Кристин Ханна.

Снова домой

(страница 6 из 36)

скачать книгу бесплатно

Так все было до сегодняшнего дня. Сегодня он поцеловал ее, причем поцеловал не так, как целует друг или священник, а как любящий мужчина. И все сразу переменилось. Он произнес роковые слова, которые раньше не осмеливался сказать, и теперь со страхом в сердце ожидал себе приговора.

Но его самый большой грех был даже не в этом. Он просил Мадлен, умолял ее не говорить Лине правду.

Лину, его и одновременно не его дочь, Фрэнсис любил больше жизни. Но тем не менее он первый стремился как можно дольше скрывать от нее истину, даже зная, что это разбивает ей сердце.

* * *

И вот Энджел вновь оказался в Сиэтле. Неподвижным взглядом он смотрел на небольшое окно больничной палаты, наблюдая, как мелкие капли дождя стекают по стеклу. Из всех мест на земле больничная палата в Сиэтле была, пожалуй, наихудшим, где он мог очутиться. Прошлой ночью его доставили сюда вертолетом, в котором никто не знал, кого именно перевозят. Он был закутан, как мумия, с ног до головы.

Было только известно, что тяжело больной пациент нуждается в высококвалифицированном лечении, и поэтому его переводят из одной клиники в другую, более современную. Для обслуживающего персонала вертолета он был Марк Джонс. Просто больной, который зарезервировал себе в новой клинике частную палату. Все эти меры предосторожности приняли по настоянию Энджела. Однако такая таинственность раздражала даже его самого. За многие годы славы Энджел привык к тому, что всякий раз, когда появлялся на людях, его окружали фотокорреспонденты: он был известной личностью, заметной фигурой. И вдруг стал каким-то безликим Марком Джонсом, Марком Джонсом, у которого было больное сердце.

В дверь палаты вежливо постучали. Голос за дверью осведомился:

– Мистер Джонс?

Он попытался сесть на постели, однако иглы капельниц, введенные в вены, не позволили ему этого сделать. Движения причиняли Энджелу боль. Беспрерывно чертыхаясь, он тем не менее продолжил попытки. Когда ему наконец удалось сесть, все плыло у Энджела перед глазами. Сердце отчаянно колотилось.

Грудь не болела, однако он понимал, что обольщаться не стоит. Его до такой степени напичкали лекарствами, что боль отступила только из-за них. Как только закончится их действие, его мучения возобновятся с новой силой.

– Войдите, – сказал он, чувствуя, что из-за нехватки воздуха ему трудно произносить даже короткие фразы.

Дверь палаты распахнулась, и вошел высокий седовласый мужчина в белом халате. Дверь за ним закрылась с тихим скрипом.

Посетитель сел возле кровати и занялся изучением истории болезни.

– Меня зовут Крис Алленфорд, я возглавляю отделение трансплантации в клинике «Сент-Джозеф», – представился он.

Энджел старался как-то сдержать бешеные скачки сердца. Однако это было совсем не просто: он страшно волновался. Ему хотелось выглядеть невозмутимым и здоровым.

Этого врача он и ждал. С тех пор как начался весь этот кошмар, Энджел нуждался именно в таком враче.

Во враче, который своим искусством сможет освободить его от страха, снедавшего Энджела в последние два дня.

Призвав на помощь весь свой актерский опыт, Энджел изобразил на лице улыбку.

– Привет, док.

– Я разговаривал с вашим личным врачом доктором Кеннеди, а также с доктором Джерленом. Оба сказали, что вы знаете, каково ваше положение. Я также проконсультировался с доктором Джонсом из Лома-Линда, и все мы пришли к единому мнению.

– Доктор Джерлен сказал, что коррективная операция невозможна. Но может быть, в вашей клинике возможно то, что нельзя сделать в Лагранджвилле, и… – Он не закончил фразу, боясь задать вопрос напрямик.

Доктор Алленфорд нахмурился.

«Я не готов, – подумал Энджел. – Не готов прямо спрашивать об этом».

Алленфорд положил историю болезни на тумбочку у кровати Энджела.

– Я мог бы рассказать вам о том, что ваша сердечная мышца сильно изношена и увеличена в размерах. Но это вы, насколько мне известно, уже знаете. Ведь еще в ранней молодости вы перенесли первичный вирусный миокардит, который серьезно ослабил ваше сердце. Вам уже тогда рекомендовали изменить образ жизни. Вы же, насколько я понимаю, тогда совершенно проигнорировали советы врачей. – Он покачал головой. – Выражаясь медицинскими терминами, должен определить ваше нынешнее состояние как кардиомиопатию последней степени. А это значит, что на вашем сердце можно ставить крест. Оно выработало свой ресурс. Если вам не сделать операцию, вы умрете. И очень скоро.

На Энджела внезапно накатил гнев, гнев такой сильный, что даже голова пошла кругом.

– Операция… О черт, все вы, доктора, твердите одно и то же. Говорите «вам нужна операция» таким тоном, словно речь идет о том, чтобы вырвать зуб мудрости! – Он попытался подняться повыше в постели, но не сумел. Это лишь усилило его гнев. – Знаете, доктор, вы бы лучше себе сердце вырезали, а после мы бы с вами поговорили. Но раз и вы тоже настаиваете на операции, хорошо, я подумаю.

Алленфорд ни на секунду не отводил взгляда от лица Энджела. Морщины на его лице обозначились еще резче.

– Не знаю, не знаю… Никогда не считал себя храбрым человеком.

Сказанные таким спокойным тоном, его слова прозвучали как-то удивительно искренне. Гнев сразу как рукой сняло, и Энджел перестал сердиться. На смену гневу пришел страх, ледяной рукой сжавший сердце.

– Трансплантация, – произнес Энджел, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. Но вряд ли это ему удалось.

Алленфорд посмотрел ему в глаза:

– Не стану уверять, что знаю, каково вам сейчас, мистер Демарко. Но могу немного рассказать об операции. Немного просветить вас.

Несколько лет назад трансплантация сердца считалась операцией очень рискованной. Большинство пациентов не выживали. Но за последнее десятилетие трансплантология добилась значительных успехов. Появились препараты, препятствующие отторжению сердца, новые иммуноподавляющие лекарства – все эти группы средств играют чрезвычайно важную роль, от них во многом зависит успех операции. Вам повезло еще в том отношении, что у вас проблемы только с сердцем. Остальные органы функционируют практически безупречно. Это и позволяло вам вести тот образ жизни, к которому вы привыкли. И в связи с этим рискну сообщить вам такие данные: по нашей статистике, около девяноста процентов всех пациентов с пересаженным сердцем после выхода из клиники ведут практически нормальный образ жизни.

– Практически нормальный, – повторил Энджел, которого при этих словах опять затошнило от страха.

– Да, практически. Конечно, всю оставшуюся жизнь придется принимать лекарства, соблюдать диету и заниматься физическими упражнениями. Никаких наркотиков, никаких сигарет, ни капли алкоголя. – Он наклонился вперед и улыбнулся Энджелу. – Это отрицательные стороны. Положительное заключается в том, что вы будете жить.

– Да, звучит неплохо. Жду не дождусь, когда эта жизнь наступит.

Седые брови Алленфорда почти сошлись у переносицы. Он нахмурился.

– У нас в клинике лежит один семидесятилетний сборщик фруктов, он до такой степени нуждается, что о новом сердце для него даже и речи быть не может… Есть тут также шестилетняя девочка. Всю последнюю неделю она была не в состоянии встать с постели. Ей тоже хочется жить, хочется увидеть семь свечей на очередном торте в день рождения. Оба эти пациента не задумываясь поменялись бы с вами местами.

Энджел почувствовал, что готов от стыда провалиться сквозь землю.

– Послушайте, я не то хотел сказать…

Но Алленфорд не хотел так просто отступать.

– Я ведь отлично понимаю, что вы у нас знаменитость, но поверьте мне на слово, тут, в клинике, это ровным счетом ничего не значит. Я не намерен мириться с вашими капризами и вспышками раздражительности. Для меня вы просто-напросто один из многих пациентов, ожидающих сердце. Если говорить откровенно, мистер Демарко, вы умрете. Потому что без операции будете слабеть с каждым часом. Скоро вы не сможете даже двигаться. И за каждый глубокий вдох вы будете всякий раз благодарить Господа. Понимаю, это непросто, но вы должны понять то, что я вам сейчас скажу, буквально: в некотором смысле жизнь для вас закончилась.

Энджел понимал, что ему нужно придержать язык и вести себя тише воды ниже травы. Но он был испуган и рассержен одновременно, а благодаря своей известности привык капризничать и выходить из себя сколько его душе угодно.

– Но пока я еще могу встать, уйти отсюда и посмотреть, что будет.

– Разумеется, можете. И можете попасть под автобус раньше, чем умрете от сердечного приступа.

– Я могу умереть также в постели, занимаясь любовью.

– И это можете.

– Кстати, может, именно этим мне и стоит сейчас заняться? – Не успели эти слова слететь с его губ, как Энджел вдруг ясно осознал: он – полное ничтожество.

– Все может быть.

Энджел тупо смотрел на врача. Голова шла кругом от безумных мыслей и противоречивых чувств. Но над всем этим возобладал страх.

– А если я все-таки решусь на операцию…

– Вот что я вам скажу, мистер Демарко. Дело в том, что подобное решение будете принимать не вы один.

– Что вы хотите этим сказать?!

– Мы обсуждаем возможность трансплантации сердца, а не вопрос, как вы сказали, об удалении гнилого зуба. И хотя потенциальных доноров больше чем достаточно, подавляющее большинство семей, в которых кто-то умирает, категорически против изъятия сердца из тела покойного. И потому тысячи пациентов погибают каждый год, так и не дождавшись сердца, которое им можно было бы пересадить.

– Не хотите ли вы сказать, что и я запросто могу умереть, ожидая подходящего донора?

– Вполне можете.

– Господи, ну и в переделку же я попал!

– Вы в критическом положении. Если ОСПО – это Объединенная сеть по перевозке органов – сочтет вас приемлемым кандидатом, они внесут ваше имя в число первых в списке кандидатов на трансплантацию. И тогда первое же сердце, подходящее для пересадки, будет вашим. Однако гарантировать я ничего не могу.

Такого сильного удара Энджелу не доводилось получать ни разу в жизни.

– Боже правый! Вы хотите сказать, что я могу еще и в список не попасть?!

– Есть ряд требований. Мы все должны быть уверены, что вы измените ваш образ жизни и будете бережно относиться к пересаженному сердцу.

Мысль о пересадке постепенно делалась привычной для Энджела. Он начинал верить каждому слову доктора. Он мог быть обаятельным или нахальным – здесь это всем было безразлично. Единственное, что ему оставалось, – используя все свое актерское мастерство, делать вид, что он и вправду достоин получить донорское сердце.

– Что ж, великолепно! Выходит, я умру только потому, что кто-то не сочтет меня достаточно благонадежным! – Он издал короткий нервный смешок. – Моя мать была совершенно права.

– Предположим, вы будете включены в список. Это при условии, что ваш психиатр и ваш кардиолог дадут положительные заключения. Но и в этом случае шансов получить донорское сердце вовремя не так много, примерно половина из ста.

Энджелу хотелось съязвить: «Благодарю, что хоть надежды меня не лишаете, док, уж я постараюсь оправдать доверие этой вашей, как ее там, сети…» – но он заставил себя воздержаться от саркастических высказываний. Вслух он спросил:

– Можете ли вы гарантировать мою анонимность на то время, пока я нахожусь здесь?

– Никто из персонала ничего не знает. Для всех вы просто Марк Джонс, дожидающийся трансплантации сердца. О том, кто вы, будут знать только мои самые доверенные коллеги, с которыми я работаю уже не первый год. – Он вздохнул. – Честно говоря, я не представляю, на сколько времени все это может затянуться. Однако мы сделаем все возможное, чтобы сохранить ваше инкогнито. Если все же произойдет утечка информации, я могу сказать, что вы легли для проведения плановой операции на сердце.

Опыт подсказывал Энджелу, что рано или поздно слухи просочатся за пределы больницы. Но он очень надеялся, что это произойдет не слишком скоро.

– О’кей, я буду примерным мальчиком. Переменю образ жизни, завяжу с выпивкой и наркотиками. Где я буду дожидаться операции?

– Вам не следует покидать пределы этой палаты, мистер Демарко. Ваше положение слишком серьезно, чтобы я мог позволить вам покинуть клинику. Завтра утром вы встретитесь с вашим кардиологом. Она придет, как только будут готовы результаты анализов, и посвятит вас в остальные подробности.

– О господи, – вздохнул он, – только не женщина!

Алленфорд улыбнулся:

– Ваша известность не так уж велика в наших краях, мистер Демарко. Я лично подбирал группу врачей, которые будут вами заниматься.

– Группу? – Энджел с отвращением произнес это слово. – Группу здоровых людей, которые вырежут мое бедное сердце?

Доктор Алленфорд отложил в сторону историю болезни.

– Да, мистер Демарко. Хотя резать вас будут не они. В их задачу входит достать сердце, подходящее по всем основным параметрам, и переправить его в клинику. А непосредственно резать вас буду я сам. – На его лице появилась добродушная улыбка. – На вашем месте я бы хорошо подумал о том, как нам дальше строить наши отношения.

Они обменялись долгими изучающими взглядами. За время их разговора Энджел успел понять, что с доктором лучше не ссориться. После некоторого молчания он произнес:

– Считайте, что я уже подумал.

Алленфорд хмыкнул:

– Вот и отлично. Обо всех деталях вас проинформируют позже. Я переговорю завтра с доктором Хиллиард, мы с ней обсудим результаты анализов. После этого примем соответствующие решения.

Энджел ощутил, как его желудок словно скрутило в узел. Он попытался не обращать на это внимания, но организм перехитрить не удалось. Энджел находился в Сиэтле, на месте своего давнего преступления. А отец Мадлен всегда хотел, чтобы его дочь стала врачом.

– Вы сказали – доктор Хиллиард?

– Мадлен Хиллиард – лучший кардиолог в клинике. Она не боится трудных случаев.

Сердце Энджела замерло в груди. Может, на какое-то время и вовсе остановилось. За многие годы при нем впервые произнесли вслух ее имя, сразу вызвавшее волну воспоминаний. Мадлен, с длинными каштановыми, насквозь мокрыми волосами, сидящая подтянув колени к груди, перебирая пальцами песок в поисках сокровищ, смеющаяся… Да, она вечно смеялась… Как-то вечером они спряталась под старым дубом, возле которого зарыли стекляшки, добытые во время праздника. Тогда же они в первый раз разговаривали как взрослые. Она сказала: «Я всегда буду любить тебя, Энджел…» Всегда… Он хорошо помнил и тот холодный дождливый день, когда она сказала ему, что беременна. Она была испугана, слезы стояли в глазах. Он ответил, и в его резких словах не было ничего, кроме юношеского страха…

Как странно, Мадлен, его первая любовь, стала кардиологом.

Он горько улыбнулся. Да, так хотел ее отец. Интересно, сколько времени она помнила о нем после того, как сделала аборт? День? Неделю? Месяц?

Должно быть, ровно столько, сколько ей позволил отец.

Он взглянул на доктора Алленфорда. Тот уже поднялся, собираясь уходить. Энджел хотел было еще что-то сказать, но горло будто сжалось, и он не смог вымолвить ни слова. Алленфорд кивнул на прощание и вышел из палаты, прикрыв за собой дверь.

Энджел лежал неподвижно, тяжело дыша, ощущая каждый удар своего натруженного сердца. «Блип-блип-блип…» – раздавалось из монитора. Увы, надежды на лучший диагноз больше не осталось. С этого момента жизнь его окончательно пошла под откос, и он чувствовал себя одиноким и раздавленным, как никогда.

Что же ему теперь делать? Лежать на этой металлической кровати и ждать, когда умрет подходящий донор? Лежать и ждать, когда придут врачи, разрежут ему грудь, вытащат сердце и выбросят его, как выбрасывают отслужившую свое вещь?

Трансплантация сердца. Эти слова резали как острый нож.

То, что они намеревались с ним проделать, казалось ему отвратительным, непристойным. И делать это будет не кто иной, как Мадлен.

И этого невозможно избежать.

Сбросив одеяло, Энджел выдернул из рук иглы капельниц. Спустив ноги на пол, он сумел встать. К черту всех, нужно выбираться из этой паршивой клиники. Они собрались вырезать его сердце и вшить чужое, неизвестно чье. Он не может – не желает жить с чужим сердцем. Пусть он умрет, как и жил, со своим собственным сердцем. Не надо ему ничего чужого.

Энджел сделал один шаг и с коротким криком боли свалился на пол. Падая, он увлек за собой стол: по полу разлилась вода, баночки, пластиковые стаканчики посыпались на линолеум.

Он задыхался. Судорожно кривил рот, словно выброшенная на берег рыба. Энджел не в состоянии был ощущать ничего, кроме боли. Что лекарства! Даже они уже не могли избавить его от мучений.

Он вдруг понял, что умрет. Может, не сегодня и не завтра, но очень скоро. Даже если он доживет до операции, все равно останется инвалидом. У него теперь нет выбора.

Кое-как Энджел добрался до кровати и, перебирая руками по ее металлической спинке, сумел лечь. Подоткнув одеяло, он закрыл глаза. Боль была такая, что хотелось плакать.

Если бы только рядом был кто-нибудь из друзей. Таких друзей, какими в прошлом были для него Фрэнсис и Мадлен.

Мадлен.

Сколько ночей он не спал, все пытался представить себе, что сейчас делает его брат, что стало с Мадлен. Сколько раз он поднимал телефонную трубку, собираясь позвонить им, но каждый раз бросал ее, не дожидаясь, пока ему ответят.

Энджел с трудом вздохнул. Мадлен. Даже сейчас, после стольких лет разлуки, он помнил ее лицо, помнил ее длинные каштановые волосы, волной спадавшие до середины спины. Помнил ее пушистые брови и цыганские глаза. Помнил все изгибы ее тела. И еще он помнил, как она смеялась мягким, грудным смехом.

Тогда она часто смеялась.

До того, как он бросил ее.

В последний раз он видел Мадлен сидящей на краю потертого дивана в трейлере, где жила семья Энджела. Она казалась такой неуместной там. Ее кашемировый пуловер сполз с плеча, щеки были мокрыми от слез.

Он заставил себя вспомнить все это и почувствовал жгучий стыд. Тогда он наговорил Мадлен немало лжи, которая, как яд, выжгла ей душу. Энджел вспомнил даже исходивший от нее запах – детской присыпки и мыла.

И вот теперь у Мадлен был шанс отомстить ему.

Жизнь Энджела зависела теперь от женщины, которую он когда-то предал.

5

Мадлен сидела на краю кровати в спальне Лины. На стенах, то тут, то там, она видела обрывки обоев «Лаура Эшли» бледно-голубого цвета, которые когда-то сама покупала. Теперь большая часть стен в комнате дочери была увешана плакатами с изображением рок-групп, о которых Мадлен никогда и не слышала. Дорогие обои в сотне мест были продырявлены многочисленными кнопками и гвоздями: по мере того как Лина росла и менялись ее вкусы, плакаты в комнате постоянно перевешивались.

Мадлен легла на кровать и прикрыла глаза, задумавшись о дочери. Сначала она почему-то смогла припомнить только Лину в раннем детстве: пухлые щечки, смеющиеся голубые глаза, полненькие ножки, на которых маленькая Лина ковыляет через всю гостиную. Малышка широко улыбается, демонстрируя свой пока еще беззубый рот.

Неужели все матери помнят о своих детях только это? Неужели глубоко в сердце каждой матери сохраняется образ ее ребенка в младенческие годы, когда он сладко пах тальком и детским шампунем?

Ах, сколько же ошибок она сделала… Следовало рассказать Лине, кто ее отец, много лет назад. Даже в прошлом году было еще не поздно. Нужно было вовремя понять причину охлаждения со стороны дочери и, не дожидаясь вопросов, самой обо всем ей рассказать. Но Мадлен боялась, что тогда дочь перестанет ее любить, что Лина может даже сбежать…

А было так замечательно, когда они оставались вдвоем, мать и дочь, одни во всем доме, когда они или готовили что-нибудь на кухне, или читали вслух перед сном.

Давно забытые картины вдруг всплыли в памяти Мадлен: она тогда сама была еще совсем юной, училась в колледже и одновременно была вынуждена растить дочь. Она отлично помнила ту ужасную квартиру на Юниверсити-авеню, с окнами, рамы которых не открывались, с батареями отопления, которые совсем не грели… А разбитые ступени так называемой парадной лестницы! А машина, которая каждое утро буксовала на углу Пятнадцатой и Юниверсити… Что уж говорить о вечерах, когда им обеим приходилось питаться смесью отрубей с изюмом и молоком и когда Мадлен с ужасом думала: свежее ли молоко, или уже испортилось… Но даже в самые тяжелые дни, когда ей приходилось работать часов по восемнадцать или когда приходилось ночами готовиться к экзаменам, – даже в такие дни Мадлен всегда была вместе с Линой: девочка сидела на коленях у матери. Тогда Мадлен казалось, будто они вдвоем противостоят всем.

Однако внешний мир не замедлил вторгнуться в их отношения с дочерью, протянул свои грязные руки к Лине. Она подрастала, начала задавать вопросы, стала обращать внимание на недостатки матери. Может, если бы Мадлен ходила в детстве в государственную среднюю школу, если бы росла, окруженная сверстницами-подругами, может, тогда она и узнала бы, как справляться с ежедневными трудностями. Однако отец так и не позволил ей ходить в обычную школу. Не позволил ей учиться вместе с разными – как он выражался – отбросами общества. Поэтому детство Мадлен было наполнено неизбывным одиночеством: она могла лишь мечтать о том, чтобы у нее были друзья, чтобы была возможность путешествовать. Но друзей не было, а путешествовать она могла разве только во сне. Мысль о том, чтобы восстать против такого порядка вещей, даже в голову ей не могла прийти.

Она, по сути, ничего не знала о подростках: их страхах, переживаниях, их агрессивности.

Ей было известно только то, что они хитрят, притворно улыбаются и стараются не признаваться, когда им бывает больно и обидно. Мадлен вовсе не хотелось, чтобы ее собственная дочь выучилась такого рода хитростям.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36

Поделиться ссылкой на выделенное