Владислав Крапивин.

Тридцать три – нос утри…

(страница 2 из 21)

скачать книгу бесплатно

   Все на свете меняется: и моды, и политика…
   Лавочкин между тем выпрямился, повернулся. Отряхнул и заправил в мятые шорты куцую рубашонку. Она была заметно полинялая: видать костюм служил Вовке не первый год. Вовка поправил лямки рюкзачка, расставил крепкие, покрытые майским розоватым загаром ноги, сунул пальцы в кармашки у пояса и глянул вверх.
   Лицо у Лавочкина было скуластое, нос вздернутый, с двумя аккуратными дырками, толстогубый рот – приоткрыт. Вовка водил по губам кончиком языка и о чем-то размышлял. Кажется, о серьезном. Возможно, он видел в небе что-то свое, незаметное для других.
   Винцент Аркадьевич ощутил к незнакомому Вовке симпатию.
   – А почему Печки-Лавочки? Глупое прозвище.
   – Ничего не глупое! Из-за фамилии…
   – А чем плохая фамилия? Был в свое время такой ученый, знаменитый конструктор боевых самолетов!
   – Ну, так это конструктор – знаменитый. А наш-то Лавочкин просто “Вовка – не боли головка”…
   – Вы его еще и так дразните?!
   – Ага… Только не часто. Он такой. Терпит-терпит, а потом как бросится! Не дай Бог, если догонит!
   – А что сделает?
   – Мне один раз чуть косу не выдрал.
   – Ну и правильно.
   – Ничего не правильно! Ты ведь не знаешь, в чем дело!
   – Я знаю тебя.
   – А я его тоже огрела. Он даже ревел, вот…
   Сообщив это, Зинула надулась. Всерьез. А Вовка Лавочкин между тем еще раз поправил рюкзачок и деловито удалился из поля зрения.
   Зинаида тяжело сопела. Чтобы смягчить обстановку, Винцент Аркадьевич примирительно сказал:
   – А зачем ему дневник-то прятать? И почему он с рюкзаком? Ведь каникулы же у вас!
   – Каникулы у тех, кто добросовестно учился в году, – с ощутимым самоуважением сообщила Зинуля. – А такие, как Лавочкин, будут заниматься до тридцать первого мая. А кое-кто и дальше. Так решила наша завуч Венера Григорьевна.
   “Ясно, что за Венера” – сказал себе Винцент Аркадьевич. И опять посочувствовал в душе Вовке Лавочкину.
   – А что, неужели он двоечник?
   – Не двоечник, а… оннепредсказуемый ! Так говорит Анна Сергеевна. В этом все дело.
   – Не понимаю…
   – Ну… от него не знаешь, чего ждать! То пятерки, до еле на троечках ползет! То тихонький ходит всю неделю, а то… в субботу притащил во-от такую брызгалку! С мягкой бутылкой из-под газировки! Говорит: это салют в честь окончания учебы. И прямо на уроке давай всех поливать!..
   – Но вы же сами, наверно, все визжали от радости!
   – Мы-то от радости… А Анна Сергеевна говорит: кому-то конец учебы, а кто-то еще походит в школу до конца месяца.
За свое поведение… Только он ведь все равно не ходит! Ты же сам видел: гуляет в лопухах и галок в небе считает…
   – Я бы тоже гулял. Разве это справедливо лишнюю неделю гонять человека на уроки за какую-то брызгалку!
   – Не за брызгалку, а за всякое…
   – Зинуля, ты зануда, – Винцент Аркадьевич встал. – Шагай отсюда, моя дорогая, мне надо работать.


 //-- 1 --// 
   Сейчас работа шла хуже. Мешали сосредоточиться посторонние мысли. И почему-то все время вспомингался тепловоз на насыпи – с усатым машинистом и мальчишкой.
   Винцент Аркадьевич не устоял перед соблазном, опять сел к трубе. Но теперь насыпь была пуста. Лишь скакали по блестящему рельсу воробьи. Винцент Аркадьевич повел трубой пониже: нет ли чего интересного в других местах? В поле зрения косо поплыли дощатые дома Стахановской улицы. В одном доме на втором этаже было распахнуто окно. И… в этом окне Винцент Аркадьевич увидел уже знакомого Вовку Лавочкина.
   Он узнал Вовку по звездно-полосатой рубашке. Вовка был виден по плечи (видимо, стоял у окошка на коленках). Локти он поставил на подоконник, а лицо его было скрыто кулаками и подзорной трубой, которую он в этих кулаках держал – приставил ее к глазу.
   Труба была не такая, как у Винцента Аркадьевича, маленькая. И скорее всего, самодельная: над объективом топорщился клочок отклеившейся бумаги. Конечно, приближала она не в сорок раз, а где-нибудь раз в пять, не больше. Но… все-таки приближала. И когда две трубы сошлись – объектив в объектив – Винцент Аркадьевич понял, что Вовка видит его.
   Он, Вовка Лавочкин, оторвался на миг от окуляра, отвел в сторону лицо. Брови его смешно приподнялись, глаза округлились, лоб сморщился. Вовка прикусил нижнюю губу. Потом почесал кудлатое темя. И снова приник к окуляру.
   Так они смотрели друг на друга с полминуты. Потом Вовка поднял над плечом ладонь и качнул ей из стороны в сторону. Помахал ему, незнакомому пенсионеру. И будто ниточка протянулась между двумя объективами. От улицы Тобольской до улицы Стахановской. Над огородами и крышами, над заросшим пустырем… Винцент Аркадьевич тоже поднял руку.
   Нет, он не помахал Вовке. Словно что-то его толкнуло – он качнул пальцы к себе. Этакий приглашающий жест. Иди, мол, ко мне, Вовка.
   И тот понял!
   Высунулся из окна по пояс и закивал. И скрылся…
   Вот как все получилось. Неожиданно и странно. Винцент Аркадьевич был смущен. Что же теперь делать? Ждать Вовку Лавочкина в гости?.. Ну а что такого? Пусть придет. Посмотрит большую трубу, расскажет, как мастерил свою… Возможно, этот эпизод пригодится для мемуаров “Тени как шпалы”.
   Конечно, со стороны может показаться смешно: сошлись старый да малый. Но… может быть судьба теперь более удачно повторяет давний случай?
   Ох, но как Вовка найдет его в большущем этом доме? Едва ли мальчишка за несколько секунд сумел определить, на каком отаже, в каком по счету окне увидел дядьку с телескопом. Их, окон-то, по фасаду чуть не полтыщи! И девять подъездов. Недаром окрестные жители именуют это здание Великой китайской стеной.
   Пойти, что ли, встретить?
   “Ты ищешь повод, чтобы улизнуть от работы”.
   “Но я написал полторы страницы! Имею я право на утреннюю прогулку?”
   На улице было чудесно. Тепло, а на солнце – просто-напросто жарко. Но это была приятная жара, сквозь нее пробивался ветерок, пахнущий тополями. Их листва была еще молодой, клейкой…
   Каким же путем идти навстречу Вовке?
   Логичнее всего – напрямик через пустырь.
   По пустырю, среди бурьяна и бетонных обломков разбегались тропинки. Винцент Аркадьевич зашагал по той, что вела (как ему казалось) точно к Вовкиному дому.
   Тропинка сперва шла прямо, а потом стала петлять среди зацветающего иван-чая и осота с желтыми пушистыми головками. Один раз гукнул тепловоз, простучал по насыпи поезд, но дальний шум не прогнал здешнюю тишину. Она тихонько звенела, и казалось, что звон этот – от жаркого солнечного света.
   Винцент Аркадьевич увидел, что тропинка уходит в сухие репейные джунгли, и озаботился: он был в новых светлых брюках и такой же куртке. Пойти в обход?
   И в этот миг из джунглей возник Вовка Лавочкин.
   Остановился.
   В спутанных его волосах и на звездно-полосатой рубашке были прошлогодние репьи, на ногах и руках – белые царапины, а на скуластой рожице – нерешительность и ожидание. Вовка тронул языком трещинку на верхней губе и улыбнулся. Чуть-чуть.
   – Привет, – сказал Винцент Аркадьевич. Кажется, получилось чересчур небрежно, нарочито. Вовка отозвался отчетливо:
   – Здравствуйте. – Он шмыгнул ноздрей, улыбнулся заметнее и голой пяткой почесал косточку на другой ноге. Видать, ужалил в зарослях.
   – А чего ты босиком-то?
   – А! – он будто обрадовался. Весело зашевелил пальцами ног. – Не успел кроссовки надеть, заторопился.
   – Почему заторопился?
   – Ну… я подумал: вдруг вы правда меня позвали?
   – А я правда позвал! – И Винцент Аркадьевич ощутил, как скованность у него исчезла. – Позвал, а потом подумал: как ты меня отыщешь в нашей громадине?
   – Я бы отыскал! Походил бы, поглядел бы на окна!… А вы… – Он опять шмыгнул ноздрей и поглядел исподлобья.
   – Что?
   – Вы, что ли, специально пошли мне навстречу?
   – Естественно…
   Вовка посмотрел на свои ноги. Опять пошевелил пальцами. Кажется, с сомнением. Мол, так ли это “естественно”?
   – Раз уж встретились, давай-ка сядем да побеседуем. Вон там… – Неподалеку лежали друг на друге две расколотые серые плиты. Забыв о новых брюках, Винцент Аркадьевич уселся на пыльный бетонный край. Вовка вспрыгнул на плиту в метре от него – как воробушек. Сел на корточки, обхватил колени. Сбоку по-птичьи глянул на Винцента Аркадьевича.
   “Интересно, что он думает про меня? Странный седой дядька, поманил зачем-то… А может, он меня боится?”
   – Ты, наверно, гадаешь: “С чего это старик надумал заводить со мной знакомство?”
   – Не, я не гадаю! Я догадался! Потому что у вас телескоп и у меня. Дело ведь не в том, кто старый, а кто маленький, а в том, что дурачества одинаковые… ой… Это бабушка так говорит: “Дурачество у тебя с той подозрительной трубой”. Я говорю: “Не с подозрительной, а с подзорной”. А она все равно…
   – Знаешь, друг мой, мне говорят то же самое. Только не бабушка, а дочь. Она уже взрослая… Видимо, таковы женщины. А?
   Вовка не отозвался на эту излишнюю (опять нарочитую) доверительность. Помолчал. Потерся облупленным ухом о колено. Деловито спросил:
   – У вашего телескопа какая кратность?
   – Сорок…
   – Ух ты! А у меня всего шесть. С половинкой…
   – Сам сделал?
   – Ага… А вы?
   – У меня, брат, система Ленинградского завода. Правда, старая, в комиссионке взял. Но работает отлично. Так что я тебя, конечно, разглядел получше, чем ты меня.
   – Ну… я тоже… разглядел… Я вас случайно увидел. Вы не думайте, что я люблю в окна подглядывать. Я за самолетом наблюдал, за “Ан – два”. А потом качнул трубу, а в ней – вы…
   – У меня почти так же получилось. Только я за тепловозом следил… В силу своей приверженности к железнодорожной профессии.
   – Значит, вы не астроном… – В голосе Вовки было скрытое огорчение.
   – Нет… я конструктор… Кстати, зовут меня Винцент Аркадьевич. А тебя – я знаю – Вова Лавочкин.
   – Ой. А кто вам сказал? – Он спустил с плиты ноги, вцепился в бетонный край. Вытянул шею.
   Винцент Аркадьевич не стал хитрить.
   – Внучка сказала. Она с тобой в одном классе учится. Зина Коновалова… Она тебя сегодня в трубу разглядела, когда ты что-то в лопухах… искал… – Он чуть не сказал “прятал”.
   – А-а… – тихонько отозвался Вовка. И стал смотреть в сторону.
   – А чего ты так… увял? У тебя с Зинулей что, нелады?
   Вовкино острое плечо неопределенно шевельнулось под синей с белой звездой материей. Протом он спросил крайне равнодушно:
   – Она небось наговорила про меня всякое?..
   – М-м… нет, – соврал Винцент Аркадьевич. – Сказала только, что Анна Сергеевна заставила тебя учиться до тридцать первого. Несправедливо, из-за брызгалки.
   – Да она уже отпустила! Я сегодня на первй урок пришел, а она говорит: “Ладно уж, гуляй, моя радость…” Потому что отметки-то у меня нормальные, только по рисованию тройка…
   – А чего же так? Нет способностей?
   – Не знаю… Учительница говорит: “Мне тут нужны не “вангоги”, а обыкновенные дети, которые рисуют по правилам…” Вы не знаете, кто такая вангога?
   – Не “такая”, а “такой”. Французский художник Винсент ван Гог… Он тоже рисовал не по правилам, поэтому жизнь у него была несладкая… Зато после смерти прославился…
   – После смерти это поздно, – рассудил третьеклассник Лавочкин. И спохватился: – Ой! А у вас, значит, такое же имя, как у этого художника!
   – Почти. Он Винсент, а я Винцент. Испанский вариант произношения.
   – А вы… разве вы испанец?
   – Ни в малейшей мере!.. Тут такая история. У моего отца был друг, испанский летчик Винцент Родриго Торес. Он погиб. Ну, а меня назвали в память о нем…
   – Почему погиб-то? – насупленно сказал Вовка, глядя перед собой.
   – На войне. Была в тридцатых годах в Испании гражданская война. Отец там воевал добровольцем, против фашистов…
   – Он тоже был летчик?
   – Нет, он был техник на аэродроме. Помогал готовить к полетам и ремонтировать истребители, которые Советский Союз посылал на помощь республиканцам… А ты, наверно, про ту войну и не слыхал, а?
   – Слыхал… Я ее в кино видел, в старом. Называется “Парень из нашего города”.
   – Да уж, действительно старинный фильм! Я его смотрел, когда был такой, как ты.
   Вовка глянул искоса: неужели, мол, вы были когда-то такой же, как я? Но спросил о другом:
   – А тот художник, ван Гог, он тоже в Испании воевал?
   – Нет, он жил гораздо раньше… Кстати, у меня висит его картина. Ну, то есть не совсем его, а копия, но хорошая. С кораблями… Если ты не откажешься побывать у меня в гостях, то сможешь разглядеть ее во всех деталях… А заодно познакомишься с моей трубой. Мне кажется, она тебя интересует. А?
   – Когда?
   – Что когда?
   – Ну, побывать-то, – вздохнул Вовка.
   – Можно прямо сейчас. У тебя же, как я понял, каникулы…
   – Не… – опять насупился Вовка. Вытянул ноги горизонтально и провертел ступнями. – Куда же я вот так-то, босиком… А если за кроссовками пойти, бабушка больше не выпустит, скажет: иди картошку чистить или посуду мыть…
   – Что за церемонии! Ты же не на прием в британское посольство собираешься!.. Я в твои годы гулял босиком куда угодно и без всяких сомнений…
   Вовка бросил быстрый взгляд: какие, мол, это были годы-то! До нашей эры…
   – А Зинка… она дома?
   – Не все ли равно? Я живу, как говорится, автономно. Если она будет к нам соваться, мы ее про-иг-но-ри-ру-ем.
   Вовка Лавочкин подумал секунду и тряхнул головой с репьями:
   – Тогда ладно…
 //-- 2 --// 
   Винцент Аркадьевич хотел вернуться прежней тропинкой. Но Вовка сказал, что есть другая, покороче. И зашагал впереди.
   Шагов через сто Вовка остановился у лопуховой гущи. Винцент Аркадьевич понял: это те заросли, где он недавно увидел звезду. Он узнал место по кривому тополю, который рос неподалеку.
   – Знаете, что я там смотрел? – Вовка таинственно кивнул на лопухи.
   – Не знаю…
   – Глядите… – Вовка встал на четвереньки и раздвинул большущие листья. Пришлось присесть рядом. В лопухах была спрятана поломанная корзина, а в ней вылизывала новорожденных щенков серая кудлатая собачонка. Она глянула доверчиво: видать, знала Вовку и не боялась.
   – Она ничья… Потом, когда щенки подрастут, надо их кому-нибудь раздать, чтоб не стали беспризорными. У вас есть собака?
   – Гм… У нас есть кошка Лолита, любимица Зинули. Я не думаю, что она уживется со щенком.
   – Да что вы! Это неправда, что кошки и собаки враги! Они знаете как дружить могут!
   – Ну… поживем – увидим…
   – Ага, увидим… – Вовка задвинул лопухи.
   Винцент Аркадьевич встал и чертыхнулся. Кругом все усеяно было шелухой тополиных почек, она прилипла и к светлым брюкам. Винцент Аркадьевич стал сбивать ее щелчками. На ткани оставались желтые пятнышки. Отстираются ли?
   А Вовка, тот оказался облепленным тополиными кожурками с ног до головы. Они приклеились даже к щекам. “Чучело”, – усмехнулся про себя Винцент Аркадьевич.
   К большой досаде, он забыл ключ, и когда оказались у двери, пришлось звонить. Открыла Клавдия. И, конечно же, уставилась на “чучело”.
   – Это Вова. Он пришел ко мне в гости, – независимо сообщил Винцент Аркадьевич.
   Клавдия уперлась взглядом в пыльные Вовкины ступни.
   – Ноги вытирайте, я пол мыла…
   Вовка послушно зашоркал голыми подошвами о расстеленную влажную тряпицу. Винцент Аркадьевич сбросил туфли и сунул ноги в шлепанцы. Взял Вовку за плечо. Все еще надеясь на мир, объяснил Клавдии:
   – Вова интересуется моей трубой. Потому что у него тоже есть телескоп. Самодельный…
   – Рыбак рыбака… – сказала Клавдия в пространство.
   – Клавдия Винцентовна! По-моему, у вас дела на кухне! А мы займемся нашими делами. – И повел оробевшего Лавочкина к своей двери. В прихожую высунулась Зинуля. Обалдело помолчала и пропела:
   – О-о! Кто к нам пришел!..
   – Не к “вам”, а к Винценту Аркадьевичу.
   – Ах! Ах! Ах1 Какие мы важные…
   Из открытой кухонной двери на Зинулю широко светило солнце. И она была опять желтая и блестящая. Вовка сообщил с язвительным восхищением:
   – Ты блестишь, как медный самовар.
   – А ты… ты… как дворовый Бобик, весь в репьях!
   – Да, я такой! – И Вовка глянул на Винцента Аркадьевича: мол, не слишком ли я нарушаю приличия? Тот похлопал его по плечу: все в порядке.
   Вовке профессорское жилье понравилось. Он с удовольствием обозрел деревянные резные маски на стенах, большущую карту железных дорог, модель тепловоза (подарок друзей к шестидесятилетию) и стеллажи с книгами, И – конечно же! – копию картины “Рыбачьи лодки на побережье Сен-Мари”. Постоял перед ней с минуту и покивал. Оглянулся.
   – Я, наверно, тоже так смог бы…
   – Ты уверен?
   – Ага… то есть почти… А трубу можно посмотреть?
   – Конечно!
   Прежде чем сесть к окуляру, Вовка внимательно осмотрел трубу снаружи. Потом – треногу. И наконец – табурет. Погладил некрашенное, но отполированное за полвека сиденье.
   – Старинный?
   – Не вяжется с остальной обстановкой, да? Видишь ли, это единственная мебель, которая сохранилась у меня с детских лет. Она из старого деревянного дома.
   Вовка еще раз погладил табурет – с уважением.
   – До сих пор крепкий…
   – Да… А внучка его не любит, говорит, что слишком твердый.
   Вовка оттопырил губу – молча показал свое отношение к Зинаиде Коноваловой и ее дурацким нежностям. Затем устроился на сиденье, укрепив пятки на перекладинке между ножками. И придвинулся к окуляру.
   – Ух ты… – И после этого примолк минут на пять. Потом обрадовался:
   – А вон моя бабушка. В окно высунулась. Наверно смотрит, куда это я провалился…
   – Будут неприятности? – встревожился Винцент Аркадьевич.
   – А! Не сильные. Обыкновенное дело…
   И опять примолк. Надолго.
   Винцент Аркадьевич сел к столу. Прочитал, что написал сегодня. Решил, что не так уж плохо. Иногда за дверью слышалось дыхание и шевеление – Зинуля. Винцент Аркадьевич и-гно-ри-ро-вал. А Вовка, видимо, просто не слышал. Шевелил трубой и облизывал губы. Долго. Наконец сообщил:
   – В Коленчатом переулке ребята змея запустили, красного и желтого. А по рельсам петух гуляет. Под поезд не попадет?
   – Успеет удрать.
   – А бабушка закрыла окно. Наверно, на рынок ушла…
   – Бабушка, конечно, серьезный объект для наблюдения. Но, знаешь ли, на Луну и планеты смотреть не менее интересно.
   – Но они же ночью!
   – Или вечером. Ты приходи ко мне часов в девять, когда встанет Луна. Отпустят тебя?
   – Ага… Только знаете что…
   – Что?
   – Можно я свой телескоп с собой принесу? А то…
   – Что “а то”?
   – Ну… – Вовка крутнулся на табурете. Глянул виновато и честно. Глаза у него были цвета свежей сосновой коры. – Понимаете, ему обидно будет. Что я его, самодельного, бросил и убежал к настоящему.
   – Приноси, конечно! Мне, кстати, любопытно, что за конструкция…
   – Простая конструкция, – вздохнул Вовка. – Два стекла да две трубки… – Он встал и потер себя сзади. Видать, отсидел с непривычки.
   – Отдохни, Вова. Садись вон туда. – Винцент Аркадьевич кивнул на кресло, где любила устраиваться Зинуля. За дверью задышали шумно и ревниво.
   Вовка послушался, Но сперва аккуратно отклеил от ног все тополиные кожурки. Бросить их на пол он не решился и затолкал в нагрудный кармашек (пополам красный и белый). Потом прыгнул в кресло спиной вперед.
   – Здо рово! Как батут!
   Он опять обвел глазами комнату. Боком лег на пухлый подлокотник. Ладонью подпер щеку. И вдруг – полушепотом:
   – Винцент Аркадьевич…
   – Что, голубчик?
   – А вот вы… вы меня позвали потому, что у меня труба? Или… почему-то еще?
   Ух ты, как он… Можно сказать, прямо в яблочко. Что ответить? Про свое одиночество (хотя вроде бы и семья, и немало знакомых)? Или…
   – Не только потому, что труба… Я вспомнил одну давнюю историю.
   Вовка сказал тихо, но с настойчивым ожиданием:
   – Какую историю?
   – Одну встречу…
   Он собирался написать о ней в “Тенях и шпалах”. В главе “Мимолетная улыбка”. Не раз обкатывал в голове этот эпизод. Поэтому сейчас заговорил довольно складно.
   – Было это лет двадцать назад. Мы с дочкой ехали из Крыма, отдыхали там. Ехали южной дорогой, жара была, степи кругом. Поезд грязный, в вагоне духотища… Ни в ресторане, ни на станциях – никакого питья, только липкий персиковый сок, от него еще больше пить хочется. А тут еще, как говорится, одна беда к другой: Клава, дочка, схватила какую-то лихорадку, лежит в купе с температурой тридцать девять, хнычет, губы облизывает…
   Выпросил я у проводника пол-литра кипяченой воды, но она теплая, противная…
   Ну, дал я Клаве аспирин, она уснула наконец, я вышел в коридор, встал у окна. А кругом даже не степь, а полупустыня какая-то. И солнечный жар… Это где-то перед Волгоградом. Ветер в окошко врывается, но без прохлады, пыльный и горячий. А в коридоре еще, к тому же, тетушки беседуют, что в здешних местах, мол, холера объявилась…
   В общем, тошно на душе так, будто в нее, в душу, вылили банку того самого персикового сока. Думаю: что дальше-то будет? Еще двое суток ехать…
   И тут встали мы на каком-то разъезде. На соседних путях – поезд, такой же, как наш. Такие же пыльные вагоны, так же стекла в окнах опущены. И вдруг вижу – наискосок от меня в окне мальчик. Лежит на верхней полке и смотрит на белый свет. Оперся подбородком о край приспущенной рамы… Обыкновенный такой мальчик, белобрысый, уши оттопыренные. И, конечно же, хорошо ему. Наверно, и питье прохладное есть, и на жару наплевать, и много радостей впереди: к морю едет… И хворей никаких…


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное