Андрей Константинов.

Меч мёртвых

(страница 4 из 36)

скачать книгу бесплатно

Такая вот была у ярла семья.

Вернувшись с пира, Хрольв сразу лёг спать, а Друмба помогла Гуннхильд распустить волосы и стала чесать их большим гребнем, вырезанным из моржового зуба. Гребень был очень старый и принадлежал ещё прабабушке Гуннхильд. Прабабушка тоже умела заглядывать в будущее и провидеть сокрытое от других, и гребень переходил по наследству к тем из неё наследниц, кому был присущ светлый дар ясновидения. Скальд Бёдвар Кривоногий, безответно влюблённый в прабабушку, в отчаянии даже сложил стихи, в которых сулился сжечь «проклятую кость» и тем самым сделать любимую обычной женщиной, способной заметить его страсть.

– Скажи, Гуннхильд… – заговорила неожиданно Друмба, – как ты поняла, что Хрольв ярл – не просто добрый воин, готовый делать подарки дочери конунга? Как ты догадалась, что любишь его?

– О, – улыбнулась Гуннхильд, – это было очень давно… Да спроста ли ты, дева, допытываешься о нашей любви? Раньше я таких речей от тебя не слыхала. Быть может, ты встретила человека, которому тебе наконец-то захотелось вскинуть руки на плечи?

Друмба смутилась:

– Рано ещё о том говорить…

– Уж не приехал ли он в гардском посольстве, сестра? – весело осведомился Харальд. – Мало я удивлюсь, если они ещё и колдуна привезли, чтобы вернее настоять на своём, беседуя с конунгом!

Он зашёл пожелать Гуннхильд доброй ночи, но не сдержал молодого любопытства и задержался послушать.

Друмба покраснела:

– Он воин. У него меч, к которому никогда не посмел бы прикоснуться колдун. И он не с гарда-конунгом, он сам по себе.

Харальд спросил:

– Это он тебе рассказал?

Друмба обычно обращалась с сыном конунга как с несмышлёным меньшим братишкой, и Харальд не мог упустить случая немного подразнить её. Девушка покраснела ещё сильнее и ответила не без вызова:

– Да, это он так сказал, и я не вижу причин не верить ему.

– Следовало бы тебе, – проговорил Харальд назидательно, – давно уже выбрать возлюбленного из числа наших молодцов. Тогда ты понимала бы в мужчинах и остереглась бы верить всякому слову неведомого бродяги…

– Ты хочешь сказать, – сощурилась Друмба, – что хирдманны конунга скоро приучили бы меня к лживости женовидных мужей?..

Гуннхильд ощутила досаду младшей подруги.

– Насмешки – плохая плата за откровенность, – сказала она. – Не сердись на моего родича, Друмба. Он тоже любит тебя и вовсе не хочет, чтобы с тобой приключилось недоброе… А мы с Хрольвом, как вы оба знаете, вместе росли, и ему было не скучно гулять со мной по лугам и по берегу, хотя я не очень-то годилась для игр. А потом он стал юношей, и однажды его привезли из похода еле живого, с обломком стрелы, торчавшим в груди, у самого сердца. Лекарь на корабле боялся трогать стрелу, потому что рана была глубокая, и вместе с наконечником могла выйти наружу душа. Люди говорили, стрелок целился в конунга, но Хрольв успел заметить, как он спускал тетиву. «Если парень выживет, я назову его ярлом», – сказал мой отец.

А я вдруг поняла, что без Хрольва для меня не будет вокруг совсем ничего, кроме темноты. Я пришла туда, где его положили в доме, и сказала ему об этом…

– А он? – тихо спросила Друмба.

– Была самая середина ночи, и все кругом спали. Хрольв выслушал меня и велел размотать повязку у него на груди. Я сделала, как он попросил, и он взял стрелу пальцами и выдернул её вон. Он не закричал, но я поняла, чт? он сделал, и закричала вместо него. Все думали, что он умирает, но Хрольв выздоровел. – Гуннхильд улыбнулась дорогим для неё воспоминаниям. – К осени он вошёл в полную силу и попросил меня у конунга себе в жёны. Мой отец согласился на свадьбу и назвал его ярлом. Хрольв был тогда не старше тебя, Харальд. А мне было всего семнадцать зим. Теперь никто из вас, поди, не поверит, что когда-то и я была молодой?..

Когда Гуннхильд притихла подле уже спавшего мужа, а Харальд ушёл проверить, как дела у недавно ощенившейся суки – Друмба вновь вытащила старый костяной гребень. Долго рассматривала узор – клубки извитых, хватающих друг друга чудовищ, – а потом, на что-то решившись, провела гребнем по волосам. И даже прикрыла глаза: пусть ничто не отвлечёт её, если спутник поколений провидиц и ей надумает пошептать на ушко.

Она ждала довольно долго, но её так и не посетило никакое видение. Только длинные, чисто промытые волосы потрескивали, струясь между гладкими костяными зубцами. Это потрескивание вдруг навеяло Друмбе мысль об огне. О жарком и жадном огне, скользящем по корабельной палубе в поисках людских тел…

Девушка нахмурилась, спрятала гребень в чехол и убрала его в шкатулку. Ей больше нравилось представлять себе широкие плечи одноглазого венда и впервые в жизни думать о том, действительно ли так приятно будет положить на них руки. От таких мыслей что-то непривычно и сладко сжималось внутри. Друмба долго сидела в сгущавшихся сумерках, мечтая и улыбаясь собственным размышлениям.


Несколько дней после этого посланники гарда-конунга отдыхали от путешествия через море, пировали, забавлялись схватками свирепых коней и ждали ответа от Рагнара Лодброка. Старый вождь не спешил. Он советовался со своими людьми, рассылал гонцов по всему острову – звать народ на большой тинг, – и подолгу беседовал с боярами Твердиславом и Сувором, расспрашивая о Гардарики.

На особом поле неподалёку от крепости, испокон века отведённом для тинга, начали вырастать кожаные и шерстяные палатки. Каждая большая селундская семья прислала на тинг по несколько человек, и они ставили себе временные жилища на тех же местах, где в своё время останавливались их деды и прадеды. До тинга оставалось ещё время, но люди не скучали. Обновляли старые знакомства, заводили новые, торговали, сговаривались о свадьбах…

Накануне дня, когда Рагнар Кожаные Штаны собирался говорить с людьми о замирении с конунгом Альдейгьюборга, устроили большую охоту. Недалеко от Роскильде был хороший сосновый лес, изобильный всяческой дичью. Задолго до рассвета вышли туда загонщики с колотушками – гнать зверьё на охотников. А когда взошло солнце, из крепости двинулись верхом на конях хозяева и знатные гости.

Хрольвов длинноногий пёс, задорно гавкая, скакал у копыт жеребца. Атласно-серую шею пса украшал плетёный ремень с серебряными узорными бляшками. Ярл неторопливо привставал на рыси и уже совсем по-дружески, не опасаясь обидеть, подсмеивался над боярином Сувором:

– Почему ты взял своего пса на седло? Шуба у него волчья, но по всему получается, что он изнежен, как кошка…

Сувор отвечал столь же беззлобно:

– Посмотрим, Рулав, что ты скажешь на ловле, когда твой голенастый высунет язык от усталости, а мой по-прежнему будет весел и свеж.

Хрольв посмотрел на настороженного мохнатого зверя, лежавшего поперёк холки коня, прикинул, что весил тот явно не меньше взрослого человека, и отшутился:

– Если только не получится так, что твой скакун свалится замертво, ещё не добравшись до леса…

Позади них, на некотором удалении, нахохлившись, трясся в седле Замятня Тужирич. Если бы кто наблюдал за ним в течение всех этих дней, проведённых в Роскильде, этот кто-то мог бы заметить, что Замятня вечер от вечера становился всё раздражительней и мрачней. Однако он и так никогда приветливым нравом не отличался, да и присматриваться к нему ни у кого желания не возникало. Младший боярин, ведающий охранной ватагой, – эка невидаль!

Никого не должно было бы удивить и то, что Замятня глаз не сводил с Рагнара конунга и боярина Твердислава, ехавших впереди. Не след именитым гостям опасаться предательства, когда они под защитой такого вождя, как Рагнар Кожаные Штаны, – а и кметю, отряжённому привезти их назад, всё равно не до сна. Это тоже всякому понятно, кто хоть немного подумает.

Пегий конь Замятни шарахнулся в сторону, вздумав испугаться птахи, взвившейся из куста. Боярин стиснул колени и так рванул повод, что пегий задрожал и присел на задние ноги. Понял, – лучше впредь не играть, не то шкуру назад на конюшню целой не донесёшь…

Мохнатый Волчок смирно лежал под надёжной хозяйской рукой, упершись лапами боярину в сапоги. Лишь карие глаза блестели под светлыми кустиками бровей, да влажный нос трудился без устали, вбирая запахи незнакомого леса. Волчок был по нраву похож на самого боярина Сувора, такой же хмуро-невозмутимый, нескорый на веселье и гнев. Дигральди, наоборот, дурачился, как щенок. Едва подъехали к опушке – с гавканьем кинулся за полевой мышью и притворился, будто не слыхал летевшего вслед хозяйского свиста.

– Унесло бы тебя на север и в горы… – любя выругался Хрольв. – Не думай, гардский ярл, будто он у меня такой непослушный. Он часто сопровождает мою жену и не обращает внимания ни на других собак, ни на кошек. Вот и радуется свободе!..

Сувор понимающе кивнул головой. Хрольв повернул коня и поднял его в галоп, догоняя собаку.

Дигральди в самом деле радовался свободе. Скакать за ним пришлось не менее полусотни шагов. Когда же Хрольв продрался сквозь колючие мелкие сосенки, он увидел, что Дигральди припал к земле, ощетинившись и грозно рыча, а против него, держа в поводу лошадь, стоит младший гардский ярл – Замятня.

– Пять Ножей, – едва убедившись, что Хрольв подъехал без спутников, сказал Замятня. – Сделай так, чтобы я смог переговорить с твоим конунгом наедине.

– Что?.. – удивился датчанин.

Лицо у Замятни было напряжённое, зеленоватые глаза нехорошо поблескивали. Сразу видно – не о пустяке просит, о жизненно важном.

– Разве ваш старший не всё передал, что надлежало? – цепляя к собачьему ошейнику поводок, спросил Хрольв. – Зачем тебе конунг, да ещё с глазу на глаз?

Замятне некогда было говорить обиняками. Он сказал:

– Я могу дать Лодброку совет, который поможет ему поступить верно. Конунгу понравится то, что я скажу ему. Если ты поможешь мне увидеться с ним, он тебя наградит.

Хрольв подумал, уж не убийца ли, замысливший тайный удар, хочет приблизиться к конунгу. Что ж, пусть попробует. Рагнара ещё не заставали врасплох, да и сам он будет поблизости. Он усмехнулся:

– Награду от конунга я давно уже получил, и такую, что ничего больше не надо… Я скажу ему о твоей просьбе. Если он захочет с тобой говорить, я тебя позову.


Сегодня боярин Твердислав беседовал с Рагнаром без толмача. Он очень плохо знал датский язык и с трудом подбирал слова. Старый конунг, как выяснилось, немного знал по-словенски – даром, что ли, столько раз ходил походами на стольную Ладогу. Так вот и беседовали, смеясь и помогая друг другу. Обоим это нравилось.

Твердята составлял про себя похвалу «бородатой» датской секире, когда к Рагнару подскакал его ярл, Рулав, и что-то быстро проговорил. Разобрать его слова, высыпанные, как горох в деревянную миску, Пенёк даже не попытался – был занят своим. Да и мало ли что мог сказать Рулав своему вождю по пути на охоту, – не первый он был, кто к Рагнару зачем-либо подъезжал, и не последний. Конунг в самом деле едва повернул к нему голову и коротко, мимоходом ответил.

Под первыми же высокими соснами их ждал Сувор и другие знатные охотники, выехавшие вперёд. Сувор как раз спустил наземь Волчка и спешился сам. Дигральди уже сидел на траве, поводя боками и свесив розовый язык. Рагнар конунг показал Твердиславу тропинку, уводившую в сторону от торной дороги:

– Там стоит дерево, которое я почитаю. Перед охотой я люблю посещать его один, это приносит мне удачу. Я скоро вернусь.

Толкнул пяткой гривастого серого жеребца и исчез за кустами.


Замятня ждал конунга возле сосны, которой две человеческие жизни назад кто-то попортил макушку: так она и росла, раздвоенная на высоте груди человека.

– Ты хотел меня видеть, гардский хирдманн? – спросил Лодброк. – Зачем?

Замятня неожиданно сдёрнул с головы шапку и коснулся пальцами бурых сосновых иголок, выстлавших между ними тропу:

– Прими, датский государь, сугубый поклон от моего князя Вадима. Моими устами хочет он держать с тобой особую речь.

Рагнар конунг не спеша спустился с седла и сел на поваленный ствол:

– Я слушаю тебя, говори.

Времени было немного, в любой момент к ним могли выехать другие охотники. Замятня миновал все положенные в таких случаях словесные узоры и прямо перешёл к делу:

– Твоё сердце не лежит к замирению, что привёз Твердислав. Мало выгоды вам, датчанам, в таком замирении, ведь до призвания Рюрика, наши земли воюя, вы каждый год больше брали добычей. Так велит спросить тебя светлый князь Вадим Военежич: хочешь под свою руку всё Котлино озеро? Хочешь невозбранно ходить в Невское Устье и само великое Нево?.. В стольной Ладоге родича или вельможу своего посадить?..

Рагнар молчал, внимательно слушая. Потом сказал:

– Выгодный мир ты предлагаешь от имени своего конунга. Слишком выгодный, чтобы я поверил тебе.

И поднялся.

Замятня проворно шагнул ближе. Расстегнул у горла дутую золочёную пуговицу и, надрывая ворот, оттянул влево оплечье рубахи. Рагнар скользнул взглядом следом за его рукой и увидел на белой коже словенина сизый след, какой оставляет пепел, втёртый в глубокий ожог. Давние шрамы складывались во вполне внятный знак, и Рагнар узнал его. Это знамя он видел всего один раз и к тому же давно, но при таких обстоятельствах, что забыть или спутать было невозможно даже годы спустя. Точно такие шрамы нашли на мёртвых телах старого князя Военега и троих его ближников, последними защищавших вождя. Знаки тайного побратимства, которое заключают перед ликом Богов. И держит такое побратимство куда крепче уз, доставшихся при рождении. Потому что эти узы человек налагает на себя сам.

Рагнар понял, что Замятне, десятому вроде человеку в посольстве, можно верить так, как если бы у раздвоенной сосны стоял сам князь Вадим. И не важно, о чём там рядил на пиру важный боярин. Настоящий разговор начинался здесь и сейчас.

Конунг снова сел на валежину:

– Щедро сулит мне отважный повелитель словен… Больше, чем нам удавалось взять в его землях оружием. Верно, не стал бы он просто так отдавать собранное теми, кто сидел на столе Альдейгьюборга прежде него. Чего он хочет взамен?

Возбуждённый блеск в глазах Замятни стал хищным.

– Союза, – выдохнул он шёпотом. – Твоей руки против вендского сокола, что роняет помёт во двор моего князя и когтит его добычу, себе всю славу забирая без правды!.. Поможешь Рюрика из Ладоги извести – и сажай в ней сам, кого пожелаешь! Не у края Котлина озера – на середине Мутной купцов станешь встречать. А князь Вадим городом встанет в верховьях, где Мутная из Ильмеря истекла…

Рагнар неласково посмотрел на него из-под мохнатых бровей.

– С Хрёреком, – сказал он, – я ратился насмерть, ещё когда тебя и конунга твоего на свете-то не было. Хрёрек – враг честный и славный, теперь земля таких уже не родит. Сколько воюем, он со мной ни разу двумя щитами не играл. И я не стану одной рукой уряжать с ним мир, а другой ему в спину метить копьём!

Но те, кто послал Замятню, предвидели подобное и загодя отыскали ответ.

– Рагнар конунг! – проговорил ладожанин. – Рюрик стал не таков, каким ты его помнишь. Открылось нам: замыслил он великое предательство против князя Вадима, коему перед ликом Перуна клялся служить…

Конунг датчан молча ждал продолжения.

– Волхв Мичура, Волоса крылатого жрец, вещий сон видел, – сказал Замятня. – По всему получается, жди от князя-варяга гнусного непотребства. Баял волхв: будущей весной совершит он такое, что перед Богами грех будет блюсти клятвы, ныне даваемые…

Рагнар задумался… Сказать Замятне, – мол, если силишься обмануть, разыщем на другом краю круга земного, настигнем и в одночасье выпрямим рёбра?.. Незачем. И без того знает – не скроется. Собой жертвует за своего князя?.. А зачем бы Вадиму был нужен подобный обман? Вскроется – быть большому немирью. Так ведь оно всяко будет, если нынче он, Рагнар, на замирение не пойдёт. И случится оно, если в самом деле выпрядут его Норны, всяко будущей весной, ибо нынешнее лето уже на ущербе, а под зиму разумные люди не то что воевать – даже и просто так в бешеное Восточное море на кораблях не суются…

Ещё Рагнар подумал о многих датчанах, ютах и селундцах, ходивших в прошлом году с красным щитом на Альдейгьюборг. Теперь, жестоко оттрёпанные Хрёреком, сидели пленниками где-то в чужом краю, вспоминали утраченную свободу.

– Ступай, – тяжело сказал конунг Замятне. – Не видал я тебя.

В лесу звонко пропел рог, послышались крики людей и рёв разъярённого кабана.


– …Это был вепрь, на котором сам Фрейр поистине не устыдился бы мчаться по воздуху и по морю!.. – рассказывала вечером Друмба. Они с одноглазым Страхиней снова сидели на берегу «её» бухточки, только на сей раз ни он, ни она не вынимали мечей. – Этот вепрь был огромен, как опрокинутая лодка, и его щетина вправду играла золотом, переливаясь на солнце! Он уводил нас от маток и поросят, и ведь увёл…

– Может, это одинец был? – спросил венд.

Друмба мотнула головой:

– Нет, не одинец. Я следы видела. Он выскочил как раз туда, где Хрольв с гардским ярлом стояли. Псы к нему, так он бедного Дигральди клыками ка-ак… А клыки – во!

– Дигральди, это кто?

– Пёс Хрольвов. Любил его ярл… Не будет он больше сапоги на крышу затаскивать, порвал ему брюхо кабан… Пёс ползёт, визжит на весь лес, а тот снова метит клыками! Хрольв копьё хвать – и наперерез! Пёс его защищал, как же бросить…

– А помог? – спросил Страхиня. – Я бы лучше из лука, в глаз…

Друмба передёрнула плечами:

– С луками пускай охотится беднота, добывающая себе пропитание. Лук разит издали, и чести в этом немного. Знатный воин идёт на опасного зверя с копьём!

– Вот он и получил, твой ярл, – усмехнулся Страхиня. – Я видел, как он прыгал на одной ноге, слезая с коня. А я, хоть ты и зовёшь меня бедняком, сейчас жарил бы вепревину…

– Да ты не попал бы. Одноглазые не могут метко стрелять.

– А ты видела, как я стреляю?

– Как ты с копьём ловок, я тоже не видела. А Хрольв ярл возит с собой «кол в броне», весь обитый железным листом, чтобы не перерубили в сражении. Там наконечник, как меч! Он ударил им вепря, но матёрый сломал окованное копьё, будто тростинку, и чуть не запорол самого ярла, но ярл защитился обломком копья, вот так, и клыки ударили по ножнам меча на бедре. Хрольва всё равно отбросило и швырнуло, и пришлось бы плакать моей Гуннхильд хозяйке, но тут подоспел гардский Сувор ярл. Его собака стала хватать кабана и заставила его повернуться, а Сувор подбежал с мечом и разом снёс зверю полголовы! Какой удар был!.. Я слышала, у ярла в Альдейгьюборге дочь есть, тоже воительница. Вот бы посмотреть на неё!..

Азартно рассказывая, девушка в то же время наблюдала за собой как бы со стороны. И дивилась тому, что видела в собственном сердце. Сколько она себя помнила, её окружали мужчины, и многие среди них рады были бы дарить ей золотые украшения, только чтобы она им завязывала по утрам тесёмки на рукавах. Друмба смеялась в ответ и говорила, что золотые украшения добудет себе сама, вот этим мечом. Воины, которым приходилось выслушивать от неё такие слова, были всё добрые храбрецы, богатые и расположением конунга, и знатной роднёй. Почему ни к кому из них её не тянуло так, как к вендскому оборванцу, пришедшему незнамо откуда? И не то чтобы ей было жалко его, изуродованного. Она видала калек, утерявших кто руку, кто ногу. Друмба понимала, что не знает о нём совсем ничего. Она и не пыталась расспрашивать, чувствуя, что всё равно не добьётся ответа. А и добилась бы – скверная, скорей всего, открылась бы правда. Нету В?рону замирения с Белым Соколом да и не будет, что бы ни говорили послы Хрёрека конунга. Друмба понимала и это. А всё равно – позови её венд, возьми он её ласково за руки, и не будет ни сил, ни желания воспротивиться… Друмба боялась загадывать и с трепетом ждала, когда же это случится.


А вскоре наступил день, когда собрались все лучшие мужи Селунда и начался тинг, и тут пришлось удивиться тем, кто знал о беседах Рагнара Лодброка с гардскими послами и о том, как мало хотелось конунгу принимать невыгодное замирение. Вождь поведал селундцам о том, какого почётного мира он добился трудами и боевыми походами, о том, как вендский сокол, загнанный в далёкий Альдейгьюборг, наконец-то попросил мира и даже сулится отпустить пленников, за которых соберут выкуп.

Жители большого острова привыкли спокойно жить под рукою Рагнара конунга и во всём верить ему. Его выслушали, и людям понравились его речи. Хозяевам дворов, что каждый год терпели от вендских набегов. Мореплавателям и купцам, для которых уже не первый год были заперты торговые гавани на Восточном пути. И даже те, чья кровь кипела воинским молодечеством, не стали кричать против мира с Хрёреком и этим другим конунгом, сидевшим в Альдейгьюборге. Во-первых, даже самые отчаянные викинги верили Рагнару Лодброку и чтили его. Во-вторых, драться с вендом – что с волком в лесу после праздника Йоль. Добычи – на несколько марок, а голову в один миг сложить можно. И в-третьих, Лебединая дорога широка и просторна, и не перечесть у неё берегов на севере, на западе и на юге. Даже и у ближнего моря много вершин, не только та, куда изливается с востока могучая Нюйя… Найдём, то есть, где сразиться с врагами за богатство и славу. А даже если на восток пойти захотим – так и пойдём, как прежде ходили, без конунга, сами по себе…

– Готовился я трудно убеждать тебя, княже, – дивясь и ликуя, по возвращении в крепость сказал Рагнару боярин Твердислав. – Но теперь вижу, что ты поистине мудр.

Он снова сидел в доме Лодброка на втором почётном сиденье; праздновали замирение и на пиру договаривались о мелочах. После того как сдвинули главное, малые препоны устранялись легко.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36

Поделиться ссылкой на выделенное