не говорила тебе? На следующей неделе к нам вылетают Берни и Лейла. В пятницу они будут здесь.
   – Джонни сказал мне… Устроим «уик-энд Остермана». Мне надо не ударить в грязь лицом.
   – По-моему, ты вчера неплохо прорепетировал.
   Тримейн расхохотался. Его не терзали угрызения совести за то, что он выпил лишнего. Это случалось слишком редко. А когда случалось, то не доставляло жене лишних хлопот.
   Кроме того, вчера вечером ему нужно было расслабиться. Прошедшая неделя была трудной.
   Втроем они направились к дому.
   Вирджиния ласково взяла мужа под руку.
   «Как выросла Пегги», – подумал Тримейн и довольно улыбнулся. Зазвонил установленный во дворе телефон.
   – Я возьму! – метнулась к аппарату Пегги.
   – Ну конечно! – поддразнил ее отец. – Это ведь все равно не нам!
   – Просто уже давно пора установить ей собственный телефон. – Вирджиния игриво ущипнула мужа за локоть.
   – Вдвоем вы меня разорите, – проворчал Тримейн.
   – Это тебя, мама, миссис Кардоун. – Пегги прикрыла трубку рукой. – Пожалуйста, не разговаривайте слишком долго. Кэрол Браун сказала мне, что позвонит, когда вернется с тренировки. Ты помнишь, я тебе говорила… ну, про этого мальчика у Чоутов.
   Вирджиния Тримейн улыбнулась:
   – Не беспокойся, дорогая. Кэрол никуда не сбежит, на побег ей не скопить и за неделю.
   – О, мама!
   Ричард, прислушиваясь, с удовольствием отметил про себя, что Вирджиния прекрасно ладит с дочерью. С этим никто не станет спорить. Он знал, что многие не одобряют слишком экстравагантной манеры одеваться у его жены. Он сам слышал это и догадывался, какой смысл вкладывается в это слово. Но дети… Дети ее обожают, они так и льнут к ней. У нее никогда не было проблем с дочерью. Может быть, Джинни знает что-то такое, что неизвестно другим матерям.
   «Что ж, похоже, все складывается удачно», – подумал Тримейн. Если верить Берни Остерману, риска практически не будет. Все идет хорошо. Все идет хорошо.
   Он попросит позвать Джо, когда Джинни и Бетти наговорятся.
Потом он позвонит Таннерам. Может быть, они вместе сходят в клуб поужинать, после того как Джонни просмотрит свои телепрограммы.
   Внезапно он снова вспомнил о патрульной машине. Чепуха! Он стал слишком мнительным и нервозным. В сущности, что тут особенного? Сегодня воскресенье, а по решению городского совета полиция должна усилить охрану жилых кварталов по выходным.
   «Странно, – подумал он, – Кардоуны вернулись раньше времени. Должно быть, Джо срочно вызвали в контору. Финансистам всегда надо быть в центре событий, особенно сейчас: биржу лихорадит, цены скачут».
 //-- * * * --// 
   Бетти кивнула, когда Джо передал ей приглашение Тримейна, и вопрос с ужином был решен. Буфет в клубе был неплохой, хотя тамошние повара и не владели секретом настоящей итальянской закуски. Джо давно твердил шеф-повару о том, что салями сорта «Генуэзская» гораздо лучше, чем сорта «Древнееврейская», но тот заключил выгодную сделку с поставщиком-евреем – разве он станет прислушиваться к мнению рядового члена? Даже такого, как Джо, – возможно, самого преуспевающего человека в округе… Для них он все равно иностранец – прошло не больше десяти лет с тех пор, как итальянцам открыли доступ в местный клуб. На днях они отменят ограничения и в отношении евреев. Такое событие нужно будет отметить.
   Именно из-за этой расовой нетерпимости – ни разу прямо не выраженной, но все равно ощутимой – Кардоуны, Таннеры и Тримейны стремились сделать каждый приезд Берни и Лейлы Остерман как можно более заметным. В одном все шестеро были едины – начисто лишены расовых предрассудков.
   Интересно, сказал себе Кардоун, повесив трубку и направившись к небольшому гимнастическому залу, пристроенному к дому, что именно Таннеры свели всех их вместе.
   Джон и Элис познакомились с Остерманами в Лос-Анджелесе, когда Таннер только начинал свою журналистскую карьеру. И теперь Джо спрашивал себя, догадываются ли Джон и Элис о том, какие узы связали его, Кардоуна, с Берни Остерманом и Диком Тримейном. Он никогда не говорил об этом с Джоном – с непосвященными такие вещи не обсуждались.
   В конечном счете, связавшее их троих дело означало своего рода независимость, о которой можно только мечтать. Конечно, оно было сопряжено с опасностью и риском, но для него и Бетти это был верный шаг. И для Тримейнов и Остерманов тоже. Они все обсудили между собой, тщательно продумали и, взвесив все «за» и «против», пришли к единому мнению.
   Возможно, Таннеры тоже захотят присоединиться к ним. Но Джо, Дик и Берни решили, что Джон сам должен дать им знать. Непременно сам. Намеков было достаточно, однако Таннер пока никак на них не реагировал.
   Джо закрыл тяжелую дверь гимнастического зала и в сауне включил подогрев воздуха. Затем он переоделся в хлопчатобумажные тренировочные брюки и стянул со стальной перекладины футболку. Он улыбнулся, заметив на ней вышитые инициалы. Только девушка с Честнат-Хилл станет вышивать монограмму на футболке для тренировок. «Дж. А. К.».
   Джозеф Амбруззио Кардоун.
   Джузеппе Амбруззио Кардионе.
   В семье Анджелы и Умберто Кардионе, выходцев из Сицилии, поселившихся в Южной Филадельфии и в конце концов получивших американское гражданство, было восемь детей. Американские флаги украшали стены их дома наряду с бесчисленными изображениями девы Марии, держащей на руках пухлого младенца Иисуса с голубыми глазами и красным ртом.
   Джузеппе Амбруззио Кардионе в прошлом – один из лучших спортсменов школы, староста своего выпускного класса, член общегородского ученического комитета.
   Несколько колледжей предложили ему стипендию, и он выбрал наиболее престижный – Принстонский. К тому же Принстон был расположен ближе всех к Филадельфии. В роли полузащитника футбольной команды он сделал для своей alma mater то, что казалось невозможным. Его включили в сборную страны – до него такой чести не удостаивался ни один игрок футбольной команды Принстона.
   Почитатели-однокурсники привели его на Уолл-стрит. Тогда он и изменил фамилию на «Кардоун». Ему казалось, что так будет более изысканно. Как Кардозо. Но его маленькая хитрость никого не обманула, и скоро он перестал обращать на это внимание. Число биржевых операций стремительно росло, все покупали ценные бумаги. Сначала он был просто толковым брокером, молодым итальянцем, который добросовестно делает свое дело, парнем, который умеет вести себя с новоиспеченными миллионерами и с озабоченными судьбой своих вложений инвесторами. Но в конце концов то, что должно было случиться, случилось.
   Итальянцы – сентиментальные люди. Они предпочитают вести дела с соотечественниками. Несколько строптивых магнатов – Кастеллано, Латроне и Бателла, – заработавших миллионы на развитии строительной индустрии, заметили Кардоуна. «Наш Джози» – так они его называли. И это служило хорошей рекомендацией. Джо находил для них лазейки в налоговом законодательстве, помогал выгодно инвестировать капитал и получать солидную прибыль.
   И деньги потекли к нему рекой.
   Благодаря новым друзьям оборот его брокерских сделок удвоился. Фирма «Вортингтон и Беннет», названная по имени владельцев – членов нью-йоркской биржи, стала фирмой «Вортингтон, Беннет и Кардоун», а затем «Беннет-Кардоун, лимитед».
   Кардоун был благодарен своим покровителям. Он хорошо знал, с кем имеет дело, но его мало волновала сомнительная репутация некоторых его партнеров, пока к его дому не зачастила патрульная машина.
   Джо отложил гири и перешел к тренажеру, имитирующему греблю. Пот ручьями стекал по лицу и спине, и Джо почувствовал себя лучше. Почему он решил, что эти чертовы полицейские лгут? Они правы, девяносто девять процентов жителей Сэддл-Вэлли возвращаются из отпусков в воскресенье. Даже если вы обозначите в полицейском участке день своего возвращения средой, какой-нибудь дотошный сержант все равно решит, что это ошибка, и переправит его на воскресенье. Никто не возвращается из отпуска по средам. Среда – середина рабочей недели.
   И разве может здравомыслящему человеку прийти в голову, что Джозеф Кардоун связан с мафией? Это он-то! Воплощение профессиональной этики! Символ преуспевающей Америки! Кумир Принстона!
   Джо сбросил футболку и прошел в парную. Пар был сухим и горячим. Кардоун опустился на скамью и глубоко вдохнул. Вместе с потом уходила гнетущая тяжесть. После двух недель французско-канадской кухни его тело нуждалось в очищении.
   Он громко рассмеялся. Жена права: хорошо вновь оказаться дома! Тримейн сказал, что утром в пятницу прилетают Остерманы. Приятно снова повидать Берни и Лейлу. Они не виделись около четырех месяцев, но постоянно звонили друг другу.
 //-- * * * --// 
   В двухстах пятидесяти милях к югу от Сэддл-Вэлли расположен тот район Вашингтона, который называют Джорджтауном. Каждый день в половине шестого вечера темп жизни Джорджтауна резко меняется. До этого часа все течет размеренно, с аристократическим достоинством и даже изысканностью, после – начинается постепенное ускорение темпа. Жители Джорджтауна – в основном люди богатые и облеченные властью – стремятся к еще большему расширению сферы своего влияния.
   После половины шестого они начинают игру.
   После половины шестого в Джорджтауне наступает время военных хитростей, тонких ходов и уловок.
   Это повторяется ежедневно, за исключением воскресений, когда сильные мира сего подводят итог сделанного за неделю и набираются сил для предстоящих шестидневных баталий.
   Да будет свет! И свет приходит. Да будет покой – и покой настает.
   Хотя, разумеется, не для всех.
   Например, не для Александра Дэнфорта, помощника президента Соединенных Штатов. Помощника без портфеля и без четко очерченного круга служебных обязанностей.
   Дэнфорт был связующим звеном между отвечающей за секретность правительственной связи службой безопасности, расположенной в подвалах Белого дома, и отделением Центрального разведывательного управления в местечке Маклин штата Виргиния. Дэнфорт обладал огромным влиянием. Благодаря своему положению он всегда оставался в тени, но с его мнением в Вашингтоне привыкли считаться. Так уж сложилось.
   В тот воскресный день Дэнфорт и заместитель директора Центрального разведывательного управления Джордж Грувер сидели в тени развесистого дерева во дворе дома Дэнфорта и смотрели телевизор. Оба пришли к тому же выводу, что и Джон Таннер: завтра утром имя Чарльза Вудворта замелькает на страницах газет.
   – Чины госдепартамента за одно утро изведут месячный запас туалетной бумаги, – сказал Дэнфорт.
   – Пожалуй… Кто выпустил Эштона в эфир? Он не только глуп, но даже выглядит идиотом. Неумный и скользкий тип. За эту программу отвечает Джон Таннер?
   – Да, он.
   – Хитрая бестия. Я много бы дал за то, чтобы быть уверенным, что он на нашей стороне, – вздохнул Грувер.
   – Фоссет утверждает, что это так. – Они обменялись многозначительными взглядами. – Вы ведь смотрели его личное дело. Разве вы не согласны?
   – Нет-нет, согласен. Фоссет прав.
   Он редко ошибается.
   На столике перед Дэнфортом стояли два телефонных аппарата: один – черный, включенный в переносную розетку на земле, второй – красный, провод к нему тянулся из дома. Красный телефон зажужжал. Дэнфорт поднял трубку.
   – Да… Да, Эндрюс. Хорошо… Понятно. Позвоните Фоссету и скажите ему, чтобы он ехал сюда. Лос-Анджелес подтвердил вылет Остерманов? Все без изменений?.. Прекрасно. Мы тоже действуем по плану.
 //-- * * * --// 
   Бернард Остерман, когда-то студент Нью-йоркского колледжа, набор 1946 года, вынул из пишущей машинки очередную страницу и, бегло просмотрев ее, присоединил к тощей пачке черновика. Затем он поднялся, обошел вокруг продолговатого, напоминающего по форме человеческую почку бассейна и протянул рукопись своей жене Лейле, которая полулежала в шезлонге, подставив солнцу обнаженное тело.
   – Знаешь, раздетая женщина при свете дня выглядит не так уж привлекательно.
   – Думаешь, ты сам портрет в бежевых тонах? – подняв глаза на голого мужа, прервала Лейла. – Давай… – Она взяла рукопись и надела большие затемненные очки… – Это конец?
   Берни кивнул.
   – Когда вернутся дети?
   – Я велела Мари обязательно позвонить с пляжа, перед тем как поехать домой. Мервину в его возрасте ни к чему знать, как выглядит без одежды женщина. В городе он и так видит много чего непотребного…
   Берни улыбнулся.
   – Ну ладно. Читай. – Он нырнул в бассейн и быстро поплыл.
   Он успел несколько раз проплыть из одного конца бассейна в другой, пока не сбил дыхание. Берни был хорошим пловцом. В армии, когда он служил в форте Дике, его даже назначили инструктором по плаванию. В армейском бассейне – правда, за глаза – его называли «еврей-ракета». Если бы в колледже была футбольная команда, а не пародия на нее, он наверняка стал бы в ней капитаном. Джо Кардоун признался как-то Берни, что он очень пригодился бы ему в Принстоне.
   Берни от души рассмеялся, когда Джо сказал ему это. Несмотря на внешний демократизм армейского быта – а он, бесспорно, был лишь внешним, – Бернарду Остерману, потомку Остерманов с Тремонт-авеню в нью-йоркском Бронксе, никогда не приходила в голову мысль о возможности, перешагнув через освященные веками барьеры, очутиться в одном из старейших университетов Новой Англии – Принстоне. Ему не составило бы большого труда поступить туда – он был умен и, как бывший военнослужащий, имел определенные льготы. Однако подобная мысль никогда не приходила ему в голову. Тогда, в 1946-м, он чувствовал бы себя там неуютно. Сейчас, конечно, времена изменились…
   Остерман по лесенке выбрался из бассейна. Хорошо, что они с Лейлой решили на несколько дней съездить в Сэддл-Вэлли. Там можно будет вздохнуть спокойнее, перевести дух… Все почему-то считают, что жизнь на Восточном побережье труднее, чем в Лос-Анджелесе. Но так только кажется, потому что пространство для деятельности там более ограниченно.
   Лос-Анджелес, его Лос-Анджелес с Бербэнком [3 - Бербэнк (англ. Burbank) – один из пригородов Лос-Анджелеса.], Голливудом и Беверли-Хиллз – вот где жизнь поистине безумна. Здесь все продается и все покупается. Каждый стремится быть первым. Гигантский супермаркет с пальмовыми аллеями-проходами, по которым лихорадочно мечутся мужчины и женщины в ярких цветных рубашках и оранжевых слаксах.
   Иногда Берни очень хотелось увидеть здесь кого-нибудь в суконном костюме от «Братьев Брукс», застегнутом на все пуговицы. Не то чтобы он был почитателем строгого стиля в одежде – в сущности, ему было наплевать на то, кто как одевается, – просто порой у него начинало рябить в глазах от этого нескончаемого пестрого потока…
   А может быть, он просто входил в полосу очередного творческого спада, когда все начинает раздражать, даже этот город, ставший ему домом. Хотя это и несправедливо – «супермаркет с пальмовыми проходами» был к нему неизменно благосклонен.
   – Ну как? – обратился Остерман к жене.
   – Очень хорошо. Пожалуй, у тебя даже могут возникнуть проблемы?
   – Что? – Берни снял с вешалки полотенце. – Какие проблемы?
   – Ты слишком глубоко копаешь… Можешь задеть больное место… – Лейла взяла следующую страницу и, заметив усмешку мужа, добавила: – Подожди минуту, я сейчас закончу читать. Возможно, к концу тебе удастся выпутаться…
   Берни Остерман опустился на плетеный стул и, зажмурив глаза, подставил лицо теплым лучам калифорнийского солнца. На губах его по-прежнему играла улыбка. Он знал, что имела в виду жена, и мысль об этом была ему приятна.
   Хотя много лет он пишет сценарии по одному шаблону, но еще не разучился «копать глубоко» – когда действительно этого хотел.
   Бывали моменты, когда желание доказать самому себе, что он может писать так, как много лет назад в Нью-Йорке, возникало в нем с неодолимой силой.
   Да, прекрасное было время, полное дерзновенных замыслов и честолюбивых планов… Вот только ничего, кроме намерений и замыслов, он не имел. Несколько лестных отзывов, написанных такими же начинающими писателями. Его хвалили за «наблюдательность», «проницательность», «психологизм», а однажды даже наградили эпитетом «выдающийся». Конечно, это льстило его самолюбию, но не более того, и потому они с Лейлой очутились здесь, в этом безумном сверкающем городе, и стали охотно, с удовольствием отдавать, вернее – продавать свой талант миру телевидения и кино.
   Но когда-нибудь… когда-нибудь, думал Берни Остерман, все повторится. Какое наслаждение – сидеть за письменным столом и не спешить, не думать ни о гонорарах, ни о неоплаченных счетах! Только писать. Возможно, он совершит большую ошибку, но… для него было важно сознавать, что он еще в силах вернуть все это.
   – Берни!
   – Да?
   – Это прекрасно, милый. Просто замечательно, правда, но ты сам должен понимать, что это не пойдет.
   – Пойдет!
   – Такое они не выпустят.
   – Ну и черт с ними!
   – Нам платят тридцать тысяч за приличную часовую драму, а не за два часа экзорцизма с финалом на кладбище.
   – Это не экзорцизм. Это правдивая история с очень печальным концом, – обиделся Остерман.
   – Ее не купят. Они потребуют внести изменения.
   – Я ничего не буду менять!
   – Решать им. Мы просто не получим оставшиеся пятнадцать тысяч долларов.
   – Дьявол!..
   – Ты же знаешь, что я права.
   Лейла накинула на себя полотенце и нажала на кнопку на подлокотнике шезлонга. Спинка кресла поднялась, и Лейла села прямо.
   – Болтовня! Каждый раз пустая болтовня. В этом сезоне мы дадим что-нибудь значительное. Полемичное очередное вранье.
   – Они расторгнут контракт. Хвалебным отзывом в «Таймс» не станешь расплачиваться за кредиты в Канзасе.
   – К черту!
   – Не горячись. Лучше окунись еще разок. Или поплавай – бассейн большой. – Лейла пристально смотрела на мужа. Он знал, что значит этот взгляд, и, улыбнувшись, тряхнул головой. Улыбка его была печальной.
   – Ладно, тогда правь сама.
   Лейла взяла со стоявшего рядом стола карандаш и желтый блокнот. А Берни поднялся и направился к кромке бассейна.
   – Как ты думаешь, Таннер захочет присоединиться? По-твоему, я могу с ним поговорить?
   Жена отложила карандаш и подняла голову.
   – Не думаю… Джонни ведь не такой, как мы…
   – Не такой, как Джо и Бетти? Дик и Джинни? Не понимаю, чем же он так от нас отличается?
   – Я не стала бы на него давить. Он – репортер. Его называли ястребом, помнишь? «Ястреб Сан-Диего»… У него прочный хребет. Если его сильно согнуть, то, распрямившись, он может очень больно ударить.
   – Он думает так же, как мы… Он точно такой же.
   – И все же послушай меня. Не торопись. Считай это пресловутой женской интуицией, но не спеши… Ты можешь все испортить.
   Остерман нырнул в бассейн и проплыл под водой тридцать шесть футов до противоположного края.
   «Лейла права только наполовину, – думал он. – Конечно, Таннер бескомпромиссный журналист, но он же разумный человек. Он не может не видеть, что творится вокруг. Каждый должен сам позаботиться о себе. Иначе вряд ли удастся жить так, как хочешь, писать, что тебе нравится, и не заботиться о погашении кредитов».
   Берни вынырнул на поверхность и ухватился за бортик бассейна. Отдышавшись, он оттолкнулся от стенки и, сильно работая руками, поплыл к тому месту, где сидела жена.
   – Я загнал тебя в угол.
   – Тебе это никогда не удастся, – спокойно произнесла Лейла, быстро записывая что-то в блокноте. – В моей жизни было время, когда тридцать тысяч долларов казались мне баснословной суммой. «Бруклинский дом Вайнтрауба» не входил в число преуспевающих фирм Манхэттена.
   Она вырвала из блокнота страницу и сунула ее под бутылку из-под пепси-колы.
   – У меня таких проблем не было, – улыбнулся Берни, лежа на воде. – Остерманы – неизвестная ветвь рода Ротшильдов.
   – Я знаю. Твои цвета на скачках – красно-коричневый и ярко-оранжевый.
   – Да, вот еще что! – громко воскликнул Берни, радостно глядя на жену. – Я не говорил тебе? Сегодня утром звонил инструктор из Палм-Спрингс. Двухгодовалые жеребцы, которых мы купили, делают три фарлонга за сорок одну секунду!
   Лейла Остерман опустила блокнот на колени и рассмеялась.
   – Нет, знаешь, это, пожалуй, слишком. А еще хочешь играть в Достоевского!
   – Я понял намек… Что ж, возможно, когда-нибудь…
   – Да-да, конечно. А пока присматривай за кредитами и за своими бешеными жеребцами.
   Остерман фыркнул и поплыл к противоположной стенке бассейна. Он снова подумал о Таннерах… Джон и Элис Таннер… Он называл их имена в Швейцарии. В Цюрихе восприняли это с энтузиазмом.
   Бернард Остерман принял решение. Жену он как-нибудь убедит.
   В эти выходные он обязательно поговорит с Джоном.
 //-- * * * --// 
   Пройдя по узкому коридору своего дома в Джорджтауне, Дэнфорт отпер входную дверь. На крыльце стоял Лоренс Фоссет – сотрудник Центрального разведывательного управления. Он улыбнулся и протянул хозяину руку.
   – Доброе утро, мистер Дэнфорт. Мне звонил из Маклина Эндрюс… Мы с вами уже встречались, но вы, наверное, не помните. А для меня это была большая честь, сэр.
   Дэнфорт внимательно посмотрел на своего собеседника и улыбнулся в ответ. В досье ЦРУ говорилось, что Фоссету сорок семь лет, и Дэнфорт подумал, что выглядит он гораздо моложе. Широкие плечи, мускулистая, крепкая шея, лицо почти без морщин, жесткий ежик светлых волос – все это напомнило Дэнфорту о том, что ему самому скоро стукнет семьдесят.
   – Я, разумеется, помню вас. Проходите, пожалуйста.
   Когда Фоссет шагнул в коридор, его внимание привлекли развешанные на стенах акварели Дега. Он подошел ближе, чтобы рассмотреть их.
   – Прекрасные работы.
   – Да, действительно… Вы разбираетесь в живописи, мистер Фоссет?
   – О нет… Просто восторженный почитатель. Моя жена была художницей. Мы много времени проводили с ней в Лувре.
   Дэнфорт знал, что не следует говорить с Фоссетом о жене. Она была немкой, уроженкой Восточного Берлина. Там ее и убили агенты КГБ.
   – Да, да, конечно… Сюда, пожалуйста. Грувер во дворе. Мы с ним смотрели программу Вудворта.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Поделиться ссылкой на выделенное