Роберт Ладлэм.

Дорога в Омаху

(страница 5 из 52)

скачать книгу бесплатно

   – Не знаю, Вин, – возразил неуверенно Туша. – Ты говорил, что великий юрист из Белого дома, – ну тот, с цветными мелками, – сообщил, будто пять или шесть судей выплакали себе глаза, когда читали заявление этого чертова истца. И что они, мол, устроили настоящее молебствие, – ты ведь так и сказал: «Молебствие», – Вин. И я тогда решил навести кое-какие справки. Оказалось, в том обращении речь шла об обмане, мошенничестве и даже об истреблении и доведении до голодной смерти целых племен в Соединенных Штатах Америки. А теперь выходит, что ты и я и еще вот он, Лапа, умнее всех. Я же на самом-то деле не шибко умный, да и у Лапы котелок не очень-то варит. Неужели кто-нибудь из нас может надеяться переиграть этих мозговитых парней из Верховного суда и превратить то дело в чистое дерьмо? Я, во всяком случае, не верю в то, что нам повезет, и поэтому не вижу никакого смысла во всей нашей возне.
   – А мы и не ищем смысла, дружище, нам надо лишь найти выход из положения, чреватого национальной катастрофой. Вколоти это в свою дырявую башку. А сейчас запомни: человека, грозящего всем нам бедой, зовут Повелителем Грома. И отправь-ка этих мальчиков Голдфарба в Небраску!
 //-- * * * --// 
   – Небраска… Небраска… Небраска… – нараспев, словно читая ветхозаветные псалмы, долдонил в телефонную трубку Хайман Голдфарб.
   Восседая за элегантным письменным столом в своем не менее элегантном кабинете в элегантнейшем отеле Атланты «Фиппс-Плаза», он то возводил очи горе, то поглядывал с любовью на сидевших перед ним мужчину и женщину – стройных, хорошо одетых, средних лет. Впрочем, если придерживаться более точно возрастных показателей, то им обоим давно уже перевалило за сорок, и, следовательно, они были не намного моложе мускулистого загорелого Голдфарба, облаченного в белый полотняный костюм, сидевший как влитой на его внушавшем благоговейный трепет теле атлета.
   – Выходит, я вновь должен посылать своих лучших людей в эту забытую богом Небраску, чтобы выслеживать туман, облако пара, называющее себя Повелителем Грома, вождем уопотами? Ведь именно этого вы хотите? По-видимому, мне следовало бы все же стать раввином, чему я, кстати, и обучался, а не футболистом: гоняя мяч по полю, знаний особых не приобретешь. – Предоставив своему собеседнику на другом конце провода возможность высказаться, Хайман Голдфарб время от времени отнимал со вздохом трубку от уха, пока наконец не решил, что пора положить конец словоизлиянию: – Пожалуйста, выслушайте меня, позвольте мне сэкономить ваши деньги, ладно?.. Благодарю вас. А теперь вот что. Если и есть такой вождь – Повелитель Грома, то он неуловим. Мои люди вовсе не утверждают, что его не существует, поскольку стоило им только упомянуть это имя последним оставшимся в этой злосчастной резервации индейцам, как в ответ простерлось молчание, лишь изредка нарушавшееся перешептыванием на языке уопотами. При этом, как я понял из их рассказов, у них было такое чувство, будто они оказались внезапно в капище, возведенном в первозданных лесных чащобах, где спиртного в избытке и Повелитель Грома воспринимается скорее как миф, нежели как реальная личность.
В общем, это что-то вроде иконы или племенного божества, чье изображение вырезано на тотемном столбе – языческом объекте поклонения. Едва ли речь идет о существе из плоти и крови. Во всяком случае, что касается меня, то я в это не верю… Вы спрашиваете, что я думаю? Вас это интересует?.. Не надо кричать! Если говорить откровенно, мой легковозбудимый друг, то я полагаю, что сей вождь – Повелитель Грома – фигура исключительно символическая, некий образ… Нет, представления о сексе здесь ни при чем… Так вот, этот образ – своеобразное воплощение неких, вне всякого сомнения, благородных устремлений, обусловленных неблагоприятным в целом отношением нашего правительства к индейцам. Вероятно, кучка ученых-юристов из Беркли или Нью-Йоркского университета откопала где-то какие-то документы с целью поставить в неловкое положение нашу судебную систему. Все это – пена, приятель, самая настоящая пена, но сколь блестящая.
   Голдфарб снова отнял трубку от уха и прикрыл глаза. Голос на линии заполнил своим металлическим звучанием весь его кабинет.
   – Что это за разговор?! – ревел незримый собеседник. – Великая страна на пороге национального кризиса, а вы не можете предложить мне ничего разумного! Позвольте же сказать вам, мистер Великий Футболист: человек из Лэнгли, штат Вирджиния, чьими словами лучше не пренебрегать, советует вам разузнать что-нибудь поконкретнее о вожде Повелителе Грома, и к тому же немедля! Хотелось бы добавить также, что из нас никого не тянет назад в Палермо. Надеюсь, вы меня понимаете?
   – Не будем повторяться: к чему тратить попусту время? Будем поддерживать связь. – Консультант ЦРУ опустил с тяжелым вздохом трубку на рычаг, откинулся назад в своем вертящемся кресле и, покачивая головой, обратился к привлекательной паре, сидевшей напротив: – О господи, да при чем тут я? Вы уверены в своей правоте?
   – Я бы не ставила так вопрос, Хайман, – ответила бойко женщина с безукоризненным британским выговором, свидетельствовавшим о том, что в ее семье из поколения в поколение получают дорогое образование. – Нет, мы ни в чем не уверены, как, впрочем, не был бы уверен и любой другой, окажись он на нашем месте. Однако если даже и в самом деле существует вождь по имени Повелитель Грома, то его все равно не найти, что вы и объяснили столь убедительно по телефону этому джентльмену.
   – Но я же использовал ваши собственные формулировки, – уточнил Голдфарб. – Ну а относительно того, что он джентльмен, я весьма сомневаюсь.
   – И, думаю, не без основания, – вступил в разговор мужчина, тоже, судя по всему, англичанин. – Мы придерживались плана «Си». Объявили себя антропологами из Кембриджа, изучающими пусть и немногочисленное, но великое племя, чьи предки были приведены к присяге в верности британской короне Уолтером Рейли в начале семнадцатого века. Если бы действительно существовал такой вождь – Повелитель Грома, то, по логике вещей, он должен был бы потребовать своего признания со стороны британской короны, а заодно и денежного содержания, несомненно, незначительного в те времена, но ныне, учитывая задолженность за огромный период, составившего бы внушительную сумму. Однако он не появился. И, следовательно, его не существует.
   – Зато существует исковое заявление, направленное в Верховный суд, – не успокаивался консультант. – Это сущее безумие!
   – Да, вещь невероятная, – согласился англичанин. – Куда мы отсюда, Хайман? Видать, вы «под прицелом», как имели мы обыкновение говаривать на секретной службе ее величества, хотя я всегда считал, что это довольно банальное выражение, страдающее избыточным мелодраматическим пафосом.
   – И все же, что касается вашего «под прицелом», вы и правы, и нет, – заметил Голдфарб. – История весьма странная и запутанная, а ситуация чрезвычайно опасная. И о чем только думают эти судьи?
   – Осмелюсь высказать свое мнение. Мы знаем истинную цену и судьям, и закону, – заявила женщина. – Безотносительно к этому, милый Хай, – простите меня за то, что я говорю вам это, – человек, с которым вы беседовали по телефону, хоть вы и не считаете его джентльменом, в сущности, прав. Кто бы ни скрывался под маской Повелителя Грома, – а возможно, что это и не один человек, – ключ к разгадке дела в нем или в них.
   – Но, Даффи, по вашему собственному признанию, вы не можете его найти.
   – Не исключено, Хайман, что мы просто недостаточно усердно его искали. Что скажешь, Реджи?
   – Милая девочка, да мы же с тобой облазили все это чертово болото без единого приличного жилья, и все впустую!
   – Это так, дорогой, но был там один тип, который как-то не вписывался в обстановку. Помнишь, я говорила тебе о нем?
   – Ах, это тот неприятный молодой парень, такой мрачный? – отозвался англичанин безразличным тоном.
   – О ком вы? – подался вперед Голдфарб.
   – Он не мрачный, Реджи, а скорее необщительный, – возразила мужчине Даффи. – Выражался он на ломаном английском, но все, что мы ему говорили, понимал. Это было видно по его глазам.
   – Да о ком же вы? – вновь спросил консультант ЦРУ.
   – Об одном индейце-удальце. По-моему, такое определение подходит к нему лучше всего. Ему лет двадцать с небольшим. Он все время делал вид, будто не очень хорошо понимает по-английски, и когда мы задавали ему вопросы, лишь пожимал плечами. Впрочем, вполне вероятно, что знание английского тут ни при чем. Тогда я как-то об этом не подумала, но сейчас мне вдруг пришло в голову: все это возможно потому, что нынешняя молодежь такая неприветливая, ведь верно?
   – Одет он был не вполне прилично, – вмешался Реджиналд. – На нем, кажется, ничего не было, кроме набедренной повязки. В общем, зрелище омерзительное. А когда он влез с грехом пополам на лошадь, то, скажем прямо, обнаружил полное неумение ездить верхом.
   – К чему вы все это? – недоумевал Голдфарб.
   – Он свалился с лошади, – решила уточнить Даффи. – Да, ему явно не хватало сноровки…
   – Стойте, стойте! – Голдфарб налег на стол широкой грудью. – Как я понял, тогда вы не придали особого значения встрече с этим молодым индейцем, но теперь почему-то вспомнили о нем. Не так ли?
   – В свете определенных обстоятельств, милый Хай, я стараюсь ничего не забывать.
   – Вы полагаете, он знал что-то такое, чего не хотел вам рассказать?
   – Это одно из возможных объяснений его поведения.
   – Как вы считаете, смогли бы снова найти его?
   – Конечно! Я запомнила вигвам, из которого он вышел. Жилье это принадлежало ему.
   – Как, они до сих пор обитают в вигвамах?
   – Само собой, Хайман! – ответил Реджиналд. – Они же индейцы. Краснокожие, как вы называете их в своих фильмах.
   – Здесь-то и зарыта собака, – произнес Голдфарб, взяв телефонную трубку и набирая номер. – Вигвам! Да теперь никто же не спит в вигвамах!.. – Выговорившись, он бросил гостям: – Не распаковывайтесь. – И снова переключил внимание на телефон: – Мэнни? Отправляйся к Заступу, а потом на летное поле. Поведешь «Лир» в Небраску.
 //-- * * * --// 
   У входа в большой, нарядно убранный вигвам стоял молодой индейский удалец, совершенно голый, если не считать своеобразной короткой кожаной юбки.
   – Верни мне мою одежду, Мак! – вопил он в отчаянии. – Ты не имеешь права так поступать со мной! Я устал, меня тошнит от всего этого!.. Нас всех тошнит!.. Мы давно уже не живем в грязи и подобных дурацких хибарах и не обжигаем рук, готовя пищу на костре. И пользуемся туалетами, а не бегаем по нужде в эти чертовы чащобы. А раз так, верни эту злосчастную клячу Джеронимо [23 - Джеронимо (ок. 1834—1909) – вождь индейского племени апачей.]!.. Я ненавижу лошадей и не езжу верхом, и никто из нас, слава богу, не ездит! Мы ездим на «шевви» и «Фордах» и на паре старых «Кадиллаков», но никак не на лошадях!.. Мак, ты меня слушаешь? Да ответь же!.. И послушай еще: мы ценим твои деньги и твои добрые намерения, и даже эту идиотскую одежду из костюмерной Голливуда, но дело зашло слишком далеко, разве не ясно?
   – Ты видел фильм, который состряпали они обо мне? – раздался рев из вигвама. – Сукин сын, что играет меня, шепелявит, как никто другой на свете. Никогда не слышал ничего подобного! Право же, ужас какой-то!
   – А разве не ужас участвовать в той безумной шараде, в которую ты вовлек моих соплеменников? Нас уничтожат! Над нами станут смеяться во всех резервациях!
   – Пока что, во всяком случае, над нами не смеются. Хотя твое высказывание по поводу того, что нас, мол, уничтожат, представляется мне любопытным.
   – Подумай только, садовая голова, прошло уже три месяца – три месяца безумия! – и никакого отклика. Носимся повсюду полуголые или в костюмах, расшитых бусами, впивающимися в зад, обжигаем пальцы на кострах, обжигаемся ядовитым плющом в местах, где справляем нужду в кустах.
   – Траншеи всегда составляли неотъемлемую часть воинского быта, парень. И с отсутствием женщин тоже приходится мириться: в армии иначе не бывает.
   – Но мы же не в армии и я не солдат. И хочу лишь получить назад свою одежду…
   – Все изменится со дня на день, сынок, – отозвался из вигвама грубый солдатский голос. – Вот увидишь!
   – Ты сумасшедший, ничего не изменится ни на днях, ни в ближайший месяц или год! Эти старые перечницы в Верховном суде, вероятно, сидят сейчас в своих кабинетах и покатываются с хохоту. Я не смогу теперь работать даже в самых захолустных судах Американского Самоа… Пойми, Мак, из твоей затеи ничего не выйдет! Это был безумный замысел. Допускаю, что он, возможно, и содержал крупицу здравого смысла, но в целом тем не менее производит впечатление нелепой, смехотворной идеи.
   – Вот уже сто двенадцать лет, паренек, как наш добрый народ страдает. Страдает от рук грубого, жестокого, алчного белого человека. И мы должны наконец добиться справедливого воздаяния за эти страдания, а также долгожданной свободы! Потерпим еще немного.
   – Мак, но ты-то какое имеешь ко всему этому отношение?!
   – Это старое солдатское сердце не делит людей на своих и чужих. И верь мне, сынок, я не подведу тебя!
   – Не подведешь? Да плевать хотел я на твои заверения! Лучше верни мне одежду и скажи приставленным следить за мной тем двум идиотам, чтобы они оставили меня в покое!
   – Побольше выдержки, молодой человек! Я запрещаю тебе относиться так к братьям и сестрам – своим соплеменникам…
   – Соплеменникам?! Да ты, Мак, совсем рехнулся: клинический случай, уверяю тебя, мой отважный брат. Существует простейшая юридическая норма, о которой ты, возможно, и не подозреваешь, хотя и должен был все же, черт возьми, знать. Четыре месяца назад, когда заварилась вся эта каша, ты спросил меня, сдал ли я свой адвокатский экзамен, и я ответил тебе, что, разумеется, сдал. Я и сейчас скажу то же самое, но, если бы ты попросил меня предъявить свидетельство, я не смог бы этого сделать. Видишь ли, я не получил официального уведомления из коллегии адвокатов Небраски, и, возможно, ждать-то придется еще месяца два. Это не мешает мне заниматься адвокатской практикой, а вот принимать участие в заседаниях Верховного суда я пока что не имею права.
   – Что?! – вздрогнул вигвам от мощного рыка.
   – В Верховном суде заседают люди занятые, краснокожий брат мой, и за исключением особых случаев, когда четко аргументируется необходимость сделать исключение из правила, неаккредитованный юрист не вправе обращаться туда с петицией в качестве временного поверенного. Я уже говорил тебе об этом. Если бы даже решение было принято в твою пользу, – что, впрочем, столь же маловероятно, как и то, что подобный мне удалой индеец смог бы когда-нибудь научиться ездить верхом, – то и тогда тебя не впустили бы в зал суда.
   Из конусообразного сооружения, покрытого раскрашенными искусственными звериными шкурами, вырвался еще более отчаянный, чем прежде, протяжный вопль, сменившийся укором:
   – Как мог ты предположить такое?
   – Да я здесь ни при чем, Мак. Ты сам во всем виноват. Разве не советовал я тебе официально зарегистрировать своего поверенного? Но ты сказал, что не можешь этого сделать, поскольку он умер, и что позже ты что-нибудь придумаешь, а пока суд да дело, мы, дескать, сославшись на прецедент тысяча восемьсот двадцать шестого года, подадим обращение без указания имени истца.
   – Так прецедент-то откопал ведь ты! – вновь взревел скрытый в причудливом вигваме человек.
   – Совершенно верно, и ты еще благодарил меня за это от всей души. А теперь позволь мне дать тебе совет: откопай своего покойного поверенного и пусть он поучаствует в бумажных баталиях.
   – Но это невозможно! – На этот раз вместо яростного рева прозвучало жалобное мяуканье обескураженного котенка.
   – Почему, интересно?
   – Чем бы смог он теперь помочь нам?
   – Как чем?.. Ах, боже мой, да я же имел в виду не собственно твоего поверенного, покоящегося с миром в могиле, а его бумаги – различные документы, которые удалось ему раздобыть, записи опросов, показания, одним словом, все, что накопилось у него в ходе проведенного им расследования.
   – Ему это не понравилось бы! – Теперь это уже было даже не мяуканье котенка, а мышиный писк.
   – Но он ведь все равно ничего не узнает!.. Пойми, Мак, рано или поздно какой-нибудь столичный клерк этих судей пронюхает, что я новичок, недавно окончивший юридический колледж и проработавший в суде каких-то шесть месяцев, и тогда поднимется страшный шум. Никакая молитва не поможет тебе: бог громовержец судебной империи, всемогущий Рибок поразит тебя молнией за обман. И в еще большей степени – за то, что ты выставил их дураками. И даже если бы один или двое судейских крючков встали вдруг на твою сторону, что, поверь мне, исключено, то проку от этого все равно бы не было. Так что забудь о своей затее, Мак: она провалилась. Верни мне одежду и выпусти отсюда.
   – И куда ты намерен направиться, сынок? – Голос попискивающей мышки-невидимки набрал постепенно силу и, словно пробившись из подземелья, зазвучал крещендо: – Я спрашиваю тебя: куда, паренек?
   – Кто знает? Может, в Американское Самоа – после того, как я получу соответствующее свидетельство из коллегии адвокатов штата Небраска.
   – Никогда не думал, что скажу тебе это, сынок, – снова раздался громоподобный рык из вигвама, – потому что считал тебя стоящим парнем. Я полагал, что ты стоящий товар, а теперь не решился бы отправить тебя на базар.
   – Спасибо за рифму, Мак. А как насчет моей одежонки?
   – Вот она, желтокожий койот! – Искусственная звериная шкура отодвинулась, и из темного проема вылетел сверток с эмблемой «Лиги плюща». [24 - «Лига плюща» – объединение спортивных команд высших учебных заведений северо-восточных штатов США.]
   – Не желтокожий, а краснокожий, Мак, запомни!
   Удалец в набедренной повязке, рванувшись вперед, схватил на лету шорты, рубашку, серые фланелевые брюки и ярко-синий блейзер.
   – Искренне благодарен тебе за это, Мак…
   – Подожди, мальчик, еще успеешь поблагодарить меня: хороший командир никогда не забывает солдат, какими бы никчемными они ни оказались на поле боя. Ты помог мне, о чем я и заявлю на заседании в ставке главного командования. И не забудь оставить свой будущий адрес вечно пьяному дебилу, которого ты зовешь Орлиным Боком!
   – Орлиным Оком, – поправил удалец, заменяя набедренную повязку шортами, и, потянувшись за оксфордской рубашкой, продолжил: – Ты сам снабжал его выпивкой, целыми ящиками. Я никогда не разрешал ему пить так много.
   – Бойся индейца-ханжи, отвергшего племя свое! – возгласил незримый манипулятор племени уопотами.
   – Хватит, Мак! – огрызнулся молодец, засовывая ноги в мокасины производства «Бэлли». Затем, затолкав полосатый галстук в карман и облачившись в свой блейзер, он спохватился: – А где, черт подери, мой товарищ?
   – За восточным пастбищем, в шестидесяти шагах бегущих оленей, если идти направо от высокой сосны августовской совы.
   – Чего шестидесяти? И о какой такой сове ты толкуешь?
   – Ты никогда не блистал смекалкой в полевых условиях. Орлиный Бок сам говорил мне это.
   – Орлиное Око! Он, мой названый дядя, ни разу не просыхал с тех пор, как ты появился тут, и посему не различал ни одного предмета!.. Но где же оно, восточное пастбище?
   – Ориентируйся по солнцу, мальчик: это компас, который никогда тебя не подведет. Но будь осторожен, закопай свое орудие, чтобы не выдал тебя его блеск.
   – Законченный псих! – крикнул молодой удалец из племени уопотами и устремился на запад.
   И тут же издав первобытный боевой рык, из вигвама выскочил здоровый, высокий мужчина. Откинутый резко полог из звериных шкур, заменявший собою дверь, опустился на стену жилища, покрытого тем же материалом. Богатырь во всем блеске праздничного облачения – в индейском головном уборе и в расшитых бисером одеждах из оленьих шкур, приличествующих его высокому положению в племени, зажмурился от яркого солнца и, засунув в рот помятую сигару, принялся яростно ее жевать. Прищуренные глаза на бронзовом, продубленном и прорезанном морщинами лице выдавали его полнейшую растерянность, а возможно, и страх.
   – Проклятье! – изрек сердито Маккензи Хаукинз, обращаясь к самому себе. – Никогда не думал, что мне придется пойти на это!
   Покопавшись в пестрых своих одеяниях из оленьих шкур с вышитой на груди желтой молнией, Хаук извлек наружу радиотелефон:
   – Справочное бюро Бостона?.. Мне нужен домашний телефон Дивероу. Зовут его Сэмом.


   В пятницу вечером, в самом начале массового разъезда из Бостона, Сэмюел Дивероу вел автомобиль по дороге Уолтхэм – Уэстон. Ехал он, как всегда, осмотрительно, словно маневрируя на трехколесном детском велосипеде по полю боя между наползавшими на него со всех сторон танками, задавшимися целью раздавить его. Сегодняшний вечер был хуже обычного. И дело было вовсе не в обилии транспорта: его было столько же, как и обычно, – раздражающе много. В глазах пульсировала мучительная боль, сердце тяжело колотилось, сосало под ложечкой. Из-за всех этих симптомов глубокой депрессии Сэму с трудом удавалось улавливать причудливый ритм двигавшихся в различных направлениях автотранспортных средств. Стараясь по мере сил своих концентрировать внимание на машинах, мчавшихся почти впритирку к нему, он молил бога уберечь его от столкновения. Окно его легковушки было открыто, и он то и дело подавал знаки рукой. Шедший позади грузовик рванул внезапно вперед и задел у машины Сэма зеркало бокового обзора. Тот с вскриком вцепился инстинктивно в визуальное приспособление и с минуту ожидал в ужасе, что руку ему вот-вот оторвет и она исчезнет за капотом.
   О том, что испытал Сэм за этот короткий отрезок времени, лучше всего было сказано у великого французского драматурга, имени которого Сэм никак не мог вспомнить. Он не воспроизвел бы в точности этих слов по-французски, но знал, что они верно передавали его нынешние ощущения… О боже, скорей бы добраться до своей берлоги и, окунувшись в звуки музыки и воскресшие картины былого, переждать кризис!.. Ануй [25 - Ануй Жан (род. 1910) – французский драматург.] – вот оно, имя этого чертового писателя! А та его фраза? Il n’y a rien… [26 - Ничего нет (фр.).]. Что за дьявол, по-английски она производит куда большее впечатление, чем на этом вшивом французском, на котором ему так и не удалось воссоздать ее в полном виде. «Ему не оставалось ничего иного, кроме как закричать», именно так и было это у писателя. В общем-то довольно глупая мысль, подумал Сэм. И тем не менее перед тем, как повернуть на север, к Уэстону, он снова издал крик, едва замечая сидевших в других машинах водителей и их пассажиров, взиравших на него сквозь стекла со столь неотступным вниманием, будто им наконец довелось наблюдать совокупление человека с животным. Замерший вскоре вопль сменила широкая, достойная Альфреда И. Ньюмена ухмылка, появившаяся на устах Дивероу сразу же, как только он нажал на акселератор и позади него столкнулись одновременно три машины.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52

Поделиться ссылкой на выделенное