Коллектив Авторов.

Сербия о себе. Сборник

(страница 6 из 35)

скачать книгу бесплатно

   Применение силы против боснийских сербов было вызвано не моральным принципом, а прагматичным стремлением уравнять в военном отношении обе стороны и заставить более сильную соблюдать условия договора. Военная акция была направлена против политических вождей СДС и против ставших самостоятельными боснийско-герцеговинских подразделений ЮНА, продемонстрировавших неуязвимость перед моральными инвективами, однако тяжело переживавших изменчивость военного счастья и свои поражения. Тем самым был усилен единственный сербский фактор, который, хотя и с большим опозданием, начал вести себя рационально (относительно себя же) и считаться с ранее недооцененным «иноземным фактором». Президент Республики Сербии получил мандат для завершения «мирного процесса» по своему усмотрению и при соблюдении международных требований. Были сняты штрафные санкции за действия, изначально квалифицировавшиеся как агрессия, при условии, что эта агрессия, то есть присоединение Боснии и Герцеговины, не принесет Сербии ожидаемых плодов и последняя удовольствуется временным формальным существованием Боснии и Герцеговины как единого субъекта международного права.
   А моральный подход? В известной мере он сохранился и был перенесен на уровень индивидуальной ответственности. Независимо от дальнейшей судьбы Гаагского трибунала, с которым согласно Дейтонским соглашениям должны сотрудничать все бывшие югославские республики и их «верхушки», его прокурор имел право вето на крупные политические фигуры на территории Боснии и Герцеговины. Чтобы забраковать чью-либо кандидатуру, не обязателен вердикт трибунала, достаточно того, что один из его судей поддержит обвинение против этого лица.
   Известны причины, по которым вмешательство организованного мирового сообщества в югославские события считается провальным. Некоторые уже были изложены выше, а все в совокупности можно резюмировать так: неготовность, разобщенность и неспособность европейских организаций вникнуть в суть кризиса и понять его истинные предпосылки; постепенное принятие националистической аргументации; поддержка сторон, на словах считавшихся «прозападными»; неспособность рассудить сложный спор с более чем двумя участниками; легкомысленная вера в теорию о вековой вражде полудиких балканских народов; переоценка роли религии; недооценка экономических факторов и т. д. Такому положению дел благоприятствовало также «смутное время» в СССР и Восточном блоке, соперничество Европы и США, приведшее к временному отстранению от разрешения конфликта единственной оставшейся сверхдержавы, а также страх, что регион Юго-Восточной Европы вновь окажется в том же положении, что и перед 1914 г., и европейские государства опять вступят в борьбу интересов, чреватую новой мировой войной.
   В дополнение к вышеизложенному стоит сделать еще несколько замечаний.
   Несмотря на то, что в конце 1995 г. было найдено более или менее надежное решение, его нельзя назвать вполне удачным, поскольку оно ведет к экономическому опустошению и криминализации обществ, государств и полугосударств, наивно полагающих, что вскоре они станут правовыми и демократическими.
   Метание между двумя противоположными подходами – аморально-дипломатическим, с одной стороны, и моральным – с другой, осложнило все благие начинания, смутило большинство населения на территории Югославии и в некоторых ее частях, усилило как недоверие к международным организациям, так и чувство покорности участи вечных мировых задворков.
   Заключение Дейтонского соглашения.
1995 год

   Отсутствие интереса к человеческому фактору в предлагавшихся и принятых решениях, предпочтение, отдаваемое тем, за кем сила и власть, – усилили авторитарные тенденции во всех постюгославских государствах, а особенно в тех из них, которые чаще всего становятся участниками вооруженных конфликтов. Контакты зарубежья с демократическими и антивоенными силами осуществлялись в основном через неправительственные организации и отдельных представителей, с официальной же стороны коммуникация была поверхностной, вялой и незаинтересованной. Демократическая оппозиция повсюду оказывалась в еще более сложном положении с политической точки зрения: хотя оппозиционеров и считали предателями из-за их связей с заграницей, именно в этой сфере они потерпели фиаско, поскольку Запад не проявил к ним интереса.
   Конфликт в Югославии вдвойне иррационален. Во-первых, для конца ХХ века иррациональна большая часть целей, которые ставили перед собой националистические элиты. Это касается не только очевидного обскурантизма, попыток вернуться в далекое прошлое и изоляции от мира, но и прежде всего стремления к захвату территорий, не обоснованного никакими экономическими предпосылками. Во-вторых, большинство участников событий шло за иррациональными личностями (даже если скромно определить рациональность как склонность к выбору целесообразных, доступных и не запрещенных средств достижения целей, пусть эти цели сами по себе аморальны и иррациональны). У всех у них проявилась тяга к насилию как во внешней, так и во внутренней политике.
   Зарубежные участники урегулирования кризиса в Югославии стали подмечать иррациональность вождей и ответственных лиц государств, о чем все явственнее свидетельствуют записи тех, кто вел с ними переговоры, делая вид, что имеет дело со вполне рациональными личностями. Тем не менее многие зарубежные представители, а также специалисты, занимавшиеся Югославией, не смогли уловить иррациональность целей, особенно территориальных притязаний. Они или соглашались с этими целями, постепенно свыкаясь с мыслью, что конфликт на территории Югославии извечен и начало ему положено еще во времена раздела Римской империи, или же использовали критерии, столь близкие «реалистам», стратегам и геополитикам (имеющим большое влияние на профессиональных дипломатов), согласно которым то, что считалось рациональным в XVI или XIX веке, остается таковым и по сей день, а именно захват территорий и (военный) контроль над ними. Не стоит и говорить, насколько это отличается от действительности, где благосостояние людей преимущественно зависит от уровня развития экономики, хорошей организации и возможности применения демократических принципов во благо человека. Парадоксально, что все это происходит в период европейской интеграции и под эгидой ЕС, возникшего для сглаживания тяги к территориальным притязаниям и связанных с ними конфликтов в Европе.

   Перевод Евгении Потехиной




   Несмотря на сравнительно небольшую временную протяженность (всего 10 лет), период, отмеченный насильственным распадом Югославии и образованием новых мелких государств на ее руинах, снискал себе нелестное реноме одной из самых трагических фаз в новейшей истории этой области на мировой карте. Мрачный смысл этого реноме, оправданный силой обстоятельств, в значительной мере усугублен манерой, в которой преподносились трагические события. Интенсивная политизация всех тем, связанных с конфликтом в бывшей Югославии как на региональном, так и на глобальном уровне, привела к тому, что большинство СМИ (или, лучше сказать, создателей общественного мнения) представили сложнейшие локальные процессы слишком упрощенно и черно-бело, что вряд ли можно расценить как положительный вклад в попытки пролить свет на истинную суть происходящего. Еще более пагубные последствия были вызваны переносом в область научных исследований откровенно пристрастного подхода, первоначально принятого определенным числом политических активистов и журналистов. Подкрепленный антинаучными и моралистическими тенденциями, ставшими столь модными в общественных науках, этот пристрастный подход не мог не перерасти в ряде случаев в грубую пропаганду под личиной научного знания.
   Задачей данного эссе является выявление некоторых из «мифов и заблуждений» (myths and misconceptions, – Brubaker) в публицистических и научных работах о югославском кризисе, а также указание на ряд важных вопросов, случайно или намеренно упущенных из виду в вышеупомянутых трудах. Возможно, тем самым мы немного продвинемся в понимании сложной природы трагических событий на территории Югославии. Я бы хотел подчеркнуть, что я не столько заинтересован в подробном анализе самих работ, в которых можно найти отдельные мифы и заблуждения (ряд таких книг и текстов приведен в списке литературы), сколько в осмыслении кумулятивной логики, в рамках которой взаимная схожесть перекликающихся фактических сведений и выразительных художественных приемов, преподносимых общественности, приводит к постепенному выстраиванию всеобъемлющей и, на первый взгляд, убедительной «истины дня». Формируя общественное мнение сообразно чаяниям определенного числа предприимчивых политических деятелей, подобные «истины» начинают все существеннее влиять на серьезную и неполитизированную научную мысль и, что хуже всего, на политику заинтересованных государств и организаций.
   В данном эссе выдвигается тезис, что общественные науки, имея дело с подобными «истинами», должны заменять их не политически более подходящими, а менее пристрастным, а значит менее опасным и, возможно, более плодотворным материалом для размышления.
   Систематизация множащихся редукционистских нарративных теорий о природе кризиса в бывшей Югославии в первой части настоящего эссе во многом опирается на статью Роджерса Брубейкера «Мифы и заблуждения в изучении национализма» [67 - Причинная цепочка на этом не заканчивается. Самого Брубейкера на написание статьи вдохновили «опасные постулаты (pernicious postulates) общественной мысли» Чарльза Тилли, а именно ограниченность наследия «интеллектуального инструментария» XIX в. для понимания перемен в обществе.]. Брубейкер критикует шесть ключевых мифов и заблуждений, которые, по его мнению, отягощают современное представление о национализме. Первое из них – «архитектоническая иллюзия» (architectonic illusion), сводящаяся к убеждению, что правильная «масштабная архитектура», верные территориальные и институциональные рамки могут удовлетворить запросы националистов, утихомирить националистические эмоции и таким образом разрешить национальные конфликты. Далее Брубейкер рассматривает примордиалистскую теорию «парового котла» (seething cauldron), относящуюся к странам Восточной Европы или, точнее, к Балканам. Согласно этой теории, национализм глубоко укоренен в страстных натурах местных жителей, это как «паровой котел», в котором постоянно дымится этнический и национальный конфликт, то и дело переходя в состояние кипения, в насилие. Поэтому национализм, а следовательно насилие, считается главной проблемой в этом регионе, его истинной сутью. Затем Брубейкер подвергает критике два взаимоисключающих ошибочных представления – «теорию возвращения подавленного» (return of the repressed) и «теорию манипулирующих элит» (cynically manipulative elites). По первой из них, которая частично дополняет примордиалистскую «теорию парового котла», антинациональные коммунистические режимы безжалостно подавили или заморозили национальные идентичности и конфликты, глубоко укоренившиеся в истории региона. С падением коммунизма они возобновились – история продолжила свое развитие там, где его прервали. В противовес этой «теории», тезис о манипулирующих элитах утверждает, что национализм подогревается беспринципными политическими элитами ради собственной выгоды. Пятое ошибочное представление Брубейкер характеризует как «группизм, или тезис о социальной онтологии групп и наций» (groupism – realism of the group). Согласно этому представлению, основанному на «групповой» социальной онтологии, нации и этнические группы считаются реальными сущностями, действующими, существующими во времени коллективами с четко очерченными границами. В заключение Брубейкер критически рассматривает «манихейский» подход, утверждающий, что существуют два типа национализма: хороший (гражданский) и плохой (этнический), а также «ориенталистскую концепцию восточноевропейского национализма» (Manichean view that there are two kinds of nationalism, the Orientalist conception of east European nationalism). Из шести вышеприведенных заблуждений о национализме в теориях о распаде Югославии, о которых пойдет речь далее, можно распознать все, кроме первого, или по крайней мере обнаружить ключевые элементы в различных комбинациях (тезис о паровом котле, тезис о возвращении подавленного, тезис о манипулирующих элитах, реальность групп, манихейская теория о двух видах национализма). В тексте данной статьи будут упомянуты мифы и заблуждения, которым Брубейкер не придал значения как из-за иной направленности критического исследования, так и из-за различий в систематизации примеров [68 - Брубейкера прежде всего интересовали клишированные, модные и теоретически бесплодные исследования национализма как обобщенной теоретической проблемы, которые не терпят как свежих размышлений, так и политической акции, но которые суть результат непреднамеренных ошибок в рассуждениях и недостаточной осведомленности о фактической стороне. Также Брубейкер рассматривает только научные теории, в то время как данная работа исследует нарративные теории, создающие «истину дня», причем неважно, будет ли это газетное сообщение, политический дискурс, чистая или прикладная наука. В данном эссе помимо непреднамеренных заблуждений будут упоминаться и некоторые мифы, возникшие не случайно, а представляющие собой намеренное извращение фактов как средство осуществления определенных политических целей.].
   Во второй части эссе предлагаются реляционные рамки для понимания конфликта в бывшей Югославии. Этими рамками, которые, как мне кажется, дают необходимую корректировку приведенным «мифам и заблуждениям», я также обязан Брубейкеру. Речь идет об анализе «положения наций и национального вопроса в Новой Европе». Брубейкер отбрасывает абстрактное, стерильное и пристрастное различение «хороших» и «плохих» национализмов и анализирует их конкретные формы, которые развиваются параллельно с процессами распада государств и политической и экономической транзицией в Центральной и Восточной Европе. В процессах национализирующей реконфигурации политического пространства в регионе национальный вопрос возникает снова, принимая новые формы. Сосредоточиваясь на «действительно существующих национализмах» этого особого региона, Брубейкер отмечает одновременное усиление трех типов национализма и указывает на факт их тесной взаимосвязи в «единый реляционный узел» (single relational nexus). Речь идет о «национализирующем национализме» государств, уже обретших независимость или находящихся на пути ее обретения, прямо противоположном «национализму внешней исторической родины», с которой граничат отделившиеся государства, и «национализму национальных меньшинств». Последнему из трех видов непосредственно угрожает «национализирующий национализм», а «национализм исторической родины» покровительствует. Основными характеристиками созданного таким образом узла взаимодействия являются: 1) исключительная взаимозависимость отношений внутри и между национализмами; 2) реактивный и интерактивный характер триад отношений между национализмами; 3) посреднический характер реактивной взаимоигры, факт, что взаимное занимание позиций опосредовано представлениями о позициях во внешнем поле, которые сами могут быть опосредованы уже занятыми позициями внутри поля.


   А теперь вернемся к наиболее распространенным нарративным теориям о распаде Югославии. При их внимательном изучении становится ясно, что большинство мифов и заблуждений, которые они содержат, проистекает из заблуждения культурного детерминизма, кроме того, в них в достаточной мере присутствуют заблуждения механицистского общественно-экономического детерминизма, а также заблуждения структуральные, эссенциалистические, манипулятивные и заблуждения типа один исполнитель/один фактор в разных комбинациях.
   К примеру, согласно широко принятой теории первого типа заблуждений, такие характеристики, как преобладание мифологического мышления над рациональным рассуждением, бесконтрольное распространение национализма, неописуемая жестокость, по общему мнению присущая войнам на этой территории, практика «этнических чисток» и бессилие демократических процедур в искоренении авторитарных форм власти, взятые совокупно, объясняются доминантными культурными моделями региона, или по крайней мере культурными моделями, принятыми главными участниками этих процессов. Другими словами, культурно-детерминисткий миф о балканском экзотизме во всех неурядицах и трагедиях в регионе обвиняет сербскую культуру (или по некоторым версиям хорватскую, и/или боснийско-мусульманскую, и/или албанскую в зависимости от этнической склонности автора), которую, предположительно, отмечают крайняя патриархальность, авторитарность, традиционализм, этнонационализм, сильная тяга к насилию, а также засилье «местечкового» или «подданнического» типа политической культуры [69 - В общей культурно-детерминистской гипотезе в различных соотношениях комбинируются элементы теории о паровом котле, теории о социальной онтологии групп и наций и манихейского подхода, о которых говорит Брубейкер, с добавлением желаемого определяющего момента (как в данном случае идеи об экзотическом балканско-ориенталистском агрессоре и двусоставная модель конфликта в Югославии) с соответствующей заменой определений.Различные примеры балканизации Балкан успешно анализирует Мария Тодорова.]. Между тем эта «теория» обнаруживает недостатки как в логической цепочке объяснений, так и в отношении к эмпирическому опыту. Поскольку, во-первых, с чего бы вдруг именно сербская культура (неважно, каков ее «истинный» характер) должна обладать столь безграничной властью над сербами – такой властью, что все без исключения сербы должны поступать в соответствии с ней – оправдывая таким образом культурно-детерминистские объяснения? Ведь другие культуры не властвуют так над всеми представителями того или иного народа, во всяком случае это следует из значительного количества самостоятельных вариаций в их поведении. Следовательно, в данном конкретном случае логика культурно-детерминистского «объяснения» трансформируется в чистый культурный экзотизм и realism of the group. Поэтому кажется мало вероятным, что культурно-детерминистская модель в состоянии истолковать заметные вариации в современном поведении самих сербов, а также очевидные перемены образцов их поведения во временной протяженности. А если сама модель не может этого сделать, почему мы должны соглашаться с какими-либо детерминистскими выводами, сделанными на основании этой модели? Затем, может ли вообще культурно-детерминистская модель способствовать лучшему пониманию многочисленных случаев схожего поведения отдельных представителей и групп, относящихся к различным культурам, в сопоставимых общественных и исторических условиях?
   Общая культурно-детерминистская модель далее развивается в балканизирующем мифе исторической периферийности/мифологического менталитета основных участников югославской трагедии. Сербы, наиболее частые объекты этой теории, или «небесный народ», как они сами себя называют (это особенно подчеркивается), считаются выходцами из XIX века, если не из средневековья. Они плотно оплетены сетью исторических мифов, которую сами сплели, поэтому не в состоянии встретиться лицом к лицу с реальностью постисторического мира, который все ускоряется. Этот народ ограничен циклической, круговой, внеисторической, замкнутой концепцией времени, принципиально отличающейся от западной, линеарной, эволюционирующей, реалистичной и разомкнутой. Именно поэтому у них невообразимое количество годовщин, юбилеев и памятных дней, они скованы ритуализированными формами поведения, являющимися для них единственно приемлемой связью с действительностью. В сущности этим ритуализмом они вписывают свой исторический горизонт в вечно обновляемый круг. Все еще веря, что их земля там, где покоится прах их предков и где разбросаны их исторические памятники, они продолжают сражаться в давно проигранных битвах, предпочитая небесную славу последовательному соблюдению прав человека и процветанию страны. Более того, они исповедуют обсессивную приверженность таким идеям, как индивидуальная жертва, коллективное имущество, абсолютная истина и Господня справедливость, которые в цивилизованном мире давно релятивизированы и развенчаны. Не ощущая глобальных потоков, эти создания обречены на единственный доступный им способ существования – исторический мистицизм, иррациональность, коллективизм и насилие. Однако, как и большинство эссенциализирующих дуалистических моделей, эта теория назидательно делит реальность на два сегмента (дикие Они и цивилизованные Мы), подразумевая при этом, что любой представитель этих сегментов идентичен всем остальным представителям. Затем в рассматриваемой теории произвольно выстраиваются представления о сути двух совершенно особенных реальностей – универсум замкнутого циклического времени относительно универсума разомкнутого линеарного времени. Наконец, эти конструкты используются для истолкования различий, которые, как предполагается, существуют между двумя диаметрально противоположными и обособленными, а изнутри гомогенными реальностями (история обусловила и спиралевидную эволюцию человеческого рода: вечное повторение в противовес трансисторическому способу существования).
   Следующий, весьма популярный подвид теории культурного детерминизма представлен мифом об эксклюзивной балканской склонности к брутальным актам, особенно очевидно проступающем в радикальном противопоставлении и театрализации предполагаемой глубоко укоренившейся склонности сербов к насилию. Имеющиеся трагические доказательства, поражающие и отталкивающие, в рамках данного подхода сознательно преувеличиваются (игра с количеством жертв), подаются весьма избирательно (игра с неслыханными ужасами) и намеренно неправильно истолковываются (игра с понятиями «геноцид» и «холокост», мистификация «теории» этнической чистки). Когда таким образом был создан решительно не европейский образ «свирепых балканцев», это морально отвратительное творение следовало доходчиво объяснить. Собственно, как можно было ожидать, вновь во всем обвинили культуру. Насилие в рамках семейной задруги [70 - Задруга – многопоколенное патриархальное домохозяйство, включавшее до 5–6 и более семейных пар (по определению болгарской исследовательницы М. Тодоровой). – Прим. переводчика.], крайняя авторитарность патриархального отца, пренебрежительное отношение к женщине как выражение патриархальной культуры, убеждение, что женщина является собственностью мужчины, унизительная символика насильственной пенетрации, «менталитет горцев», продиктованные законом стереотипы. Ситуация сравнима с подобными ей в других вариантах культурно-детерминистской гипотезы (миф об исторической периферийности, миф об укоренившейся склонности сербов к насилию, миф о вечной сербской кровной мести, гусельная музыка и пение эпических народных песен, изобилующих брутальными сценами, мотивы «геноцида» в национальной литературе, вдохновленной фольклором, и другие примеры культурной экзотики приводятся вместо объяснения, будто все учинявшие бесчинства и вправду «спустились с гор», жили в задругах, пассивно усвоили все черты патриархальной культуры, вдумчиво читали Негоша, особо останавливаясь на идее «истребления» иноверцев, и были невосприимчивы ко множеству других культурных моделей. Намеренно игнорируется факт, что склонность к насилию зависит от политической мобилизации и отношения к историческому контексту в той же мере, что и от культурных факторов. Обходятся вниманием многочисленные достаточно нелицеприятные примеры из новейшей истории Европы и Америки, прямо противоречащие культурно-детерминистской логике объяснения склонности к войнам и насилию. Другими словами, представлена еще одна версия эссенциализирующей дуалистической модели, согласно которой преступления совершают только представители той или иной экзотической культуры, варвары, совершенно чуждые европейским цивилизационным стандартам. Так был найден очень удобный способ отгородиться от неприятных размышлений о нитях, связующих интересы и поступки западной политики с преступниками, сеющими зло на Востоке.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Поделиться ссылкой на выделенное