Джон Кристофер.

Белые горы

(страница 2 из 9)

скачать книгу бесплатно

   – Ничего, конечно, не важно, но как человек может найти ничего? Где искать его? Говорю тебе, если бы я сумел найти ничего, то был бы не королем, а императором. Кто живет в доме в этот день и час?
   Я понял, что он говорит о доме вагрантов.
   – Только один, – сказал я. – Не знаю его имени.
   – Его имя будет Звезда. А твое?
   – Уилл Паркер.
   – Уилл – хорошее имя. Чем торгует твой отец? Ты слишком хорошо одет, Уилл, чтобы быть сыном простого работника.
   – Он держит мельницу.
   – И ноша его тяжела: я ни о ком не забочусь, но и обо мне никто не заботится… у тебя много друзей, Уилл?
   – Нет, немного.
   – Хороший ответ. Тот, кто заявляет, что у него много друзей, говорит, что у него их нет.
   Повинуясь внезапному порыву, удивившему меня самого, я сказал:
   – В сущности, у меня нет ни одного. Был один, но месяц назад ему надели шапку.
   Он остановился, я тоже. Мы находились у окраины деревни, напротив дома вдовы Инголд. Вагрант пристально посмотрел на меня.
   – Нет важного дела и нет друга. И разговаривает с вагрантами. Сколько же тебе лет, Уилл?
   – Тринадцать.
   – Ты мал ростом. Значит, на будущий год тебе наденут шапку?
   – Да.
   Я видел, что вдова Инголд смотрит на нас из-за занавески. Вагрант бросил взгляд в ее окно и вдруг начал нелепо приплясывать посреди улицы. Хриплым голосом он запел:

     Под зеленым деревом
     Летом хорошо лежать,
     Под приятным ветерком
     Вместе с птичкой распевать.

   И всю остальную часть пути до дома вагрантов он нес чепуху, и я был рад расстаться с ним.
   Мой интерес к вагрантам был замечен, и вечером отец отругал меня за это. Иногда он бывал строг, но вообще-то отличался добротой; просто он видел мир только в черном и белом, и ему трудно было проявить терпение, если он считал, что имеет дело с глупостью. Он не видел смысла в том, что мальчишка бродит вокруг дома вагрантов; конечно, о них нужно заботиться, давать им пищу и убежище, но и все. Меня сегодня видели с вновь прибывшим, который кажется еще глупее остальных. Это плохо, и злые языки уже начали работать. Он надеялся, что больше ни о чем подобном не услышит. Я ни под каким предлогом не должен ходить в дом вагрантов. Понятно?
   Я сказал, что понял. Я понял также: в этом было нечто большее, чем просто недовольство из-за разговоров. Отец слушал новости о других деревнях и городе, но к сплетням и пересудам относился с презрением.
   Я подумал, не скрывается ли за его отношением нечто иное, худшее. У него был старший брат, ставший вагрантом; об этом у нас никогда не говорили, но Джек уже давно рассказал мне.
Говорили, что такая слабость передается по наследству, и, может, отец считал мой интерес к вагрантам плохим предзнаменованием перед надеванием шапки в следующем году. Это было нелогично, но ведь человек, нетерпимый к глупости, может иметь свои слабости.
   Вспомнив, как странно вел себя новый вагрант в присутствии других, я решил выполнить приказ отца и несколько дней держался в стороне от их дома. Дважды я видел человека, назвавшегося Озимандиасом, он разговаривал сам с собой на улице и кривлялся, и я прятался от него. Но на третий день я пошел в школу. Не задами, вдоль берега реки, а по улице, мимо церкви и мимо дома вагрантов. Там никого не было, но когда в середине дня я возвращался, то увидел идущего навстречу Озимандиаса. Я ускорил шаг, и мы сошлись на перекрестке.
   Он сказал:
   – Здравствуй, Уилл! Я не видел тебя много дней. Что у вас случилось, мальчик? Чума? Или простуда?
   Он заинтересовал, даже зачаровал меня, и я понимал, что пришел сюда не случайно, а в надежде увидеться с ним. Я сознавал это, но в то же время понимал: мне следует держаться от него подальше. Поблизости никого не было, но другие дети, возвращающиеся из школы, могли увидеть нас, да и на другой стороне улицы стояли знавшие меня люди.
   – Я был занят эти дни, – сказал я и приготовился уходить.
   Он взял меня за руку.
   – Что случилось, Уилл? Тот, у кого нет друзей, может ходить куда угодно и уделить несколько минут для разговора.
   – Я должен идти, – сказал я. – Меня ждет обед.
   Я отвернулся. После недолгой паузы он убрал руку.
   – Тогда иди, Уилл. Хоть не одним хлебом жив человек, но хлеб ему тоже нужен.
   Тон у него был веселый, но в нем слышалось еще что-то. Разочарование? Я пошел, но, пройдя несколько шагов, оглянулся. Он смотрел мне вслед.
   Я сказал, негромко и запинаясь:
   – Вы выходите в поля?
   – Когда светит солнце.
   – Дальше по дороге, где мы впервые встретились, есть старые развалины, справа; там у меня убежище, вдали, около кустов. Вход через обвалившуюся арку. Там увидите красный камень, похожий на стул.
   Он мягко сказал:
   – Я слышу, Уилл. Ты проводишь там много времени?
   – Обычно иду туда после школы.
   Он кивнул:
   – Так и делай.
   Внезапно взгляд его устремился к небу, он поднял руки над головой и закричал:
   – И в тот год пришел пророк Джим, а с ним войско ангелов на белых лошадях; они подняли облачную пыль, а искры от их копыт подожгли хлеб в полях и зло в человеческих сердцах. Так говорит Озимандиас… Селах! Селах! Селах!
   Показались другие дети. Я оставил его и заторопился домой. Я слышал его крик, пока не миновал церковь.
   Я шел мимо школы к убежищу со смешанными чувствами ожидания и тревоги. Отец сказал, что надеется больше не услышать о том, что я общаюсь с вагрантами, и прямо запретил мне ходить в их дом. Я исполнил вторую часть его требований и предпринял меры, чтобы выполнить первую. Но у меня не было сомнений, что мое теперешнее поведение он воспримет как открытое неповиновение. И ради чего? Ради разговора с человеком, чьи слова представляли собой странную смесь смысла и бессмыслицы, причем бессмыслица явно преобладала. Не стоило.
   И все же, вспоминая проницательные голубые глаза под спутанной массой рыжих волос, я не мог не почувствовать: за этим скрывается нечто такое, что заставляет меня рисковать. По пути к развалинам я внимательно осматривался и позвал, только когда приблизился к убежищу. Но там никого не было. И еще долго никто не появлялся. Я уже начал думать, что он не придет, мозг его слаб, он не понял мои слова или забыл о них, когда услышал стук посоха. Выглянув, я увидел Озимандиаса. Он был менее чем в десяти ярдах от входа. Он не пел и не говорил, а двигался молча, почти украдкой.
   Меня охватил новый страх. Рассказывали, что когда-то давно один вагрант убил детей во множестве деревень, прежде чем его поймали и повесили. Правда ли это? Может, и этот такой же? Я пригласил его, не сказав никому ни слова, а крик о помощи отсюда до деревни не долетит. Я замер у стены убежища, собираясь пробежать мимо него и оказаться в сравнительной безопасности снаружи.
   Но первый же взгляд на него успокоил меня. У него было доброе лицо. Безумец или нет, но этому человеку можно было верить. Он сказал:
   – Вот я и нашел тебя, Уилл. – Одобрительно осмотрелся. – Хорошее местечко.
   – Его устроил мой брат Джек. У него руки лучше моих.
   – Тот, кому этим летом надели шапку?
   – Да.
   – Ты видел это? – Я кивнул. – Как он с тех пор?
   – Хорошо, но он стал совсем другим.
   – Стал мужчиной.
   – Не только.
   – Расскажи мне.
   Я колебался, но его голос и лицо внушали доверие. Я понял также, что он говорит естественно и разумно, без странных слов и архаических фраз, которые он употреблял раньше. Я начал рассказывать, сначала несвязно, потом все более легко, о том, что говорил Джек, и о моих последующих размышлениях. Он слушал, иногда кивал, но не прерывал.
   Когда я кончил, он сказал:
   – Скажи мне, Уилл, что ты думаешь о треножниках?
   Я задумчиво ответил:
   – Не знаю. Я привык к ним… и боюсь, а теперь… У меня много вопросов.
   – Ты задавал их старшим?
   – Что это дало бы? Никто не говорит о треножниках. Об этом узнаешь еще ребенком.
   – Хочешь, я отвечу тебе? Такие, как я, могут ответить.
   Я теперь был уверен в одном и выпалил:
   – Вы не вагрант.
   Он улыбнулся.
   – Смотря как ты понимаешь это слово. Как видишь, я хожу с места на место. И веду себя странно.
   – Чтобы обмануть людей, а не потому, что вы иначе не можете. Ваш мозг не изменен.
   – Да. Так, как мозг вагрантов или же твоего брата Джека.
   – Но ведь на вас надели шапку!
   Он коснулся металлической сетки в путанице рыжих волос.
   – Согласен. Но не треножники. Люди – свободные люди.
   Изумленный, я пробормотал:
   – Не понимаю…
   – Ты и не можешь понимать. Но слушай, и я расскажу тебе. Сначала треножники. Ты знаешь, кто они? – Я покачал головой, и он продолжал: – И мы не знаем точно. Есть две версии. По одной – это машины, сделанные людьми, но восставшие и покорившие людей.
   – В старые дни? В дни гигантских кораблей и больших городов?
   – Да. Мне трудно поверить в это, потому что я не понимаю, как люди могли дать машине разум. Другая версия – они пришли не из нашего мира, а из другого.
   – Другой мир?
   Я снова оказался в тупике. Он сказал:
   – Вам ничего не говорят в школе о звездах? Вторая версия кажется мне правдоподобнее. Ты не знаешь, что эти звезды в ночи – сотни и тысячи звезд – это солнца, подобные нашему; вокруг многих из них, как и вокруг нашего Солнца, вращаются планеты.
   Я был смущен, голова моя закружилась от этой мысли.
   – Это правда? – спросил я.
   – Правда. И, может быть, треножники пришли с одной из таких планет. Может быть, треножники – это только машины, в которых находятся живые существа. Но мы не видели того, что внутри треножника, и поэтому не знаем.
   – А шапки?
   – Это средство, при помощи которого держат в послушании людей.
   Вначале мысль эта казалась невероятной. Позже казалось невероятным, как я не видел всего этого раньше. Но всю мою жизнь надевание шапок воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Все взрослые носили шапки и были удовлетворены этим. Это был признак взрослости, а сама церемония проходила торжественно и связывалась с праздником и пиром. Хотя некоторые испытывали боль и становились вагрантами, но все дети с нетерпением ждали этого дня. Только позже, когда до церемонии оставались лишь месяцы, возникали сомнения; но эти сомнения рассасывались от уверенности взрослых. У Джека тоже были сомнения, но после того как ему надели шапку, они исчезли.
   Я сказал:
   – Шапки заставляют людей думать так, как нужно треножникам?
   – Они контролируют мозг. Но мы не знаем, как и до каких пределов. Ты знаешь, что металл соединяется с телом и его невозможно удалить. Похоже, когда надевают шапку, дают какой-то общий приказ. Позже могут отдаваться особые приказы необходимым людям.
   – А как же вагранты?
   – И об этом мы можем только догадываться. Может, мозг у некоторых слишком слаб, не выдерживает напряжения. А может, наоборот, – слишком силен и борется против порабощения, пока не выходит из строя.
   Я подумал об этом и задрожал. Голос внутри головы, от которого нельзя убежать и от которого не спрячешься. Гнев вспыхнул во мне, не только из-за вагрантов, но и из-за всех остальных – моих родителей и Джека…
   – Вы говорили о свободных людях, – сказал я. – Значит, треножники правят не всей Землей?
   – Почти всей. Нет земель, где бы их не было, если ты это имеешь в виду. Когда они пришли впервые – или когда они восстали, – происходили ужасные вещи. Города уничтожались, как муравейники, миллионы и миллионы людей были убиты или умерли от голода.
   Миллионы… Я пытался представить себе это, но не мог. В нашей деревне, которая считалась немаленькой, было около четырехсот человек. В городе Винчестере и вокруг него жило около тридцати тысяч. Я покачал головой.
   Он продолжал:
   – Тем, кто остался, треножники надели шапки, и теперь они уже слушали и служили треножникам и помогали убивать или пленять других людей. И в течение одного поколения мир стал таким, как сейчас. Но по крайней мере в одном месте несколько человек спаслись. Далеко на юге, за морем, есть высокие горы, на них круглый год лежит снег. Треножники держатся низин: может быть, там им двигаться легче, а может быть, им не подходит разреженный воздух. А в горах есть места, где свободные люди могут обороняться от людей в шапках, живущих в окружающих долинах. Мы даже отбираем у них пищу.
   – «Мы»? Значит, вы пришли оттуда? – Он кивнул. – Но ведь на вас шапка.
   – Взята у мертвеца. Я побрил голову, и ее подогнали под форму моего черепа. Когда волосы отросли, ее трудно стало отличить от настоящей. Но она не отдает приказов.
   – И вы можете бродить, как вагрант, и никто не подозревает вас. Но зачем? С какой целью?
   – Частично, чтобы узнавать новости и рассказывать, что увидел. Но есть более важная вещь. Я пришел за тобой.
   – За мной? – удивился я.
   – За тобой и такими, как ты. Кто еще без шапки, но уже достаточно вырос, чтобы задавать вопросы и понимать ответы. И совершить длинное, а может, и опасное путешествие.
   – На юг?
   – На юг. К Белым горам. К трудовой жизни, которая ждет в конце пути. К свободе. Ну?
   – Вы возьмете меня туда?
   – Нет. Я не готов еще. К тому же это и более опасно. Мальчик, путешествующий в одиночку, – обычный беглец, но если он идет с вагрантом… Тебе придется идти одному. Если ты решишься.
   – Море, – сказал я, – как я его пересеку?
   Он посмотрел на меня и улыбнулся.
   – Это самая легкая часть. И в остальном я тебе помогу. – Он достал что-то из кармана и показал мне. – Ты знаешь, что это?
   Я кивнул:
   – Видел однажды. Это компас. Стрелка всегда показывает на север.
   – А это?
   Рубашка у него была порвана. Он сунул руку в дыру, нащупал что-то и достал. Это оказался длинный пергаментный цилиндр. Он развернул его и положил на камень, прижав у него концы, чтобы они не сворачивались. Я увидел рисунок, который не имел для меня смысла.
   – Это называется карта, – пояснил он. – И людям в шапке она не нужна, потому ты ее и не видел раньше. Она расскажет тебе, как добраться до Белых гор. Смотри. Вот это означает море. А вот здесь, внизу, горы…
   Он все показал мне на карте, объяснил, какие приметы на местности я должен буду найти, показал, как пользоваться компасом. Что касается последней части пути, за большим озером, он дал мне подробные указания, которые я должен был запомнить. Это на случай, если карту обнаружат. Он сказал:
   – Но береги ее. Сможешь проделать дыру в подкладке, как у меня?
   – Да. Я сохраню ее.
   – Значит, остается пересечь море. Пойдешь к этому городу. Рамни. – Он указал на карте. – В гавани стоят рыбачьи лодки. Та, что называется «Орион», принадлежит одному из нас. Высокий человек, очень смуглый, с длинным носом и тонкими губами. Зовут его Куртис, капитан Куртис. Иди к нему. И он переправит тебя через море. Там начнется трудная часть. Там говорят на другом языке. Тебе придется прятаться и не разговаривать. Пищу будешь красть.
   – Все это я смогу. А вы говорите на их языке?
   – На нем и на других. Потому мне и дали такое поручение. – Он улыбнулся. – Я могу быть сумасшедшим на четырех языках.
   Я сказал:
   – Я приду к вам.
   – Я найду тебя. Но теперь ты можешь мне помочь. Есть ли здесь поблизости такие, с кем можно поговорить?
   Я покачал головой:
   – Нет. Ни одного.
   Он встал, потянулся и потер колено.
   – Тогда завтра я ухожу. Уходи не раньше, чем через неделю, чтобы никто не заподозрил связи между нами.
   – Прежде чем вы уйдете…
   – Да?
   – Почему они не уничтожили людей совершенно, а надели им шапки?
   Он пожал плечами:
   – Мы не умеем читать их мысли. Есть много возможных ответов. Часть пищи, которую вы здесь выращиваете, идет на корм людям, работающим в подземных шахтах. Там добывают металл для треножников. А в некоторых местах существует охота.
   – Охота?
   – Треножники охотятся на людей, как люди – на лисиц. – Я вздрогнул. – Они забирают мужчин и женщин в свои города, но мы не знаем зачем.
   – Значит, у них есть города?
   – Не по эту сторону моря. Я сам их не видел. Но знаю тех, кто видел, говорят, металлические башни и шпили за большой кольцевой стеной. Отвратительные, слепящие города.
   – Вы знаете, как долго это продолжается?
   – Правление треножников? Более ста лет. Но для людей в шапках это все равно что десять тысяч. – Он пожал мне руку. – Желаю удачи, Уилл.
   – Спасибо, – сказал я. У него было крепкое рукопожатие.
   – Надеюсь, мы снова встретимся в Белых горах.
   На следующий день, как и сказал, он ушел. Я начал подготовку. В одной из стен убежища можно было вынуть камень, за ним оставалось свободное место. Только Джек знал о нем, но Джек сюда не придет. Я складывал здесь запасы: еду, смену одежды и пару башмаков. Еды я брал понемногу, выбирая то, что лучше сохраняется: соленое и копченое мясо, сыр и тому подобное. Я думаю, мать замечала исчезновение этого и удивлялась.
   Мне было печально от мысли, что придется покинуть ее и отца. Я думал, как они будут несчастны, когда узнают, что я убежал. Шапки не излечивали от людских горестей. Но я не мог оставаться, как не может овца идти к дому мясника, если знает, что ее там ждет. Я знал, что скорее умру, чем позволю надеть на себя шапку.


   Два обстоятельства заставили меня ждать дольше недели. Во-первых, было новолуние, ночью ничего не видно, я же предполагал передвигаться по ночам. Пришлось ждать полмесяца. Во-вторых, случилось то, чего я не ожидал: умерла мать Генри.
   Она и моя мать были сестрами. Она долго болела, но смерть ее была внезапна. Мать присматривала за ее домом и сразу же перевела Генри к нам, поставила кровать в мою комнату. Со всех точек зрения, мне это не нравилось, но я, конечно, не мог возражать. Мои соболезнования были холодно высказаны и холодно приняты, после этого мы старались держаться как можно дальше друг от друга. Насколько это возможно для двух мальчиков, живущих в одной не очень большой комнате.
   Я решил, что это помеха, но не очень значительная. Ночи были еще теплые, а я думал, Генри вернется домой после похорон. Но когда наутро после похорон я сказал об этом матери, то оказалось, что я ошибался.
   Она сказала:
   – Генри останется с нами.
   – Надолго?
   – Сколько будет нужно. Во всяком случае, пока на вас обоих не наденут шапки. Твой дядя Ральф слишком занят на ферме и не может присматривать за мальчиком.
   Я ничего не сказал, но выражение лица у меня было, должно быть, красноречивое. И мать с непривычной строгостью сказала:
   – Я не хочу, чтобы ты говорил об этом. Он потерял мать, и ты должен проявить сочувствие.
   – Но я по крайней мере могу иметь свою комнату? У нас ведь хватает комнат?
   – Я бы оставила тебе твою комнату, если бы ты вел себя по-другому. Меньше чем через год ты станешь мужчиной и должен научиться вести себя как мужчина, а не как глупый ребенок.
   – Но…
   – Я не собираюсь с тобой спорить, – гневно сказала она. – Если ты скажешь еще слово, я позову отца.
   С этим она вышла из комнаты. Подумав немного, я решил, что разница не так уж велика. Спрятав одежду в гостиной, я смогу выскользнуть, когда он уснет, и одеться. Я твердо решил, как и собирался, уйти в полнолуние.
   В последующие два дня лили сильные дожди, но потом прояснилось, и сильная жара высушила землю. Все шло хорошо. Перед сном я спрятал одежду, вещевой мешок и несколько буханок хлеба. После этого нужно было лишь не уснуть, а поскольку я был возбужден, это оказалось нетрудно. Постепенно дыхание Генри на другой стороне комнаты стало ровным и глубоким, как это бывает во сне. Я лежал и думал о путешествии: море, чужие земли за ним, Большое озеро и горы, на которых все лето лежит снег. Даже без того, что я узнал о треножниках и шапках, эта мысль была восхитительна.
   Луна поднялась до уровня моего окна, и я выскользнул из постели. Осторожно открыл дверь спальни и тихонько закрыл ее за собой. В доме было очень тихо. Лестница немного заскрипела у меня под ногами, но никто не обратил на это внимания, даже если слышал. Дом был деревянный, старый, и ночные скрипы не были в нем необычны. Пройдя в гостиную, я отыскал одежду и быстро оделся. Потом вышел через дверь, ведущую к реке. Мельничное колесо было неподвижно, а вода журчала и всплескивала – черная с серебряными пятнами.
   На мосту я почувствовал себя в безопасности. Через несколько минут я буду за деревней. Кошка осторожно прошла по булыжникам; другая у дверных ступенек облизывала блестящую в лунном свете шерсть. Собака залаяла, услышав меня, но недостаточно близко, чтобы поднять тревогу. Миновав дом вдовы Инголд, я побежал. Я добрался до убежища, тяжело дыша, но довольный, что меня никто не заметил. При помощи огнива и смоченной в масле тряпки я зажег свечу и принялся заполнять мешок. Я переоценил имевшееся в моем распоряжении место: одна буханка не вошла. Что ж, пока можно нести ее в руках. Я решил остановиться на рассвете и поесть; после этого для нее найдется место. В последний раз осмотрев убежище, чтобы убедиться, не забыл ли чего, я задул свечу, сунул ее в карман и вышел.
   Ночь для ходьбы была прекрасная. Небо полно звезд – все солнца, подобные нашему? – а луна изливала мягкий свет. Я начал надевать мешок. И в это время из тени в нескольких футах от меня послышался голос – голос Генри:
   – Я слышал, как ты выходишь, и пошел за тобой.
   Я не видел его лица, но подумал, что он надо мной смеется. Может, я и ошибся – это могло быть нервное возбуждение. Но меня охватил слепой гнев, я опустил мешок и бросился на него. В предыдущих двух-трех стычках я одерживал победы и был уверен, что побью его опять.
   Самоуверенность и слепой гнев – плохие помощники. Он сбил меня, я встал, и он сбил меня снова. Спустя короткое время я лежал на земле, а он сидел на мне, прижимая мои руки. Я напрягся изо всех сил, но ничего не смог сделать. Он держал меня крепко.
   – Слушай, – сказал он, – я хочу тебе кое-что сказать. Я знаю, ты убегаешь. Я хочу идти с тобой.
   Вместо ответа я дернулся и попытался вывернуться, но он продолжал крепко держать меня. Он сказал, тяжело дыша:
   – Я хочу идти с тобой. Здесь меня ничего не держит.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Поделиться ссылкой на выделенное