Дин Кунц.

Мистер Убийца

(страница 3 из 37)

скачать книгу бесплатно

7

Облокотившись о дверной косяк, Марти наблюдает за тем, как Пейдж в детской причесывает девочек. Пятьдесят раз она проводит расческой по волосам каждой из них. Вероятно, ему помогло ритмичное движение расчески или умиротворенность этой домашней сцены, и головная боль прошла.

У Шарлотты волосы золотистые, как у матери, а у Эмили – темно-каштановые, почти черные, как у него. Шарлотта, пока ее причесывают, без умолку что-то тараторит; Эмили же молчит. Выгнув спину и закрыв глаза, она, как кошечка, получает от этого истинное наслаждение.

Их половины в общей детской комнате также контрастны, и это лишний раз свидетельствует о том, что сестры очень разные. Шарлотта любит плакаты, передающие движение: разноцветные воздушные шары на фоне сумерек в пустыне, балерина, исполняющая антраша, бегущие газели. Эмили предпочитает плакаты с видом осенних листьев, вечнозеленых деревьев, запорошенных снегом, морского прибоя, накатывающегося на пустынный берег при серебристом мерцании луны. Покрывало Шарлотты зеленое, красное и желтое; у Эмили покрывало выдержано в бежево-синих тонах. На половине Шарлотты царит беспорядок; Эмили же ценит аккуратность.

Еще одно отличие между ними заключается в выборе любимых животных. На половине Шарлотты на встроенных полках размещается террариум, в котором живет черепаха Фред, а на дне большой банки, покрытом сухими листьями и травой, обитает жук Боб. В клетке живет хомяк Уэйн. Во втором террариуме живет змея по имени Шелдон, за которой денно и нощно наблюдает мышь Уискерс, живущая в клетке. Есть на половине Шарлотты еще один террариум, который занимает ящерица-хамелеон Лоретта. Когда Шарлотте предложили завести котенка или щенка, она ответила отказом.

– Собаки и кошки все время бегают где-то, их невозможно держать в уютном маленьком безопасном доме под своей защитой, – объясняла она.

У Эмили всего один любимец. Его зовут Пиперс. Это камешек размером с маленький лимон, отполированный до блеска водами ручья Сьерра, где она нашла его прошлым летом во время каникул. Она нарисовала на нем два выразительных глаза и сказала следующее:

– Пиперс – самый лучший из всех любимцев. Его не нужно кормить, за ним не нужно убирать. Он всегда со мной. Он очень умный и мудрый, и когда мне грустно или я в бешенстве, я просто изливаю ему свою душу, а он принимает на себя все мои заботы и волнения, и мне уже больше не приходится думать обо всем этом, и я счастлива.

Эмили умела выражать мысли, которые, на первый взгляд, казались совсем детскими, но, если задуматься, оказывались более глубокими и зрелыми, чем можно было ожидать от семилетнего ребенка. Иногда Марти смотрел в ее темные глаза и ему казалось, что ей не семь, а все четыреста лет. Хотелось, чтобы она поскорее подросла и он увидел, какой она стала интересной и неординарной девушкой.

Покончив с причесыванием волос, девочки забрались в свои кровати. Пейдж, подоткнув одеяла, поцеловала их и пожелала добрых снов.

– Не позволяйте клопам кусать вас, – бросила она Эмили, зная, что эта шутка обязательно вызовет хихиканье.

Пейдж вышла из комнаты, а Марти придвинул стул, стоящий обычно у стены, к кроватям Шарлотты и Эмили.

Он выключил свет, оставив только небольшую лампу для чтения, работающую от батареек и освещающую его тетрадь, и лампу в виде Микки Мауса, которая включалась в стенную розетку на уровне пола. Он сел на стул, положил перед собой тетрадь и стал ждать тишины. Но не просто тишины, а тишины, наполненной благоговейным ожиданием, как это бывает в театре в момент, когда поднимается занавес.

Наконец нужная атмосфера установилась.

Это были самые счастливые минуты в ежедневной рутине Марти. Время сказок. Не важно, чем был наполнен день, он всегда ждал именно этого момента.

Он сочинял сказки и записывал их в специальную тетрадь, озаглавленную «Рассказы для Шарлотты и Эмили». Может быть, он даже опубликует их когда-нибудь. А может, и нет. Здесь каждое слово посвящалось дочерям, и им было решать, может ли еще кто-нибудь, кроме них, прочитать его сказки.

Сегодня вечером он начинает читать новую сказку в стихах. Он будет читать ее вплоть до Рождества, и даже дольше. Быть может, она будет удачной, и это поможет ему забыть неприятный эпизод, выбивший его из колеи.

 
Благодарение, к счастью, прошло.
Мы ели индейку и пили вино.
 

– Смотри, а ведь они рифмуются! – с восторгом воскликнула Шарлотта.

– Ш-ш-ш, – остановила ее Эмили.

Правил, регламентирующих отведенное на чтение сказки время, было немного, но они были строгими, и одно из них предписывало девочкам не прерывать рассказчика на полуслове или, если это были стихи, на середине строфы. Правила поощряли их желание повторить прочитанное, разрешали реагировать на него, но и рассказчик должен был пользоваться подобающим уважением.

Он начал снова:

 
Благодарение, к счастью, прошло[1]1
  Здесь и далее перевод стихотворений Н. Ораф.


[Закрыть]
.
Мы ели индейку и пили вино.
Салат и картофель, цыплят и котлеты,
Бисквиты, торты, пирожки и конфеты —
Все, не жалея наш бедный живот,
Мы отправляли пригоршнями в рот.
И столько мы съели колбас и грудинки,
Что даже уже не влезаем в ботинки.
 

Девочки хихикали как раз в тех местах, где он этого ожидал, и Марти с трудом удерживался от того, чтобы повернуться и посмотреть, понравились ли стихи Пейдж, ведь она тоже слышит их впервые. Но Марти знал, что автор, который в предвкушении аплодисментов не может дочитать свое произведение до конца, не достоин похвалы. Он знал, что успех может принести только несгибаемая вера в него, не важно, была ли она притворной или настоящей.

 
Но на пороге стоит новый праздник,
Это не День Всех Святых и не Пасха.
Дня веселей не найдешь в целом свете,
Мы дарим подарки и взрослым, и детям.
Что же за праздник, чье время пришло?
Ну, подскажите же мне…
 

– Рождество! – в рифму произнесли Шарлотта и Эмили, и эта их немедленная реакция подтвердила, что его чары подействовали.

 
Гирлянды и свечи достанем мы с полки,
В гостиной поставим огромную елку,
Повесим шары, мишуру и хлопушки
И, чтобы никто не задел их макушкой,
Под потолок, туда, где видней,
Много красивых цветных фонарей.
Мелкой щебенкой присыпем дорогу,
Чтоб Санта-Клаус не вывихнул ногу,
Не поскользнулся во время пути,
Прямо до нас смог спокойно дойти.
 

Он посмотрел на девочек. Казалось, их лица сияют. Не сговариваясь, они в один голос попросили:

– Продолжай! Продолжай!

Боже, как ему это нравилось. Ему нравились они.

И если рай все-таки существует, то он сейчас здесь, в этой комнате.

 
О боже, какое известье пришло!
Боюсь, нам испортили все Рождество.
На бедного Санту злодеи напали,
В рот сунули кляп и руки связали,
Похитили сани, мешок отобрали,
Кредитную карточку Санты украли,
И скоро счета его опустошат,
А помощь окажет им злой банкомат.
 

– О, – произнесла Шарлотта, залезая под одеяло, – это становится страшным.

– Конечно. Ведь это написал папа, – ответила Эмили.

– Что, будет очень страшно? – спросила Шарлотта, натягивая одеяло до подбородка.

– Ты в носках? – спросил Марти. У Шарлотты мерзли ноги, и она обычно надевала на ночь носки.

– Носки? – спросила она. – Да. А что?

Марти наклонился вперед и, понизив голос до шепота, сказал:

– Эта сказка будет продолжаться до самого Рождества, и вы еще не раз напугаетесь до смерти. – И он скорчил страшную гримасу. Шарлотта натянула одеяло до носа. Эмили хихикнула и потребовала:

– Папа, давай дальше.

 
Откуда-то сверху, от самого солнца,
Несется серебряный звон колокольцев.
Зигзагами мчится оленья упряжка,
Как будто летать разучились, бедняжки,
И правит санями, насколько мне видно,
Возница ужасно зловещего вида.
Вместо улыбки – оскаленный рот,
Если он – Санта, то Санта не тот.
Слышится хохот, и гогот, и вой,
Он машет руками, он брызжет слюной
И, в довершенье всего беспорядка,
Мелко трясется, как будто в припадке.
(Если приметы вам встретятся эти,
Срочно звоните в полицию, дети!)
 

– О боже, – выдохнула Шарлотта, натянув одеяло почти до глаз. Она говорила, что не любит страшных историй, однако, если в сказке не было ничего пугающего, она первая же и жаловалась на это.

– Итак, кто же это? – спросила Эмили. – Кто же все-таки связал Санта-Клауса, ограбил его и укатил в его санках?

 
Прячась под маскою доброго брата,
Близнец Санта-Клауса едет к ребятам.
Этот мошенник и злобный проказник
Хочет испортить рождественский праздник.
Мамы, смотрите, чтоб к вам не проник
Доброго Санты ужасный двойник.
Крепче заприте и выход, и вход
И не забудьте заткнуть дымоход.
 

– У-ух! – вскрикнула Шарлотта и с головой скрылась под одеялом. Эмили спросила:

– Почему двойник Санта-Клауса такой злой?

– У него, наверное, было трудное детство, – ответил Марти.

– А может, это у него врожденное? – проговорила Шарлотта из-под одеяла.

– Разве люди могут рождаться плохими? – удивилась Эмили. И, не дожидаясь ответа Марти, она ответила: – Да, конечно же, могут. Некоторые ведь рождаются хорошими, как ты и мама, поэтому кто-то должен рождаться плохим.

Марти упивался реакцией девочек на его стихи. Как писатель, Марти собирал и записывал слова девочек, ритм их речи, выражения. Он берег эти записи до того дня, когда они ему могут понадобиться для какой-нибудь сцены в романе. Он предполагал, что использовать своих детей в корыстных целях было не очень этично, но ничего не мог с собой поделать. Его первоочередным долгом отца было сохранить все это в памяти, потому что он знал, что наступит время и эти воспоминания будут тем единственным, что у него останется от их детства, а он хотел помнить все, до мельчайших подробностей. Очень четко. Хорошее и плохое. Простые моменты и важные события. Он не хотел растерять ни одной детали, так как все было очень дорого ему. Эмили спросила:

– У двойника Санта-Клауса есть имя?

– Да, – ответил Марти. – У него есть имя, но вам придется подождать до следующего раза, чтобы узнать его. А на сегодня хватит.

Шарлотта высунула голову из-под одеяла и вместе с Эмили стала просить Марти повторить первую часть сказки, как он и надеялся. Даже после второго прочтения девочки еще не смогут угомониться и заснуть. Они попросят его почитать в третий раз, и он согласится, так как знает, что к этому времени они уже будут знать текст наизусть и вскоре успокоятся. Позже, к концу третьего чтения, они либо будут уже крепко спать, либо будут настолько сонными, что вот-вот заснут.

Начав читать сказку сначала, Марти услышал, как Пейдж повернулась и пошла к лестнице. Она будет ждать его в гостиной. В камине, скорее всего, будут потрескивать поленья, а на столе стоять бутылка красного вина и какая-нибудь снедь, и они, уютно устроившись на софе, будут делиться друг с другом событиями дня.

Каждые пять минут этого вечернего времени, сейчас и позже, для Марти интереснее любого кругосветного путешествия. Он был неисправимым домоседом. Прелести семейного очага прельщали его больше загадочных песков Египта, блеска Парижа и тайн Дальнего Востока, вместе взятых.

Подмигнув девочкам и вновь начав чтение сказки, он на какое-то время забыл, что случилось с ним днем в его кабинете, и о том, что на святость и нерушимость его жилища кто-то покушался.

8

В «Блу лайф лаундж» на стул рядом с киллером опускается женщина. Она не так красива, как танцовщица, но достаточно привлекательна для его целей. На ней рыжие джинсы и плотно облегающая тело красная майка. Он принял бы ее за очередную посетительницу, если бы не знал этот тип женщин – низкопробная Венера с задатками врожденного бухгалтера.

Они ведут беседу, наклонившись друг к другу, чтобы перекричать оркестр. Вскоре их головы почти смыкаются. Ее зовут Хитер, или она сама себя так называет. У нее холодное мятное дыхание.

Когда танцовщицы уходят, а оркестр смолкает, Хитер убеждается в том, что он не из отдела полиции, занимающегося борьбой с проституцией, и становится смелее. Она знает, что ему нужно, у нее есть то, что ему нужно, и она дает ему понять, что товар есть, дело за покупателем.

Хитер сообщает ему, что через дорогу от «Блу лайф лаундж» есть мотель, где можно снять номер на условиях почасовой оплаты. Его это не удивляет, он знает, что законы страсти и экономики так же непреложны, как и законы природы.

Она надевает дубленую куртку, и они выходят в холодную ночь. Ее прохладное мятное дыхание на звенящем морозе превращается в пар. Они проходят автостоянку и пересекают дорогу, держась за руки, как влюбленные школьники.

Когда он получит от нее то, что хочет, и это не утолит его жаркой страсти, Хитер узнает ту эмоциональную схему, которая хорошо знакома киллеру: желание приводит к крушению надежды, это, в свою очередь, вызывает гнев, гнев перерастает в ненависть, а ненависть порождает насилие, которое иногда успокаивает.

Небо – сплошной массив чистого хрусталя. Деревья голы и сухи. Конец ноября. Траурно завывает ветер, проносясь через огромные пространства прерий по пути в город. А насилие иногда успокаивает.

Позже, еще не раз удовлетворив с Хитер свою похоть, он сделал передышку. Только сейчас он заметил убогость номера, в котором находится. Эта убогость была невыносимым напоминанием о его пустой и беспорядочной жизни. Его сиюминутное желание удовлетворено, но его стремление к другим радостям жизни, к жизни, наполненной целью и значением, неистребимо.

Теперь наглая молодая женщина, на которой он до сих пор лежит, кажется ему безобразной и даже омерзительной. Одно воспоминание о близости с ней теперь заставляет его содрогнуться. Она не сможет дать ему то, в чем он нуждается. Находясь на задворках жизни, продавая свое тело, она сама является парией, и поэтому для него она раздражающий символ его собственного отчуждения.

Сильный удар кулаком в лицо застал ее врасплох. Удар буквально оглушил ее, и она обмякла, почти потеряв сознание. Схватив ее за горло и приложив всю имеющуюся у него силу, он душит ее.

Их борьба безмолвна. Последовавшее за ударом сильное сжатие горла и сокращение потока крови в мозг через сонную артерию делает сопротивление невозможным.

Он волнуется, чтобы не наделать шума и не привлечь внимания постояльцев мотеля. Но минимум шума необходим ему еще и потому, что тихое убийство более персонально и интимно, оно приносит ему большее удовлетворение.

Она умирает так беззвучно, что это напоминает ему фильмы о природе, в которых пауки и богомолы убивают своих самцов после первого и единственного акта совокупления, и все это делается в полном молчании, без единого звука как со стороны нападающего, так и со стороны жертвы. Смерть Хитер ознаменована хладнокровным расчетливым и торжественным ритуалом, сходным с традиционным варварством этих насекомых.

Несколькими минутами позже он принял душ, оделся, вышел из мотеля, пересек улицу и у «Блу лайф лаундж» сел в свою машину. Ему нужно работать. Его послали в Канзас-Сити не для того, чтобы убить проститутку по имени Хитер. Она нужна была ему для того, чтобы расслабиться. Теперь его ждут другие жертвы, и он может уделить им достаточно внимания.

9

В кабинете Марти, освещенном настольной лампой, у письменного стола стояла Пейдж и слушала диктофон с записанными на него двумя непонятными словами, которые ее муж произносил голосом, модулирующим от грустного шепота до гневного ворчания.

Через две минуты она больше не могла вынести этого. Голос мужа был одновременно знакомым и чужим, что было еще хуже, чем если бы она вообще его не узнала.

Она выключила диктофон.

Вспомнив, что в правой руке у нее бокал с красным вином, она сделала слишком большой глоток. Это было хорошее калифорнийское каберне, заслуживающее того, чтобы его потягивали потихоньку, смакуя, но Пейдж вдруг стал больше интересовать эффект от вина, а не его вкус.

Стоя по другую сторону стола, Марти сказал:

– Это будет продолжаться еще пять минут. Всего семь минут. После того, как это произошло, я просмотрел свою медицинскую карту. – И Марти показал в сторону книжных полок.

Пейдж не желала слушать, что он собирался ей сказать. Не хотела думать о существовании какой-либо серьезной болезни.

Она была уверена, что не сможет вынести потери любимого человека. Ее отношение ко всему этому было особым, так как она была детским психологом, занимающимся частной практикой и проводящим бесплатные занятия в группах психологического здоровья детей. Она проконсультировала не один десяток детей, как справиться с горем и продолжать жить после смерти дорогого им человека.

Марти, обогнув письменный стол и подойдя к Пейдж с пустым стаканом в руке, сказал:

– Провалы памяти могут означать симптомы нескольких заболеваний. Это может быть ранней стадией болезни Альцгеймера. Думаю, однако, что ее можно сразу исключить. Дело в том, что если у меня в тридцать три года болезнь Альцгеймера, то я, выходит, самый молодой за последнее десятилетие пациент.

Он поставил бокал на стол и, подойдя к окну, стал через щели в ставнях рассматривать ночную улицу.

Пейдж ошеломило то, каким он вдруг стал уязвимым и незащищенным. Почти двухметрового роста, весом в девяносто килограммов, всегда добродушный и жизнерадостный, Марти был для нее образцом стабильности, сравнимым разве что с незыблемостью гор и океанов. Сейчас же он был хрупким, как тонкое оконное стекло.

Стоя спиной к Пейдж, все еще глядя в окно, он произнес:

– Это могло быть следствием небольшого инсульта.

– Нет, – произнесла Пейдж.

– Но, скорее всего, причиной может быть опухоль мозга.

Пейдж подняла свой бокал. Он был пуст. Она и не заметила, как выпила все вино. Небольшой провал памяти у нее самой.

Поставив бокал на письменный стол рядом с ненавистным диктофоном, она подошла к Марти и обняла его за плечи.

Когда он повернулся, Пейдж поцеловала его легко, мимолетно, потом положила ему на грудь голову и крепко сжала его в своих объятиях. Марти тоже обнял ее за талию. Это он научил Пейдж таким нежностям, и с годами она поняла, что они так же необходимы для здоровой полноценной жизни, как еда, питье, сон.

Когда Пейдж припомнила, что он систематически проверяет замки на окнах и даже застала его за этим занятием, она своим хмурым видом и двумя словами «ну же?» настояла на том, чтобы он от нее ничего не скрывал. Теперь она жалела, что услышала правду.

Пейдж подняла глаза и встретилась с Марти взглядом. Все еще обнимая его, она сказала:

– Может быть, ты попусту волнуешься.

– Нет, вряд ли. Это неспроста.

– Я имею в виду, ничего такого, что может быть связано со здоровьем.

Он печально улыбнулся:

– Хорошо иметь дома психолога. Это успокаивает.

– Может быть, это как-то связано с психикой.

– Не очень-то утешительно знать, что ты просто шизик.

– Ты не шизик, у тебя стресс.

– О да, конечно же, стресс. Любимая болезнь двадцатого века, вожделенная мечта бездельников, представляющих ложные справки о своей нетрудоспособности, уважительная причина для политиков, пытающихся объяснить, почему их застали в мотеле вдрызг пьяными в компании с голыми девицами школьного возраста…

Пейдж выпустила его из своих объятий и в гневе отвернулась. Она злилась не конкретно на Марти, а скорее на бога или судьбу или на еще какие-то силы, которые вот так, вдруг, принесли бурные потоки в плавно и размеренно текущую реку их жизни.

Она пошла было к письменному столу за своим бокалом, но вспомнила, что он пуст, и снова повернулась к Марти.

– Ну хорошо… если отбросить тот случай с болезнью Шарлотты… признайся, ведь у тебя бывали стрессы. Может быть, ты просто неспокойный человек. В последнее время у тебя возникали какие-то затруднительные обстоятельства, тебя что-то гнетет?

– Меня? Что-то гнетет? – удивленно спросил он.

– Тебя поджимают сроки со сдачей последней книги?

– У меня впереди еще три месяца, а мне, я думаю, понадобится всего месяц, чтобы закончить ее.

– Все эти ожидания большого успеха, начала новой карьеры… Ведь твой издатель, литературный агент и прочие заинтересованные лица смотрят теперь на тебя совсем другими глазами.

Два его последних романа недавно были переизданы, правда, в мягкой обложке, и попали в список бестселлеров газеты «Нью-Йорк таймс», на восемь недель каждый. У него еще не было бестселлера в твердом переплете, но это обязательно должно случиться с выходом его нового романа в январе.

Внезапный повышенный спрос на его книги радовал его, но не очень. Конечно, Марти мечтал о большой аудитории, о большем количестве читателей. Но он был убежден, что нельзя штамповать книги в угоду спросу, ведь так его романы могут потерять присущую им оригинальность и свежесть. Опасаясь этого, он в последнее время стал относиться к своей работе еще щепетильнее, хотя и знал, что и так суровее его самого критика не найти. Ведь он, прежде чем сдать рукопись, перечитывал каждую ее страницу по двадцать, а то и по тридцать раз.

– И потом еще этот журнал «Пипл», – продолжала Пейдж.

– Это на меня никак не повлияло. С ним уже давно покончено.

Несколько недель тому назад им нанес визит корреспондент этого журнала. Двумя днями позже пришел фотограф и десять часов кряду занимался съемкой. Марти не возражал. Он оставался самим собой. Ему нравились они, им нравился он, хотя поначалу он отчаянно этому сопротивлялся и отвечал решительным отказом на просьбы своего редактора попозировать фотографу.

Установив столь теплые и дружеские отношения с коллективом журнала, Марти не сомневался, что статья будет хвалебной. Но даже хорошая реклама заставляла его иногда чувствовать себя не в своей тарелке. Для Марти были важны сами книги, а не те, кто их писал. Он не хотел быть, как он сам говорил, «Мадонной детективного жанра, позирующим в библиотеке в чем мать родила со змеей в зубах. И все это лишь для того, чтобы привлечь внимание публики и поднять спрос на мои книги».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

Поделиться ссылкой на выделенное