Владислав Крапивин.

Синий город на Садовой

(страница 4 из 21)

скачать книгу бесплатно

   – Потом расскажу… – Федя домчал его до своего двора, тормознул у подъезда. – Шпарь домой, скажешь, что я поехал… к одному знакомому. Я у него новые марки забыл. Скоро вернусь… На лифте не езди, а то застрянешь, топай пешком! – И Федя рванул на улицу Декабристов…

   Но через квартал он сбавил скорость. От нерешительности. Подумал: хорошо, если окно открыто и о н а по-прежнему сидит на подоконнике… А если не так, что делать? Стучать в дом, спрашивать о девчонке, про которую не знаешь даже, как зовут… Может, ну их, эти марки? Нет, жалко… И по правде говоря, не только в них дело. Почему-то х о ч е т с я вернуться к тому дому.
   Сама девчонка Федю не интересовала. Даже лицо не вспомнить. Запомнилось лишь, как поднимала к губам костяшки и дула на них, будто обожгла. В общем, ничего привлекательного…
   Не надо думать, что Федя вообще не заглядывался на девочек. Приходилось уже и влюбляться. Ну, Зойка Волошина в четвертом классе – это, конечно, была детская игра в тайную любовь. А вот в этом году, когда в их классе появилась Настя Шахмамедова, дочка вернувшегося из Польши офицера… Федя сладко млел от нежности, глядя на нее. Другие мальчишки тоже на нее заглядывались, но Федя не ревновал: Настя со всеми держалась одинаково – весело и чуть насмешливо… На физкультуре она лучше всех крутилась на перекладине и брусьях и не скандалила, как другие семиклассницы, что Георгий Максимович заставляет их заниматься в «короткой форме» – в купальниках. Весной она раньше всех девчонок стала ходить в гольфах, с открытыми смуглыми коленками, и вся была смуглая, точеная и казалась Феде похожей на хрупкую певучую скрипку.
   Он так однажды и видел ее во сне – в образе девочки-скрипки, которую надо отыскать в таинственных подвалах Города и расколдовать; томился, искал, зная, что в случае удачи наградой будет необыкновенная музыка… А бывали и другие сны – от которых он просыпался с колотящимся сердцем и капельками пота на лбу. И зарывался лицом в горячую подушку, мучаясь тайным стыдом и страхом… Но в снах случается такое, чего никогда не бывает наяву. А наяву шло все как полагается. Сперва – случайные разговоры, потом: «Ты читала „Марсианские хроники“ Брэдбери? Неужели не читала? Давай зайдем ко мне, я тебе дам…» Затем – два билета на приезжую клоунаду «Мимикричи»… А конец – тоже обыкновенный: «Извини, Федя, сегодня я ужасно занята…» И отвратительного вида хлыщеватый девятиклассник Потапов, который ждет ее на углу… К счастью, страдания прекратились в середине мая, когда Настиного отца с семьей опять срочно перевели куда-то. Недели две еще дотлевала печаль воспоминаний, а потом стало некогда – экзамены…
   Федя знал, что с нынешней незнакомкой ничего т а к о г о не будет. И тянуло его к тому дому с палисадником не простое желание увидеть ее, а неясная подсказка, что должно произойти с о б ы т и е. Что-то интересное. Это было как предчувствие в снах про Город. Потому что Садовая и улицы рядом с ней, и ваза в окне, и новая колокольня, выросшая над заборами, – это ведь тоже частичка Города.
Или хотя бы намек на него…

   Окно оказалось открыто. Но девочку Федя там не увидел. Остановился у знакомого палисадника, нерешительно брякнул звонком. Потом еще… И тогда она выглянула. Не удивилась.
   – Ты за марками приехал? Или сюда…
   Федя опять перебрался через палисадник. Девочка протянула конверт.
   – Я почти сразу спохватилась, но ты так быстро уехал. Извини, я заглянула, он не заклеенный. Думаю, вдруг там что-то важное, тогда надо догонять…
   – Да ну, ерунда… – пробормотал Федя.
   – А ты марки про знаменитых людей собираешь?
   – Только про моряков. У меня тема «Флот». И еще «Искусство»… Ты не интересуешься? – Это он просто так сказал, неловко было сразу обрывать разговор.
   – Нет, я марками не занимаюсь, – вздохнула она.
   – А чем? Фотографией? – вспомнил он. – Чуть под колесо не загремела, когда фотоаппаратом целилась куда-то…
   – Это не фотоаппарат, а кинокамера…
   – Такая маленькая? – удивился Федя.
   – Да! – оживилась девочка. – «Экран» называется. Такие в шестидесятых годах делали… Хочешь посмотреть?
   – Камеру?
   – Ну… то, что она снимает. Как получается…
   Федя видел, что ей важно не само знакомство, а просто хочется показать свою работу. И любопытно было взглянуть. Получалось, что и правда с о б ы т и е. Но он сказал:
   – Да ну… куда я с великом-то… И вообще…
   – Велосипед во дворе оставишь, – объяснила девочка и добавила просто, с неожиданной догадкой: – Ты стесняешься, наверно. Не бойся, дома никого, кроме меня, нет.
   Федя почесал ногу о ногу и повел «Росинанта» в калитку.

   Квартира оказалась необычная. С изразцовой печкой, с лепным узором на потолке вокруг люстры. Окна – высокие, но не широкие, со старинными ручками из синего стекла. Феде всегда казалось, что интересно жить в таком вот доме, который помнит многие поколения и где много старых вещей, книг и кресел, в которых сидели еще прабабушки и прадедушки…
   Девочка усадила Федю как раз вот в такое кресло с потертой кожей и завитушками, а сама притащила два одеяла и стремянку. Стала цеплять край одеяла за гвозди над окном.
   – Давай помогу, – неловко сказал Федя.
   – Да я уже… Я привыкла.
   Наступил полумрак, в котором отчетливо светился забинтованный локоть. Девочка поставила на стол небольшой пузатый аппарат с катушками. Умело заправила ленту. Потом вдруг засмущалась (видно было даже в полумраке), неловко, по-мальчишечьи как-то переступила плетеными сандалетками.
   – Вот… Это я зимой снимала.
   В проекторе вспыхнули щелки, заурчал мотор, луч уперся в лист ватмана, пришпиленный кнопками к обоям. Побежали по яркому экрану точки и царапины. И вдруг соединились в название разнокалиберные буквы: «Тик-так, или Маленький сон».
   Федя увидел заснеженный двор, малышей с лопатками и салазками. Потом – забор со снеговыми шапками на столбах. Вдоль забора брел закутанный малыш лет пяти. Присмотрелся к чему-то в сугробе, присел, начал раскапывать снег. Вытащил старый (видимо, выброшенный кем-то) будильник. Крупным планом появилось на экране лицо малыша: довольное, конопатое. Весело глядел он из-под кудлатой шапки, радовался находке…
   Потом пацаненок этот, уже без шубы и шапки, оказался в комнате, где шевелила зеркальными шариками елка и качали маятник старинные часы (из их окошечка разок выглянула кукушка). Малыш расстелил на столе серую бумагу, притащил плоскогубцы, молоток, отвертку и принялся «чинить» будильник. Сперва побрякивал им и слушал, потом стучал молотком и наконец начал потрошить. Свистнула наружу пружина. Множество шестеренок, винтиков и всяких железок посыпалось на бумагу. Причем таких, каких в механизме будильника и быть не могло. Но это даже смешнее, потому что кино ведь, сказка.
   Малыш озадаченно заскреб в затылке. Попробовал было приладить внутрь одну детальку, другую, потом махнул рукой, отошел, забрался в кресло (кажется, в то самое, которое сейчас было под Федей). Сперва он сосредоточенно думал – видимо, о том, как все-таки починить будильник. Потом устроился головой на подлокотнике и прикрыл глаза. Уютно уснул, свесив ноги и уронив с них большие домашние шлепанцы (наверно, мамины).
   Вот тут-то и началась у колесиков, гаек и прочей металлической мелочи своя жизнь!
   Сначала выкатилась шестеренка, к ней – словно туловище к головке – пристроилась гибкая цилиндрическая пружинка. Снизу у пружинки веером развернулась юбочка из блестящих планок. Появились длинные суставчатые ножки и ручки. И получилось, что это девочка. Лица, конечно, не было – какое у шестеренки лицо! Но движения были чисто девчоночьи. Словно балерина, девочка на цыпочках прошлась туда-сюда, присела, выпрямилась, метнулась в сторону и в страхе схватилась за голову.
   И было от чего! Всякие медные и железные штучки из груды деталей выползли на середину кадра и образовали механическое чудовище. Появились лапы с когтями, суставчатый хвост, рогатая голова с челюстями из длинных зубчатых планок. А внутри туловища поворачивались колеса и шестерни, двигались рычаги и балансиры. Машинное страшилище пульсировало и хотело есть. Оно двинулось к маленькой балерине, сжавшейся от страха. Тут бы ей и конец – челюсти распахнулись…
   Но неведомо откуда выкатилась гайка. У нее появилось тело из короткой дырчатой полоски, ручки-ножки. По повадкам – явно мальчишка. Он вооружился шпагой из иголки и щитом из подвернувшейся тут же пуговицы. Мальчишка (скорее всего – принц) отдал страшилищу фехтовальный салют, и пошла у них война. Ух и сражались! Дракон дрался лапами, лязгал челюстями, колотил хвостом. Хитро рассыпался на части и складывался опять, прыгал на противника. Но мальчишка ловко увертывался и так трахал зверя шпагой, что от того уже навсегда отлетала одна железяка за другой. И хотя кино шло без звука, Феде казалось, что он слышит звон и грохот боя.
   В конце концов принц с головой-гайкой вставил клинок поперек драконьей пасти, и чудовище уже не могло захлопнуть ее. Замотало башкой и жалобно подняло передние лапы. Мальчишка пинками подогнал его к пустому корпусу будильника. Дракон развалился на детали, которые одна за другой попрыгали в будильник. Тот захлопнулся и встал на ножки.
   Принц шагнул к балерине, та засмущалась, ручки опустила. Мелко засеменила прочь на цыпочках. Мальчишка догнал ее, взял за руку. Вскинул голову-гайку, ожидая чего-то. На стол сел бумажный голубок. А для принца и балерины это был целый самолет. Они и вскочили в него, не долго думая. Голубок взмыл и полетел мимо люстры, мимо елки. Клюнул спящего малыша в нос и пропал. Малыш смешно сморщил конопатую переносицу, открыл глаза. Выскочила опять из часов и несколько раз открыла клюв кукушка. На столе заподпрыгивал, затарахтел язычком под блестящей шапочкой звонка сам собой починившийся будильник.
   А под елкой улыбался большой ватный Дед Мороз – видимо, волшебник…

   Девочка выключила проектор, откинула на окне край одеяла, прижала его стулом. Щурясь, Федя сказал вполне честно:
   – Здорово интересно. Я даже в настоящем кино не видел, чтобы мультик из таких вот железных деталек…
   – Это я случайно придумала. Когда будильник раскопала…
   – Тут ведь каждый кадрик отдельно снимался, да?
   – Там, где фигурки, конечно…
   – Ох, наверно, долго это… Да?
   – Возилась целый месяц. Ну… зато интересно.
   – Отлично получилось, – опять похвалил Федя. – А еще какие-нибудь фильмы есть?
   – «Ну, погоди!» есть. Пять выпусков.
   – Да я про твои говорю!
   – Есть немного. Но не такие, а вроде хроники… Я ведь только прошлой осенью заниматься этим начала. Раньше дедушка увлекался. Давно. Он умер, когда меня еще на свете не было. А все это хозяйство пятнадцать лет лежало в чулане: и камера, и проектор, и монтажный столик. И всякое другое… Я однажды увидела и думаю: дай попробую…
   – Трудно было сперва?
   – Если фотографировать умеешь, то не очень. Я маленько умела… Да и справочник кинолюбителя есть…
   – Ну, покажи еще что-нибудь…
   Опять замелькал экран: центральная площадь Устальска, громадная новогодняя елка, снежные фигуры, качели-карусели, ледяные горки. Толкотня, веселье, куча мала в конце ледяной дорожки, а с горки подъезжают все новые любители потолкаться-поваляться. Двое мальчишек, большой и поменьше, в одинаковых кроличьих шапках, тоже съехали с горы, и старший ловко дернул младшего в сторону, чтобы тот не угодил в свалку.
   – Стой! – завопил Федя. – Это же мы! Я и Степка!
   Фильм остановился. Экран слегка потускнел, изображение замерло.
   – Точно! Степка и я! А еще где-то Борис недалеко…
   – Надо же! Вот встреча, да?
   – Да… А я и не видел, что кто-то нас снимает.
   – Конечно, такая толкотня…
   – Странно как-то, – сказал Федя, – среди летней жары настоящую зиму смотреть. И как ты сам в снегу… – Он даже поежился, будто повеяло январским холодом. Потом вдруг сообразил: – Значит, мы с тобой не первый раз встречаемся!
   – Ага… – почему-то смутилась она. – Выходит, не первый…
   – И не познакомились все еще, – слегка насупленно проговорил Федя. – Звать-то как?
   – Меня? Ой… Оля…
   – А меня «Ой Федя», – засмеялся он, ощутив неожиданную легкость.
   Оля засмеялась тоже. И спросила:
   – А Степка кто? Братишка?
   – Племянник.
   – Дядя Федя…
   – Ага! Меня иногда так и зовут: дядя Федор. Как в мультике «Каникулы в Простоквашино».
   – Может, мне тебя тоже так звать?
   Федя дурашливо обиделся:
   – Ну, погляди, похож я на «дядю»? Тот, в кино, хозяйственный был, солидный. А я…
   – А ты говорил, что перестраховщик, – поддела Оля. – А перестраховщики, они тоже солидные, предусмотрительные…
   – Это как когда!.. Показывай дальше.
   Досмотрели ленту про зимнее веселье. Федя спросил:
   – А сейчас ты про что снимаешь? Вот сегодня. Когда…
   – Когда ДТП? – засмеялась опять она. – Я просто ветки над забором снимала. И как за ветками, далеко, башня, а по забору кошка идет…
   – Но меня-то ты, надеюсь, не сняла? – вдруг испугался он. – Как я кувыркался. И потом?..
   – Думаешь, до того мне было? Я решила, что ты убился…
   – Если каждый раз убиваться… – с облегчением проговорил Федя. – А кошка тебе зачем? Для какого фильма?
   – У меня летнее задание… В школе работы нет, наша Маргарита Васильевна и говорит: «Пусть каждый себе сам дело для летней практики ищет. А ты, Ковалева, сними кино „Наш город летом“, а осенью на классном часе покажешь»… Потому что я в классе уже «Тик-так» показывала…
   – А какое будет кино? Просто так, виды всякие?
   – Не всякие… Тут главное – кадры хорошие снять. Можно ведь снимать по-разному. Скажем, если просто вид с берега, то это одно, а если сквозь травинки, когда они в капельках дождя, то уже будто сказка…
   – Ага! Надо так сделать, чтобы все увиделось как бы по-новому, да? И город такой… загадочный.
   – Правильно! Ты понимаешь! Главное – нужный ракурс! В одной книжке написано: «Чтобы увидеть необыкновенное в обыкновенном…»
   Точно, они говорили об одном и том же! И, радуясь этому пониманию, Федя едва не сказал о вазе, на которой синяя картина с Городом. Но сдержался все-таки, словно излишняя откровенность могла сломать что-то хрупкое. Он только заметил сочувственно:
   – Трудно ведь это – искать хорошие кадры, да?
   – Конечно… Да и не всегда получается как хочешь. Пока снимаешь, кажется, что прекрасно, а проявишь, посмотришь – хоть плачь… А еще очень важно смонтировать как надо. Монтаж в кино – это вообще самое главное…
   Оля увлеклась, такая разговорчивая сделалась. Непохожая на прежнюю, стеснительную. Видно, не часто ей приходилось говорить о любимом деле с тем, кому интересно.
   А Феде и правда было интересно. В нем словно кто-то раскручивал пружинку с о б ы т и я. Он сказал:
   – Небось куча пленки в отходы идет?
   – Ох, конечно… А главная беда, что достать ее почти невозможно…
   – Подорожала?
   – Да не в том дело! Такую вообще сейчас не выпускают, камера-то старая, один на восемь.
   – Я в этом ничего не понимаю…
   – Ну, смотри, пленка узкая, как лента на магнитофоне. Восемь миллиметров. Раньше ее специально делали для кассетных камер «Кама» и «Экран». А сейчас – только два на восемь. То есть пленка шириной шестнадцать миллиметров, но снимают на нее в два ряда: сперва по одному краю, потом по другому. А после проявки разрезают вдоль специальным резаком…
   – А если до съемки разрезать? В темноте, чтобы не засветилась. И зарядить в твой «Экран»?
   – Так я и делаю. Только морока ужасная… Но и эта пленка тоже редко продается. Все больше «супер» для новых камер. Она тоже два на восемь, но на ней перфорация другая, помельче. И не подходит…
   – Всюду дефицит, – посочувствовал Федя. И тут разговор замялся. Чтобы не получилось долгого неловкого молчания, Федя спросил: – А тот мальчик, что с будильником снимался, – твой брат?
   – Нет! Это наших знакомых мальчик. Андрюшка. У меня брата нет, мы с мамой… Ой, вот она, кажется, пришла!
   В прихожей хлопнула дверь.
   – Я пойду тогда, – стесненно сказал Федя.
   – Постой. Мама не съела ни одного человека, не бойся.
   – Лёлька! – раздался густой голос. – Ты дома, душа моя?
   – Мы тут! Кино крутим! Иди к нам!
   Одеяло на одном окне было откинуто, и Федя разглядел Олину маму сразу, с порога. Она была худая и высокая, с длинным складчатым лицом, густыми светло-желтыми волосами (наверно, крашеными). В ушах качались цыганские серьги-полумесяцы. Узкое зеленое платье переливалось, как змеиная кожа.
   – Здрасте… – Федя неловко выбрался из кресла.
   – Это Федя, – бодро сообщила Оля. – Мы познакомились на улице, когда я чуть не сыграла ему под колесо. Потом он бинтовал мне локоть, и забыл у нас марки, и приехал за ними, и я показывала ему свои ленты…
   – И небось уморила человека… – Олина мама смотрела на Федю как на вполне знакомого. Зелеными спокойно-веселыми глазами. И он ощутил освобождение от всякой неловкости. Проговорил с дурашливой виноватостью:
   – Дело не в марках, я все равно бы приехал. Преступника всегда тянет на место, где пролилась кровь его жертвы.
   – Много пролилось-то? – обеспокоилась Олина мама.
   – Да не слушай ты его! Я сама виновата, на гвоздь наткнулась. И не здесь это было, а на Садовой…
   И тогда вдруг Федя сказал:
   – Оль, а помнишь, там недалеко такой длинный дом? На спуске. А в крайнем окне – ваза с синим городом…
   – Конечно! Я на нее часто смотрю!
   – Вот бы ее снять для твоего фильма! В самом начале. А потом уже виды нашего города. Ну, понимаешь, вроде как перекличка: сказочный город и наш…
   – Фе-едька… – выдохнула она. – А ведь это в самом деле! Главный стержень фильма может из этого получиться… А я смотрела, смотрела на нее, и даже в голову не пришло. Ты только сейчас догадался?
   – Раньше у меня знакомых кинооператоров не было…
   Олина мама спросила:
   – Есть хотите? Я вам гренок с яичницей нажарю.
   – Ох… – спохватился Федя.
   – Не охай, – велела Оля. – Не отказывайся.
   – Я бы и не отказался, правда. Потому что не обедал, – бесстрашно признался Федя. Хорошо ему здесь было. – Но я от дома уехал только на минуту. Сейчас там уже переполох… Тут поблизости нет телефонной будки?
   – У нас дома телефон есть! – обрадовалась Оля.
   Федя никак не ожидал, что в этой квартире, где уместнее был бы граммофон с трубой, имеется телефонная связь. Аппарат, кстати, оказался под стать дому и мебели. Висячий, с деревянной ручкой на трубке, с двумя чашечками звонков.
   – Его еще мой дедушка ставил, после войны. И до сих пор работает лучше нового. Крепкие вещи в старину делали…
   Телефон и в самом деле работал отлично. Мамин голос – будто рядом:
   – Федор, это ты? Где тебя носит?
   – Меня не носит. Я у одной девочки… Ну, заехал на минуту, и пришлось фильмами заняться, крутим их тут… Господи, да какое видео! Она сама снимает, по заданию школы… Как это – я при чем? – Он весело глянул на Олю. – Я помогаю! Это… консультирую… Нет, недалеко, на Декабристов…
   – Ничего себе «недалеко», – сказала мама. – Чтобы через час был дома! А то катаешься где-то, а Степку одного домой отправил. А он в лифте застрял! Минут пятнадцать сидел…
   – Какая балда! Я же ему русским языком велел: иди пешком!
   Мама сказала, что вот придет отец и разберется, кто там у них балда.
   – И не носись, как на гонках! Понял?
   Когда Федя повесил трубку, Оля сказала – опять с какой-то скованностью:
   – Слушай… а может, ты правда мне поможешь?
   – Как?
   – При съемках… Понимаешь, хорошо, если будет не просто город, а как бы со своим героем. Который ходит и смотрит… Город – глазами этого человека…
   – Меня, что ли, снимать хочешь?
   – Да… Я в классе кого только не просила, все на лето разъезжаются… Ой, а ты, может, тоже уезжаешь?
   – Не-а… – с удовольствием отозвался Федя. – У родителей отпуск осенью будет. Меня, естественно, собирались в лагерь запихать, но я отбился.
   – Значит, договорились?
   – Да какой из меня артист…
   – Нормальный будет артист! Не Гамлета ведь играть!
   – А снимать научишь?
   – Конечно!.. Ох, только хватило бы пленки. У меня всего пять катушек осталось…
   На кухне трещало масло и доносился оттуда восхитительный запах.


   Ночью прогремела наконец обещанная синоптиками гроза – трескучая, с белыми вспышками и бурливым дождиком. Но долгой прохлады не принесла. Утром, по дороге в детсад, Степка еще хлопал сандалиями по лужицам, но скоро они высохли без следа. И когда Федя после школы шагал на улицу Декабристов, день опять плавился от жары, как масло на желтой сковородке.
   На Пушкинской, у Дома пионеров, раскидывал струи фонтан. В бассейне с чугунными осетрами по углам плескался народ Степкиного возраста и постарше. Федя поколебался: не скинуть ли кроссовки и не пробежаться ли по колено в воде под струями? Нет, не солидно…
   Но все же не зря он поторчал у фонтана! Заметил, как дрожат в брызгах радуги и салютом рассыпаются искры. Хорошо бы это снять для фильма о Городе. Жаль только, пленка не цветная, но все равно должно получиться красиво: такой праздник воды и солнца! Да и веселящаяся среди струй малышня не будет лишней в этом кино… И Федя заторопился к Оле.
   Он собирался прийти к ней позже, после обеда, но теперь все складывалось иначе. В школе Хлорвиниловна сказала, что работы сегодня никакой нет, потому что ремонтники не подвезли материалы, и что всем, кто добросовестно ходил сюда две недели (в том числе и ему, Кроеву) она «практику закрыла» – гуляйте с чистой совестью до сентября. Только последняя просьба к Феде: если ему не очень трудно, пусть он отнесет посылку Анне Ивановне Ухтомцевой. Это старушка, учительница на пенсии. Когда-то она работала в этой школе, а сейчас живет одна, и преподавательский коллектив опекает ее как может. Вот вчера отоварили талоны, надо теперь поскорее доставить продукты по назначению, а то здесь нет холодильника.
   – А у тебя как раз вон какая сумка!
   Холщовую сумку-мешок с портретом Майкла Джексона Федя прихватил дома, чтобы после школы забежать в булочную. А сейчас пригодилась для посылки…
   И не только для посылки! Бывают же на свете удачи!..
   Когда Федя, пряча в карман с «орлиной» нашивкой бумажку с адресом, скакал с тяжелой сумкой вниз по лестнице, его перехватил Дмитрий Анатольевич (в просторечии – Дим-Толь). Учитель физики. Он был неплохой мужик, с учениками держался по-свойски и порой любил изобразить рубаху-парня.
   – Дружище! Если ты не очень спешишь, помоги мне разгрузить стеллажи в кабинете! Я зашиваюсь! Придут штукатуры, а там бардак! – так он и выразился.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное