Алексей Корепанов.

Найти Эдем

(страница 3 из 16)

скачать книгу бесплатно

Еще Павел помнил, как мама брала его с собой на берег Иордана или в Тихую долину. Женщины разжигали костер, пели, а малышня возилась в траве, отнимая друг у друга игрушки.

Их дом тогда был самым крайним в городе, сразу за изгородью начинался Умирающий лес, и ветви сосен лезли прямо в окно. В тот день пятилетний Павел играл во дворе – копал ямку куском железа, оторванным от старого автомобиля, который с незапамятных времен стоял возле дома. Он задался целью сделать удобную пещеру, выстелить травой, и там, а не в комнате, продолжать свое существование. Мама зашла в соседний дом к деду Саше.

Павел сидел на корточках спиной к изгороди, увлеченный своим занятием, и не обратил внимания на раздавшийся совсем близко в соснах треск сухих ветвей. Почувствовал резкую боль в спине, словно полоснули десятком ножей, что-то схватило его, сжало, да так, что затрещали кости… Он успел повернуть голову и впился взглядом в страшную лиловокожую слюнявую морду медведя с широко расставленными красными глазами, с четырьмя черными кривыми клыками, торчащими из-под оттопыренной лиловой верхней губы, усеянной желтыми пятнами. Медведь тянулся через изгородь, редкая синяя шерсть топорщилась на его огромном теле. Помнил Павел, что закричал, ткнул своей железкой прямо в зубастую пасть, от которой несло тяжелым болотным запахом, – и все куда-то провалилось…

Уже потом он узнал, что мама и дед Саша, ее отец, услышали крик и выбежали на крыльцо. Маме стало плохо, а дед Саша не растерялся, схватил деревянную острую пику, догнал медведя и бил, бил, бил под ребра, пока медведь не выпустил из лап ребенка.

Потом городские врачи промыли и перевязали раны от когтей на спине, крепко привязали к груди сломанную руку, а синяки на боках прошли и так. Другого не смогли сделать врачи, хотя справлялись с вывихами, переломами и полученными после посещения питейки ушибами, и принимали роды, и вправляли челюсти, и откачивали залезших после водки и пива в Иордан. И все-таки они не смогли вернуть Павлу речь и поставить на ноги.

Да, в пять лет Павел онемел, и у него отнялись ноги. Он лежал в своей комнате и плакал, возле кровати сидела мама, в дверях стоял угрюмый отец… И каждую ночь Павлу снилась слюнявая красноглазая морда, и откуда-то накатывался болотный запах, выворачивая наизнанку желудок. А по утрам за окном раздавались стук, треск и шорох ветвей – это отец валил деревья, отгоняя лес от изгороди.

Когда сошли синяки, и зажили раны на спине, и срослась рука, мама понесла Павла к Колдуну. В полутемной комнате Колдуна приятно пахло сухими травами, в углу горела единственная свеча, стояли кувшины, из которых выползал плотный, щекочущий ноздри дым. Ладони Колдуна с растопыренными и чуть согнутыми пальцами порхали над головой Павла, источая дремотное тепло. Колдун шептал какие-то непонятные слова, его бородатое сухощавое лицо склонялось над лежавшим Павлом, губы улыбались, глаза под мохнатыми бровями смотрели добро, и в них трепетал огонек свечи. Слова сливались в шелест волн Иордана, отражения свечи превращались в ласковое солнце… Дымили костры в Тихой долине, лодка покачивалась на воде, а потом налетал ветер, и дым заволакивал теплое небо… И хотелось встать и побежать, побежать по воде, и бегать вокруг костров, и шалить, и валяться в траве, и перегнать, обязательно перегнать коротконогого Вацлава…

И мерещилось Павлу вот еще что: он вставал, выпрямлялся во весь рост в лодке, поднимал руки – и струи дыма послушно отступали от его рук и белым облаком скользили вдаль над Иорданом.

Он поднимался над лодкой, обнимал руками солнце, сжимая, сжимая, сдавливая его ладонями – и солнце покорно уменьшалось, превращалось в маленький яркий комочек, в пламя свечи, теплое, но не обжигающее. Он держал это пламя в руках, подносил к лицу, медленно и осторожно втирал в лоб – и пламя проникало ему в голову. Слегка кололо во лбу, и тело становилось сильным и послушным. Он поднимался все выше в небо и сливался с ним, перетекая в бледную лазурь…

Через несколько лет мама повторила Павлу слова Колдуна:

«Ирена, у тебя особенный сын. Мои руки чувствуют нечто, исходящее от него. Радуйся, он когда-нибудь будет моим помощником и тоже сможет давать людям исцеление».

Мама повторяла эти слова много раз, повторяла и плакала, и тогда Павел подходил к ней и молча гладил по руке. Он подходил – потому что Колдун поставил-таки его на ноги. Он утешал ее, словно говоря: «Не плачь, мама», – но сказать ничего не мог, потому что Колдун не излечил его от немоты. Хотя и не лишил родителей надежды, пообещав продолжать свои попытки.

Именно тогда его развлечением стали книги. Он боялся выходить из комнаты, боялся гулять во дворе, даже если мама или отец были рядом. Он плакал и забивался под кровать, когда мама пыталась взять его с собой на Иордан или в Тихую долину. Повсюду мерещилась ему страшная лиловая медвежья морда, хотя к тому времени сформированный Советом и вооруженный автоматами отряд горожан во главе с Лысым Михеем, который тогда еще не был лысым, вместе с полицейскими прочесал Умирающий лес и Броселианд от Балатона на юге до самых холмов Одиноких Сосен на севере. Мужчины вернулись почти через два месяца, подцепив к поясам своих курток десятки длинных черных клыков.

Мама показала ему буквы, он быстро понял, что к чему, и к ноябрю, к сезону дождей, уже не признавал никаких других игрушек, кроме книг. Мама ходила по знакомым и незнакомым людям, мама выпрашивала книги у иорданцев, в Иерусалиме и Вавилоне. Она оставляла в залог кольцо, которое носила, наверное, еще прапрабабушка-основательница, такое же древнее янтарное ожерелье, тяжелую коричневую пепельницу – раскрывшийся бутон с надписью «Будапешт» и небольшую зажигалку в виде сказочного дракона, мечущего искры из разинутой пасти.

Книги стали его миром. Приходил сезон дождей, и за окном лило, лило, лило с серого неба, и уныло дрожали ветвями сосны, и тихо пела за стеной мама – и уходил сезон дождей, и солнце вытягивало из земли высокую жесткую траву, и расцветали во дворе крупные синие маки, – а он все читал, читал, временами впадая в странное оцепенение. Вместе с Иисусом тосковал он в Гефсимании, вместе с Тарзаном побеждал грозного Керчака, держал в руках череп Йорика, пробивался в страну Снежной Королевы, умирал от жажды в песках Сахары, брел по мокрым улицам Лондона, спасал Железного Дровосека, не сводил глаз с сидящего на бюсте Паллады Ворона, пытался разгадать загадку исчезновения Лунного камня…

Многих слов он не понимал, ни мама, ни отец, ни дед Саша не могли сказать, что такое «самолет», «верблюд», «гастроном». Но это не мешало ему читать, читать и перечитывать эти удивительные прекрасные сказки. Их придумали те, кого Создатель сотворил в Лесной Стране много-много лет назад, и кто превратился потом в поросшие цветами холмики на городском кладбище за Лесным ручьем и на кладбищах других городов.

Родителей тревожило его оцепенение, когда он сидел над книгами, глядя, не отрываясь, в одну точку, и ни на что не реагировал. Он словно бы выпадал из жизни, сам не ведая того, и только с удивлением отмечал, приходя в себя, что за окном слишком быстро стемнело. И тут Колдун не мог ничем помочь.

Он читал и читал, но книг было мало, слишком мало. К восьми годам он прочитал все, что смогла достать мама, многое знал наизусть, а Библию мог бы пересказать, начиная хоть с Иова, хоть с книги Песни Песней Соломона, если бы вновь обрел способность говорить. Почти все другие книги существовали в единственном экземпляре, но Библию имели многие, и почему так получилось – не знал никто. Может быть, она была главной книгой предков?

Перечитав все книги, он начал задумываться об окружающем мире. Почему солнце всегда по утрам поднимается над Броселиандским лесом, а опускается за Иорданом, а не наоборот? Почему каждый год наступает сезон дождей, и именно в ноябре, только в ноябре, а не в январе или мае? Почему в каждом месяце именно тридцать пять дней? Откуда и куда течет Иордан? Куда подевались собаки и драконы из книг – или это выдумки? Почему не могут больше ездить танки и автомобили? Почему солнце большое, а звезды маленькие? Где находится завтрашний день? Из чего Создатель сотворил мир, людей, животных и рыб? Где он теперь, почему никогда не разговаривает с людьми?…

Вопросов было множество. Павел приставал к маме, пытаясь объяснить ей что-то на пальцах, злился и плакал, видя, что мама не понимает его. А мама утомленно садилась на табурет и со вздохом говорила отцу, если тот был дома: «Сережа, я больше не могу, он меня замучил… Я больше не могу, Сережа…»

Посвященные в храме говорили о Создателе и кое-что проясняли, но говорили мало и как-то путано. Мир казался тайной, и часто по ночам Павел не мог уснуть. Он смотрел в темноту широко открытыми глазами, чувствуя, как где-то в глубине рождаются тени-образы, как в звездной дали слабо светит маленькое солнце, и что-то старается, старается взлететь, распахнув черные драконьи крылья. Старается – и обессиленно погружается в черноту, как рыбы под высоким берегом Иордана.

И гудели, гудели в голове, печально звенели в ночи чеканные слова, заставляя беззвучно шевелиться пересохшие губы…

«Я человек, испытавший горе от жезла гнева Его… Он повел меня и ввел во тьму, а не во свет… Измождил плоть мою… Огородил меня и обложил горечью и тяготою… Посадил меня в темное место, как давно умерших… Окружил меня стеною, чтобы я не вышел, отяготил оковы мои… Извратил пути мои и растерзал меня, привел меня в ничто…»[6]6
  Библия, книга Плач Иеремии.


[Закрыть]

Он тихо плакал в темноте, а за стеной вздыхала мама.

* * *

Смерть деда Саши потрясла Павла. Уже потом он узнал, что дед умер легко, словно заснул, как вообще умирали люди Лесной Страны, но умер всего лишь в сто семь лет, намного не дотянув до положенного человеку Создателем срока.

Гроб стоял посредине Восточного храма, горело много свечей, хотя в узкие окна под высоким деревянным потолком светило утреннее солнце. Люди вокруг крестились и что-то шептали, и слезы текли по бледному и красивому маминому лицу, и опустил глаза отец, подергивая свои рыжеватые усы, и Посвященные в белых накидках с золотистыми крестами на груди и спине ходили друг за другом вокруг гроба и славили Создателя. А у стены, в отдалении от всех, стояла неподвижная фигура в черном, с низко надвинутым на лоб капюшоном. Павел впервые увидел Черного Стража и испугался его.

Когда гроб выносили из храма – лицо деда Саши при этом продолжало оставаться безучастным и спокойным, – Павел вырвал свою ладонь из маминой руки, побежал за гробом и вдруг упал в оцепенении. И очнулся только дома от прикосновения ко лбу влажного холодного полотенца.

Смерть деда заставила его задуматься о том, зачем живут люди. Зачем Создатель дает людям жизнь и зачем отнимает ее, и куда уходит человек после смерти? «Редеет облако, и уходит; так нисшедший в преисподнюю не выйдет, не возвратится более в дом свой», – утверждал сказочный библейский Иов, но так ли это на самом деле? Не восстанут ли в определенный Создателем час все умершие со дня создания мира, не соберутся ли на берегу Иордана и не будут ли жить вечно в Лесной Стране?

Вопросы, вопросы…

* * *

Однажды, после Октября Свирепых Волков, когда Павлу исполнилось двенадцать лет, мама опять, как и каждый месяц, пошла с ним к Колдуну. Вновь и вновь Колдун водил ладонями над его головой, вновь, как уже десятки раз ранее, призывал заговорить, но все попытки были напрасными. Павел молчал, только вздрагивал и издавал горлом какие-то кашляющие и стонущие звуки. Язык не хотел слушаться его.

Они уже собирались домой, Колдун, вздыхая, заливал водой дымящиеся травы в кувшинах, когда к воротам подъехала телега и два врача осторожно внесли на носилках бледного Йожефа Игрока. Длинные костлявые руки Йожефа беспомощно свисали с носилок, на белой ткани, обмотанной вокруг головы, проступило засохшее кровавое пятно.

Врачи рассказали Колдуну о том, что произошло. Йожеф работал у пристани в бригаде, укреплявшей набережную накануне сезона дождей. Кто-то из стоявших наверху, на высоком берегу Иордана, нечаянно выпустил из рук тяжелый камень. Тот полетел вниз и угодил в голову подходившему к лестнице Йожефу. Его быстро привезли к врачам, те сделали, что могли – промыли рану, извлекли осколки черепа, прижгли настойкой огонь-травы, перевязали и обеспечили полный покой. Но прошло уже три дня, а Йожеф никак не приходил в сознание, и пульс становился все реже и реже. Пробовали взбодрить Йожефа водкой, вдували в ноздри растолченные зерна болотных ягод, окуривали едким дымом горящих лесных роз, но никакие усилия не помогали. Йожеф холодел, едва дышал и чувствовалось, что он не собирается возвращаться из-за черты.

Колдун задавал короткие быстрые вопросы, разматывая повязку на голове Йожефа. Жена Йожефа, Светлана, стояла в углу, обхватив лицо ладонями и раскачиваясь из стороны в сторону. Врачи сначала виновато пожимали плечами, а потом вышли за дверь и закурили в коридоре. Павел с мамой тихо сидели у стены, глядя на заострившееся лицо Йожефа.

Колдун напрягся, провел ладонями, будто гладя, над головой парня – раз, другой… Помассировал пальцы, потом словно вынул что-то из воздуха и резко бросил в рану, еще и еще раз провел ладонями. Закрыл глаза, на его морщинистом лбу выступили капли пота. Вновь поймал что-то в воздухе, поднес к ране. Его пальцы дрожали от напряжения, всегда доброе лицо было строгим и почти неузнаваемым. Он склонился над Йожефом, чуть ли не ввинчивая пальцы в рану, внезапно шумно выдохнул, открыл глаза и покачал головой.

Светлана рухнула на колени, с плачем поползла к Колдуну. Ее длинные черные волосы свисали до пола, закрывая лицо. Колдун еще раз шумно выдохнул, печально поднял брови, обвел комнату глазами и вдруг встретился взглядом с застывшим от боли Павлом. Поманил его согнутым, все еще дрожащим от напряжения пальцем, и прошептал:

– Пробуй, Павел, пробуй…

Светлана замерла посреди комнаты, подняв голову и резко прервав рыдания, а Павел отпустил платье мамы, встал и медленно подошел к Йожефу. Врачи, тесня друг друга плечами, переминались в дверях.

Павел вгляделся в бледное лицо с впавшими закрытыми глазами, острым носом и тонкими синими губами, сосредоточил взгляд на точке чуть повыше переносицы Йожефа – и поток чужой боли, которую он ощутил, когда Колдун совершал свои манипуляции, вдруг, словно прорвав плотину, хлынул в него, чуть не захлестнув собственное сознание Павла.

Павел застонал от этого неожиданного напора чужой боли, но, сначала неуверенно, пробуя, ошибаясь и снова пробуя, сумел-таки отвести эту боль от своего сознания. Направил ее в обход, следя за тем, чтобы течение было не слишком медленным и не слишком быстрым. Одновременно он представлял, сосредоточенно глядя на лоб Йожефа, как навстречу этому потоку боли, скользя над ним, стремится длинное извилистое белое облачко теплоты. Поток вошел в берега, стал иссякать, а облачко теплоты, постепенно сгущаясь и заполняя безликое пространство, все уплотнялось и уплотнялось… превращалось в свечу… Свеча зажглась… Павел мысленно очень осторожно взял эту свечу и, прикрывая рукой от неизвестно откуда дующего холодного ветерка, пронес над потоком, стараясь не смотреть по сторонам и не оступиться – ни в коем случае не оступиться! И поставил на лоб Йожефу. Свеча мгновенно оплыла, огонек растворился во лбу – и там, где только что струился поток боли, осталась высохшая земля. Холодный ветерок поменял направление, стал теплым – и где-то загорелось маленькое солнышко.

Губы Йожефа шевельнулись и разжались. Он вздохнул. Павел опустился на пол возле носилок, и Колдун молча положил руку ему на лоб.

– Слава Создателю… – прошептала Светлана.

И Павел впервые в жизни почувствовал чужой фон. Фон радости, изумления, облегчения и восхищения переполнял комнату Колдуна. Он посмотрел на мерно дышащего Йожефа и ощутил во лбу ровное приятное тепло…

Потом, позже, Колдун учил его надолго задерживать дыхание и изгонять боль, почти мгновенно расслабляться и засыпать, одним только волевым усилием нагревать и охлаждать собственное тело. Павел с интересом и охотой перенимал приемы Колдуна и радовался, когда тело начинало подчиняться мысленным приказам.

* * *

Год, когда Павлу исполнилось тринадцать, запомнился ему началом обучения. Он вместе со сверстниками – а таких набралось в Городе У Лесного Ручья чуть больше пятидесяти – и мастерами, определенными городским Советом, побывал на лесоповале и в каменоломне, на строительстве деревянной дороги к Городу Плясунов и в угольной шахте за Днепром, в цехах ткачей и лодочников, обувщиков и гончаров, пивоваров и табачников, на пристани и в фруктовом саду, у гребцов и грузчиков, пожарных и полицейских, плотников и патронщиков, водолазов и собирателей трав, врачей и выращивателей. За год он успел попробовать себя на многих работах, но так и не определил, какая же ему больше по душе. В конце концов он решил, что будет делать то, что сочтет необходимым Совет – и у него в запасе был ведь еще целый год до начала постоянной работы. За этот год он хотел побывать в других городах, а потом, уже официально став взрослым, попутешествовать по Лесной Стране, узнать, что там, за самыми дальними городами. Чередование месяца работы с месяцем отдыха давало все возможности для такого путешествия. Уже тогда, в тринадцать лет, его тянуло к странствиям. Он чувствовал себя вполне здоровым, только вот немота, отделявшая и отдалявшая его от сверстников и сверстниц…

В следующем году обучение продолжалось. Июль запомнился ему не только как месяц Большого Пожара Иерусалима, когда от чьей-то упавшей на пол свечи выгорело почти полгорода, а зарево было видно не то что от Лесного ручья, но, говорят, даже из Города Матери Божьей. Июль стал особенным месяцем по совсем другой причине.

Как-то в пятницу, вернувшись от свечников, Павел узнал от мамы, что заходил дежурный полицейский Стас и передал просьбу Колдуна навестить его сегодня вечером. Павел напился воды из колодца, надел чистую белую рубашку – она уже трещала под мышками и была коротковата – и направился к Колдуну.

Возле изгороди Колдуна сидели на камнях Стас и Янош Лесоруб, дымили сигаретами. У толстяка Стаса, маявшегося от духоты, был развязан воротник, автомат он закинул за спину и втолковывал что-то гиганту Яношу. Тот рассеянно кивал и поглядывал по сторонам. Павел поздоровался с ними и вошел в дом Колдуна.

Колдун встретил его приветливо, провел в свою полутемную комнату, где из кувшинов привычно тянулся к потолку душистый дым. Уложил на лежанку и туго обмотал до самых ног длинным куском ткани, оставив открытой только голову, так что Павел стал похож на мумии сказочных египетских фараонов из книг. В довершение всего Колдун привязал Павла веревками к лежанке, приговаривая: «Сегодня работа будет долгой, готовься, терпи, долгой будет работа… Долгой будет работа, нужно лежать спокойно, пока не зайдет солнце и не догорит свеча».

Павел воспринимал все эти действия совершенно спокойно, хотя в душе не верил, что Колдун может ему помочь. Слишком много было сделано попыток, слишком часто Павлу снилось, что он говорит и поет, и, просыпаясь, он пытался вслух повторить те слова, которые только что произносил во сне – и ничего не получалось, кроме сдавленных полустонов-полурыданий.

«Лежи, лежи, пока не стемнеет, пока не догорит свеча», – бормотал Колдун, вынимая из разных мешочков на полках все новые и новые пучки трав и бросая их в кувшины.

В кувшинах потрескивало, дым заполнял комнату, свеча в углу горела ровно, лишь иногда подрагивая от движений бесшумно скользившего в полумраке Колдуна.

Потом Колдун незаметно исчез, и Павел остался лежать в непонятной полудреме, навеянной ладонями Колдуна и дымящимися травами. Он не представлял, сколько прошло времени и скрылось ли солнце – единственное окно в комнате было плотно затянуто медвежьей шкурой, закрыта была и дверь. По телу растекались приятная слабость и тепло.

За окном крикнули: «Добрый вечер!» Павел узнал голос Стаса, который, оказывается, до сих пор сидел у дома Колдуна, продолжая, наверное, беседу с Яношем Лесорубом.

Вдруг за дверью что-то загрохотало, что-то зазвенело, разбиваясь, раздался вопль Колдуна – и тут же оборвался. Что-то рушилось, трещало, дрожал пол, падали с полок кувшины, словно в дом ворвался свирепый великан и крушил, крушил… Коротко простонал Колдун – и затих. Дверь распахнулась, грохнула о стену, и оцепеневший Павел увидел, как в комнату ввалился кто-то огромный, страшный, до ужаса знакомый. Разинутая пасть с черными крючковатыми клыками, длинные когти, редкая шерсть, толстые кривые нижние лапы… Болотным смрадом повеяло в комнате, встрепенулась и погасла свеча, и в тусклом вечернем свете Павел увидел распростертого на полу в коридоре Колдуна. А огромный медведь надвигался на лежанку, протягивая когтистые лапы.

Павел рванулся, но не смог сделать ни одного движения – слишком туго охватывала его тело ткань, слишком прочно были завязаны веревки. Медведь, все тот же страшный медведь из детства, та же слюнявая пасть… Надо было крикнуть, позвать на помощь, во что бы то ни стало позвать на помощь, чтобы услышали Янош и Стас и прибежали сюда с автоматом. Крикнуть, пока не поздно!..

Медведь приближался. Павел зажмурился, набрал в легкие побольше воздуха – а сердце чуть не выпрыгивало из груди, – напряг все силы и, с размаху обрушив какую-то внутреннюю преграду, закричал:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Поделиться ссылкой на выделенное