Владислав Крапивин.

Лужайки, где пляшут скворечники

(страница 3 из 21)

скачать книгу бесплатно

Впрочем, сейчас луну закрывала водокачка. Зато впереди… тьфу ты, что за напасть!.. Рядом с верхушкой столетнего тополя висел месяц – лунная половинка. Тоже бледный, похожий на обрывок желтого облака.

Артем обмер – не от страха, а от жутковатого веселья. Такое бывает в раннем детстве, когда ты в полутемном зале смотришь театральную сказку. Артем попятился, сделал шагов десять назад. Месяц спрятался за тополь. Круглая луна выплыла из-за башни. На «лице» у нее было выражение: «Я здесь ни при чем».

«Смотри у меня…» – погрозил ей Артем. И зашагал вперед. Луна укатилась за башню опять, месяц с готовностью выскочил из тополиной листвы.

– Издеваетесь, да?.. Ладно, посмотрим, что дальше.

Луна опять показалась из-за водокачки, месяц вновь укрылся за тополем – уже за другим. На какой-то миг Артем успел ухватить их размашистым взглядом вместе. И… больше не стал их ловить – со странным ощущением, что излишнее любопытство может что-то сломать в здешней сказке. Что-то нарушить. А! «Стабильность автономной структуры здешних пространств»!

«Черт возьми, почему я не удивляюсь?.. Непонятные места. «Странная страна»… Воздух звенит… Или это в ушах? Или, может быть, звенит время? Вдруг оно здесь совсем другое? «Скажите, дети, мне: какое тысячелетье на дворе?» Кажется, это чьи-то стихи… А вот еще стихи:

 
Здравствуй, месяц и луна,
Здравствуй, странная страна…
 

А они откуда?.. Ох, да ясно же откуда!

 
Здравствуй, месяц и луна…
 

Это из давней поры, когда познакомились с Ниткой…

Было это полжизни назад.

II. Герда и Кей
1.

Стихи сочинил шестилетний Кешка Назаров по прозвищу Кей. Он принес их в редакцию лагерной газеты «Дружная смена».

Редактором газеты был Артем Темрюк.

Почему его сделали редактором, Тём не понимал. Видимо, за «ученый» вид и очки. Писать заметки Тем не умел ну вот ни настолечко. Правда, он мог разрисовывать фломастерами заголовки, но это же дело художника, а не редактора! Но художником был Мишка Сомов.

Поскольку журналистских способностей Тем не проявил, настоящим редактором сделалась вожатая Шура – решительная девица с квадратной фигурой и толстыми косами. К Тему она испытывала некоторую симпатию – наверно, от того, что, как и он, ходила в очках. Тем сделался у нее «на подхвате». Бегал по отрядам и выпрашивал у пацанов и девчонок «ну. хоть две строчки про последние новости». Тыкая двумя пальцами, перепечатывал ребячьи каракули на допотопной машинке «Олимпия». Иногда помогал «худреду» Сомову раскрашивать буквы…

Однажды Шура велела Артему нарисовать объявление о литературном конкурсе. Пишите, мол, дорогие ребята, сказки и рассказы, поэмы и сонеты, трагедии и комедии и несите в редакцию любимой газеты. Лучшие творения напечатают. А за самые лучшие выдадут призы.

Ватманский лист с объявлением Тем прибил к фанерному щиту рядом с умывальниками.

Народ сбежался. Оценили фигурные разноцветные буквы («Во Тём-Тём расстарался!» – «Рюк, да ты, наверно, все лагерные фломастеры извел!» – «Труд художника вес?м, краски как у Пикасс?!» – «Не Пикасс?, а Пик?ссо!» – «Наградить бутылкой кваса!»).

Однако никто не кинулся создавать немедля прозаические и поэтические шедевры. Позубоскалили и тихо рассосались, ничего не пообещав. Артем растерянно скреб макушку. Признаться, он ждал иного результата… И вдруг его легонько тронули за локоть.

Рядом стоял худой пацаненок с пепельными, подрезанными ниже ушей волосами. И вопросительно глядел на Тема серыми глазищами – такими, что им тесно было на маленьком треугольном лице с носом-клювиком, с припухшими обветренными губами и острым, украшенным коростой подбородком.

– Тебе чего? – осторожно сказал Тем. Люди такого размера и возраста казались ему слишком хрупкими.

Малыш переступил разбитыми сандалетками, заправил в цветные трусики белую, измазанную земляничным соком и золой матроску, глянул на объявление, потом вновь на Тема. Сипловато спросил:

– Можно, я сочиню стих?

– Конечно! Здесь же написано! Стихи, сказки, рассказы! Что хочешь!

– Я стих…

– Валяй! – Тем не ждал от новоявленного стихотворца полноценных строчек – совсем же кроха. Но рад был, что хоть кто-то откликнулся на разноцветный призыв.

– Пиши и приноси в штабной домик. Там редакция.

Малыш кивнул, снова поправил матроску и пошел. Глядя ему вслед, на мятый синий воротник, Тем вспомнил, что юное дарование кличут Кеем. Как героя «Снежной королевы». «В самом деле, этакое скандинавское дитя, – подумал начитанный Тем. – Только для настоящего Кея мелковат»…

Кей пришел в редакцию сразу после тихого часа. Протянул Тему мятый тетрадный листок. И молча остался у двери – ждать редакторского решения.

Кривые строчки были написаны синим карандашом, печатными буквами.

Стих
 
Ёлки-палки, лес густой.
Путь по лесу непростой.
Там колючие шипы
Всех хватают за штаны.
 
 
Но за лесом тем, я знаю,
Сто волшебнистых лужаек.
Солнце светит с высоты
На цветущие цветы.
 
 
Там избушки бабов Яг
Стопом пляшут краковяк.
Здравствуй, месяц и луна,
Здравствуй, странная страна.
 

Впрочем, запятые и точки Тем расставил мысленно, на бумаге их не было. Зато хватало ошибок. Например «ёлки-палки» было написано слитно, а «непростой» – через «а». Но разве в этом дело? Все равно это были стихи! И Тем протянул листок вожатой Шуре. Она и вожатый Демьян (влюбленный в Шурины косы) сдвинули над листом головы. Над ними навис художник Мишка Сомов. Из-за его плеча высунула голову длинная Кристя Самсун – командирша второго девчоночьего отряда и главная репортерша «Дружной смены».

Мишка хихикнул. Шура искоса глянула на него. И сказала деловито:

– Ну что же, Назаров. По-моему, это неплохо… А откуда ты знаешь про танец «Краковяк»?

– Мы его разучивали в детском саду. Это польский танец, его в городе Кракове придумали.

– Какой эрудит! – шепотом восхитился Демьян.

– Чего? – подозрительно сказал Кей. Он по-прежнему топтался у двери.

– Я говорю, что ты знающий человек, – разъяснил кудрявый Демьян.

– А почему он написал, что избушки пляшут «со стопом»? – придирчиво вмешался глуповатый художник Сомов. – Они, что ли, тормозят во время своего краковяка?

– Не «со стопом», а «с топом», – сумрачно разъяснил от порога автор. – Топают, значит. Они же тяжелые.

– Тогда «сы» надо отдельно!

– Чего ты, Сом! Он же еще в школу не ходил никогда, – ревниво заступился Тем.

– Конечно, – поддержала Тема Кристя Самсун. – Только… «бабов Яг» это все-таки немножко неправильно. Или я ошибаюсь?

– Ошибаешься! – разозлился на нее Тем. А вожатая Шура сказала, что в стихах можно по-всякому.

– Это же поэтический образ, – вставил Демьян и провел пальцами по своей пушкинской шевелюре. Кей стеснительно подышал у двери и сообщил:

– А если это не правильно, я могу еще по-другому. Вот…

 
А избушки баб Яг?в
Прыгают на семь шагов…
 

Редакция полегла животами на стол, застонала от сдавленного хохота.

Кей опять подал голос от порога. Негромко, но уже с дерзкой ноткой:

– А если не нравится, то отдавайте назад… Сами просили…

Его наперебой заверили, что «всем ужасно нравится, оттого мы и радуемся». Шура привела юного поэта к столу. Усадила на колени, дунула ему на волосы. Вытащила из них два репья. Он не противился, но и не размяк от этой ласки.

Шура обрела деловитость:

– Тем, перепечатай это, пожалуйста, набело… с необходимой корректурой. А черновик… то есть оригинал я возьму на память. Можно, Кей?

– Да, – великодушно сказал он и слез с колен. – Я пойду.

– Постой. А какую подпись поставить? С фамилией ясно, а имя? Иннокентий или лучше Кеша? Или… Кей?

– Лучше Кей, – сказал он, не отзываясь на улыбки. – «Иннокентий» – это долго писать. А «Кешу» я не люблю, это попугай из мультфильма.

2.

Газета вышла на следующий день. «Стих» Кея был напечатан в первоначальном варианте, где «краковяк». А строчки. А строчки про «баб Ягов» и «семь шагов» Тем поместил в конце – в виде приложения. Потому что редакция так и не смогла решить, что лучше.

Тем сделал к стихотворению большущую иллюстрацию. Бревенчатые избушки на курьих ногах водят хоровод в зарослях «цветущих цветов», а в ярко-синем небе «странной страны» – улыбчивая луна и рогатый месяц с хитрым глазом…

Кей сделался знаменит. Куплеты про «бабов Яг» и «баб Ягов» распевали по всему лагерю (на мотив модной песенки «Я люблю тебя, Катрин»). А малышовый отряд, в котором состоял автор, хором декламировал по дороге в столовую:

 
Ёлки-палки, лес густой!
Путь по лесу непростой!
 

Но Кей не возгордился. Он был по-прежнему тих и сдержан и старался держаться уединенно. Тем заметил это, когда в суете лагерных дел несколько раз натыкался на этого малыша с длинными пепельными волосами.

После полдника Тем заросшей тропинкой у забора (чтобы отдохнуть от многолюдья и гвалта) возвращался из столовой. И вышел к лужайке, на краю которой стоял в лебеде дощатый мусорный контейнер. Из-за контейнера появился Кей.

– Тем…

– Чего? – Тем (странное дело!) почему-то смутился.

– Вот… на, – Кей протянул ему промокший от ягодного сока кулек из тетрадного листка. Такого же, на котором были стихи.

– Что это?

– Тебе… – В кульке была крупная луговая клубника.

– Да ты что, Кей… Зачем?

Серые глазищи глянули требовательно.

– Потому что ты не смеялся. Когда читали стих. Все смеялись, а ты нет…

– Ну… спасибо, Кей. Давай пополам. Подставляй ладони.

Он мотнул светло-серыми легкими волосами:

– Нет… Ой!

– Что, Кей?

– Нитка сюда идет. Подожди… – И малыш опять укрылся за контейнером.

А на лужайке возникла Анита Назарова.

Это была ровесница Тема. Из второго отряда девочек. В лагере «Приозерном» все ребята, кроме самых малышей, были почему-то поделены по «мальчишечьим» и «девчоночьим» отрядам. На Тема Анита не взглянула. По-журавлиному прошагала через лебеду к контейнеру. Уперлась руками в бока, расставила длинные коричневые ноги. Отчетливо сказала:

– А ну, вылезай, обезьяна.

Кей покорно выбрался из укрытия.

«Ох, да это же брат и сестра! – сообразил наконец Тем. – Фамилия-то одна…»

Кроме фамилии, в них не было ничего похожего. Анита Назарова – с черными густыми волосами ниже плеч, с резко-синими глазами. Нельзя сказать, что красивая, – худая, очень курносая, редкозубая, но эти волосы, этот синий блеск… Многие пацаны заглядывались. Но Назарова держалась всегда строго, хотя и позволяла назвать себя попросту Ниткой. Тем порой тоже поглядывал на Нитку с интересом. Но украдкой. Признаться, он ее даже побаивался…

Братишка стоял перед Ниткой – голова ниже плеч. Волосы закрыли все лицо. Он переминался и кулаками заталкивал матроску под резинку на поясе.

– Перестань ежиться, – металлическим голосом потребовала Нитка. – Встань прямо!

Кей слегка поднял голову и обнял себя за плечи.

– Бродячая кошка, а не ребенок! На кого ты похож! Опять перемазался, как чертенок в камине!.. Где ты был? Я тебе что говорила? Если будешь еще болтаться неизвестно где, получишь о-пле-уху!.. Ну-ка, опусти руки! Кому сказала!..

Кей прижал локти к бокам, вцепился в кромки трусиков, зажмурился. Потом приоткрыл один глаз.

«Если ударит, сразу дам ей по шее», – с отважным обмиранием подумал Тем. Результат мог быть плачевным: Нитка Назарова не из тех, кто позволяет безнаказанно давать себе по шее. Но Тем держал у груди мятый, истекающий соком кулек с клубникой, и подарил ему этот кулек малыш Кей, и как можно допустить, чтобы этого малыша кто-то лупил на глазах у Тема! Пускай хоть самая родная сестра!

К счастью, сестра не дала брату обещанной «о-пле-ухи». Из кармана таких же, как у Тема джинсов – истертых и обрезанных выше колен – она достала платок, помусолила его и принялась оттирать у Кея щеки и локти.

– Трубочист! Сейчас же иди к умывальнику и отмывай все черные места! А потом отправляйся в палату и жди меня там, я дам тебе чистую рубашку… чучело…

Кей виновато глянул на Тема и, чуть косолапя, ушел с лужайки. И тогда Тем удостоился внимания Нитки.

– А ты чего глядишь? Не видел, как воспитывают обормотов дошкольного возраста? – Это она не сердито, а, скорее, с усталостью.

Тем честно сказал:

– Я боялся, что ты его ударишь.

– Я?! Его?! О, Боже мой… Да я его только раз в жизни отшлепала, да и то с перепугу…

– С какого? – спросил Артем. Было почему-то неловко обрывать разговор.

– С какого перепугу? Он весной удрал из детского сада. И на соседнем дворе забрался в пустую голубятню. В такой домик на столбах… Я прихожу за ним в садик, а там все на ушах стоят, в милицию звонят… Тем, я чуть не померла…

Так у нее вдруг доверчиво получилось: «Тем, я чуть не померла…» И Тем увидел, что она не строгая, а в самом деле уставшая.

У Тема не было ни братьев, ни сестер, но он представил себя на месте Нитки, и… холодок по коже. Тут и правда помереть недолго.

– А что дальше?

– И тут какой-то дядька приходит, держит этого паршивца за руку и говорит: «Полез я голубятню чистить, а там этот гражданин свернулся калачиком и спит. Не ваш ли?» Ну, тут я заревела и надавала ему сумкой по штанам. Пустой, хозяйственной… А он хоть бы хныкнул. Только моргает глазищами… Я говорю: «Чего тебя туда понесло?» А он: «Потому что эта будка – как избушка на курьих ногах…»

– Ему, видать, эти избушки сильно нравятся… – Тем был доволен, что можно не кончать беседу. – Вот и в стихах он про них…

– Ты не знаешь! Он же целую сказку про них выдумал. Даже не сказку, а… прямо научную теорию. Будто такие избушки к бабкам Ягам попадают случайно. Будто бабки их крадут и угоняют, как цыгане лошадей…

– У кого?

– У какого-то кочевого племени, которое называется «бомзайцы». Или «бомзайчане»… Будто это племя живет за дальними сказочными лесами и полянами, в таких вот избах. И прямо в них кочует с места на место, целыми деревнями. И будто каждая собачья конура тоже с куриными ногами, их конур этих много, они ходят за избушками… А еще скворечники. Только не все, а те, в которых не захотели жить скворцы. Эти скворечники слезли с шестов и крыш и бегают за избушками и конурами, как цыплята за наседками. Я говорю: «А кто в них живет, если не скворцы?» А он: «У этих жителей еще не придумалось название…» Семи лет человеку нет, а уже всякие фантазии в голове. Что дальше будет?

– Дальше будет хорошо, – пообещал Тем. – Писателем сделается, станет фантастику сочинять, как Кир Булычев…

– Но сначала он сведет меня в могилу!

– Да что ты, Анита, – осторожно сказал Тем. – Он хороший. Только его понимать надо. Маленькие это любят. Вот смотри, он мне клубнику подарил за то, что я вчера над ним не смеялся… На… – И он протянул кулек.

Нитка глянула ему в лицо блестящими, как осколки синего блюдца, глазами и… взяла ягоду.

– Да бери еще!

Нитка взяла еще две.

Она и Тем неторопливо пошли вдоль забора. Тропинка была узкая, Тем сошел с нее. Сорняки хватали его за ноги, но он терпел, чтобы идти рядом с Ниткой. А ее беспокоило все то же:

– Думаешь, этот «писатель» умываться пошел? Опять усвистал куда-нибудь… Если бы он свои фантазии в нормальных местах сочинял, где все дети! А то ведь заберется в самую глушь и мечтает там. А потом – брык на бок и засыпает. Сразу! Такое у него свойство. И не докричишься… Его и Кеем назвали поэтому…

– Почему?

– Потому что он как тот Кей, который удрал со Снежной королевой. Надо обойти полземли, чтобы отыскать его…

– Тогда почему тебя не зовут Гердой?

– Пробовали. Но я… выпустила все когти. Я это имя терпеть не могу. Оно какое-то… «г-р», «г-р», будто камни во рту перекатываются.

– Анита лучше, – согласился Тем. Набрался смелости и добавил: – Даже «Нитка» и то лучше.

– Анита – испанское имя. Моя мама была на четверть испанка. По своему дедушке.

«Была… – отдалось в Теме. – Была?!»

Нет, не отдалось. Это он сказал. Шепотом. И сразу испугался.

Нитка отозвалась тихо и просто:

– Ну да. Мама умерла в позапрошлом году. От сердца.

– Нитка… ты меня прости.

– Господи, да чего ты такого сказал? Спросил только…

Они вышли еще на одну лужайку – позади домика, где обитал малышовый отряд. Фанерное строение аж выгибалось наружу от веселого гвалта. Но на лужайке никого не было. На перекладине между столбом и высокой березой висели качели – широкая доска на канатах. Тем и Нитка поглядели друг на друга и… сели рядом на доску.

Качнулись.

– Кей, наверно, ждет тебя с чистой рубашкой, – осторожно напомнил Тем. Для очистки совести. А чтобы Нитка ушла, ему не хотелось.

И она не ушла.

– Никого он не ждет. Я же говорю: наверняка удрал. Он не терпит вот такого… коллективизма. – Она кивнула на домик. – Перед ужином опять придется искать.

– Ты… так и нянчишься с ним два года? Вместо мамы…

– Ох… скорей бы в школу. Может, поумнеет…

«А может, наоборот», – подумал Артем, у которого к школе было особое отношение. Но сказать это не решился.

Он не знал, как продолжить разговор. Сильно согнулся, стал чесать щиколотки. Искоса глянул на Нитку. Она пыталась дотянуться сандалеткой до валявшегося в траве красного мячика. Нога Нитки была в загаре, словно в длинном коричневом чулке. А между загаром и разлохмаченной джинсовой кромкой открылась полоска светлой кожи. На ней краснела длинная царапина – свежая, припухшая. Артем пожалел Нитку за эту болезненную царапину и тут же отвел глаза. А то перехватит Нитка его взгляд, подумает что-нибудь…

Он выпрямился. Они опять покачались. При каждом качании Ниткины волосы легко подымались над плечами. Она вдруг спросила:

– Ты о чем думаешь?

И тогда Тем, ужасаясь своей смелости, сказал:

– Я думаю… обычно у всех, у кого волосы черные, они прямые, гладкие и… тяжелые какие-то. А у тебя летучие, как паутина.

– Это я в маму.

Тем обрадовался, что знает теперь, о чем говорить:

– А Кей? Он в кого такой? В отца? – И тут же прикусил язык! Болван! А что, если отца тоже нет?

Своего-то отца он не видал, не слыхал. Мама говорить про него не любила: «Это был случайный в нашей жизни человек. Он не захотел про тебя знать. И куда-то исчез раньше, чем ты появился на свет… Темчик, разве нам плохо вдвоем?»

Ему было неплохо с мамой. Но у Нитки-то и у Кея – все по-другому!

Нитка сказала со вздохом:

– Нет, отец у нас не светловолосый. Он… коричневый такой и с веснушками. А Кей – сам по себе, ни на кого не похожий.

– А он… – чуть не задал новый вопрос Тем. И опять примолк.

Нитка в очередном качании толкнула наконец мячик. И с усмехнулась:

– Я знаю, ты хотел спросить, не привел ли отец Кею и мне мачеху.

Кей затеплел ушами. Глядя перед собой, Нитка сказала как-то отрешенно:

– Он не раз приводил. Толку-то… Поживут, поскандалят, и она уходит. Лучше бы никого не было… Лучше бы деньги на хозяйство давал, а то лишь пиво да приятели на уме…

«Вот она какая у них жизнь!»

Что тут скажешь?

И чтобы хоть как-то сравниться с Ниткой в семейном неблагополучии, Тем сумрачно признался:

– А я папашу своего никогда не видел. Он подался в бега, когда узнал, что я должен родиться.

– Может, и к лучшему, – так же сумрачно отозвалась Нитка.

– Может быть…

Они покачались еще. Потом Нитка прыгнула с доски, небрежно бросила: «Пока», и пошла прочь, будто вмиг забыла про Тема… Но нет, шагов через десять все же оглянулась. Быстро так, почти незаметно.

3.

До ужина Тем ходил в сладковато-тревожном раздумье. Был ли этот разговор с Ниткой совсем случайный или… протянулась между ними какая-то паутинка? Хотя – какая? Зачем он Нитке?

Тем не обольщался по поводу своей личности. Понимал: и характер, и внешность не такие, чтобы нравиться девчонкам. Да не очень это и огорчало Тема в его двенадцать с половиной лет. Хуже другое: не было друзей и среди мальчишек. Не принимали его всерьез. Видимо, был он в глазах пацанов типичный «ботаник». То есть книгочей-зубрильщик и всегда послушный маме ребенок.

А ведь это не так!

Впрочем, Тема не обижали и сильно не дразнили. Знали, что в случае чего он может снять очки, попросить кого-нибудь «подержи, пожалуйста» и полезть в драку – не очень умело, но без боязни. И подтягивался на турнике он не так уж хило, и плавал не хуже других, и четвертое место занял в беге на шестьдесят метров, а все равно… Рисовали на него беззлобные карикатуры. Наверно, потому, что это было очень легко: перевернутая единица – нос, два ноля по бокам от него – очки, длинный минус под единицей – рот. А несколько торчащих в две стороны лучинок над очками – волосы. А каких только прозвищ не придумывали, так и сяк переворачивая имя и фамилию!

«Ар-тем-рюк».

«Тём – всё путём!»

«Тем-рюкзачок».

«Тем-рюк-зак – лихой казак».

Иногда окликали коротко: «Рюк!» (что было совсем уже глупо; известно, что «рюк» по-немецки это «спина»; хорошо хоть, что не другое место).

Была еще кличка «Терем» и даже «Тем-теремок».

Тем не обижался. А последнее прозвище даже нравилось: Теремком иногда называла его и мама.

…А Нитка… интересно все-таки, чего это она разговорилась с ним, с Темом? У нее и без того друзей и подружек пол-лагеря. Только и слышишь: «Ниточка, пошли с нами!.. Нитка, пойдешь на дискотеку?.. Нит, мы с тобой в одной команде!» Или это не те друзья, с которыми, повздыхав, можно поговорить о жизни?

За ужином Тем поглядывал в сторону девчоночьего стола, но стол был далеко, да и сидела Нитка к Тему спиной.

После ужина была дискотека, Тем не пошел (осточертело – одно и то же), гулял просто так. В одиннадцать часов (на час позже. чем полагается) вожатые наконец всех разогнали по постелям. В палате и за открытыми окнами была духота. Тем помаялся и улизнул через окно, чтобы освежить голову под умывальником. Но вода из крана бежала теплая. Не прогоняла из головы ни тяжести, ни всяких мыслей. Досадуя, побрел Тем обратно. Сосновые шишки кололи ступни. Нагретый воздух ну прямо липнул к спине – Тем улизнул из постели как был, в одних трусах и босиком.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное