Колин Маккалоу.

Первый человек в Риме

(страница 3 из 85)

скачать книгу бесплатно

   Деньги. Миром правят они. Без них человек – ничтожество. Стоит ли удивляться, когда иной счастливец, вытолкнувшийся на поверхность, начинает тянуть на себя, стремясь ухватить все больше и больше?
   Человек может обогатиться, добившись избрания в преторы. При участии Фортуны всякого рода издержки принесут в конце года солидные дивиденды. Еще лучше – стать претором провинции. В этой должности достаточно легко себе помочь. Например, можно затеять маленькую пограничную войну с варварами, прибрать их золото – священная добыча. Продать пленных в рабство с выгодой для кошелька.
   Помимо мрачных проспектов войны, имеются и другие дороги, весьма просторные и удобные для всяких комбинаций. Можно, скажем, заняться хлеботорговлей, повышая или понижая цены к своей выгоде; давать деньги в рост (армия используется для сбора долгов). Дыры в бухгалтерской книге легко латаются налогами. Также можно продавать права на римское гражданство. Можно даже (не совсем законно, конечно) освободить от дани Риму отдельный небольшой город – в свою пользу, разумеется.
   Деньги… Где бы взять их? Совсем немного, чтобы стать сенатором… Мечты! Луций Корнелий Сулла, все это – мечты.
   Женщины Цезаря свернули направо, на кливус Победы. Сулла знал, куда они идут: на землю Флакка. На пустырь, туда, где раньше стоял Флакков дом.
   В то время как он поднимался туда, ступая по жухлой траве, дамы уселись на свои складные стулья. Здоровенный раб, похожий на фракийца, воздвигал над их головами складной тент, дабы укрыть хозяек от чуть участившегося дождя. Две Юлии, как отметил Сулла, пробыли подле своей матери весьма недолгое время – та разговаривала с беременной женой Тита Помпония. Юлии сложили свои стульчики и поспешно перебежали к четырем Клавдиям Пульхрам, которые сидели на солидной дистанции от своих матерей. О да, они были здесь – Лициния и Домиция. Сулла знал обеих довольно хорошо, с тех пор как переспал с обеими. Не глядя больше по сторонам, он подошел к сидящим женщинам.
   – Дамы, – приветствовал он их, склоняя голову. – День отвратительный, не так ли?
   Каждая из женщин, бывших сейчас рядом, знала о том, кто он такой, – положение Суллы вызывало болезненный интерес. Чернь, с которой он водился, считала его ровней, самозванцем, присваивающим себе чужое имя. Но для благородных горожан его происхождение не было тайной. Они знали его генеалогию. Они знали его историю и историю его семьи. Некоторые жалели его, иные – как Лициния и Домиция – видели в нем привлекательного мужчину. Но никто из них не хотел ему помочь.
   Северо-восточный ветер принес запах сажи, подкисшей золы и сгоревшей плоти. Прошедшим летом полностью весь Виминал и верхняя часть Эсквилина выгорела дотла. Пожар этот на памяти Рима был самым страшным. Почти пятая часть города была выжжена. Горожане, объединив усилия, снесли значительное количество зданий, отсекая пожар от Субуры с ее тесно стоящими многоквартирными домами и от нижнего Эсквилина.
Ветер и ширина Долгой улицы остановили распространение бедствия в редких застройках внешнего Квиринала, на севере же огонь добрался до холмов перед Сервиевой стеною.
   И хотя полгода прошло после этого пожара, Сулла видел с пустыря Флакка страшный ожог. Добрая квадратная миля черных фундаментов, полуобвалившихся домов. Запустение.
   Точное количество погибших никому не было известно. Их, погибших, было достаточно, чтобы выжившие не нуждались в жилье после пожара. Так что застройка шла медленно – только кое-где возвышались строительные леса, верный знак того, что здесь строится инсула и некий землевладелец набьет теперь кошелек.
   Сулла злорадствовал, чувствуя, как смутились Лициния и Домиция, когда он поприветствовал их. Они были мягки, как никто в мире, и старались жить спокойно.
   «Страдайте теперь, глупые свиньи! Любопытно, знают ли эти крольчихи, что я спал с ними обеими?» – спросил себя Сулла. Это придавало их встрече острый, пикантный привкус.
   Глазами, в которых плясал глянцевый огонек, он раздевал женщин, сидящих под укрытием. Скоро он перебрал всех, кроме Марсии. Марсию он отделял от прочих. Только не она! Это же не женщина, а оплот достоинства, монумент добродетели.
   – Это была страшная неделя, – произнесла Лициния высоким, дрожащим голосом. Взгляд ее был прикован к обугленным холмам.
   – О да, – сказала Домиция, прочищая горло.
   – Я была в ужасе, – лепетала Лициния. – Мы жили тогда на Каринах, Луций Корнелий. Огонь все приближался и приближался… Катился к нам. Конечно, когда все кончилось, я упросила Аппия Клавдия перебраться в другую часть города. Это вряд ли спасет нас от огня, но лучше, без сомнения, жить в болоте близ Форума, чем на Субуре!
   – Это было чудесно, – молвил Сулла, вспомнив, как всю неделю он по ночам поднимался по лестнице Весталок. Он смотрел, представляя себе, что это – объятый чудовищными сполохами вражеский город после разграбления, и видел себя римским полководцем, отдавшим этот приказ. – Чудесно… – повторил он.
   Ошарашенная его словами, Лициния быстро, как бы украдкой, взглянула на его лицо и, злясь на себя, тут же перевела взгляд обратно. Она испытала на себе силу этого человека, о чем горько сожалела теперь. Сулла был опасен. С головой у него было не в порядке.
   – Впрочем, – она заставила себя говорить спокойно, – этот скверный ветер принес не только плохое. Мои кузены Публий и Луций Лициний купили за бесценок освободившиеся участки земли. Говорят, через несколько лет цена на них взлетит до небес.
   Она упомянула семью Лициниев Крассов – известных миллионеров. Почему бы ему, Сулле, не подцепить богатую невесту, как это сделал несравненный Аппий Клавдий Пульхр? Как – почему? Да потому, что ни отец, ни мать, ни брат, ни опекун богатенькой благородной девочки не захотят ей такого счастья!
   Все удовольствие от поддразнивания женщин пропало. Сулла развернулся на пятках и крадучись пошел к кливусу Победы. Он заметил, что две Юлии были призваны к порядку и вернулись к своей рассерженной матери под защиту тента.
   Странно блестящие глаза Суллы быстро оставили в покое Юлию-старшую. Однако они внимательно задержались на Юлии-меньшой. О боги, да она красотка! Сладкий пирожок, сочащийся нектаром, – блюдо, достойное олимпийца.
   Он почувствовал в груди нарастающую боль и, чтобы избавиться от нее, стал массировать себя, судорожно работая рукой под складками тоги. Но Сулла был уверен, что девочка повернулась на своем стульчике и смотрела ему вслед, пока он не исчез из вида.
   Позже он спустился по лестнице Весталок к Римскому Форуму и, пройдясь до Капитолийского холма, встал в хвосте толпы перед храмом Юпитера Наилучшего Величайшего.
   У Суллы был маленький талант – он умел заставить окружавших его людей буквально ежиться от непонятной тревоги. Когда он хотел этого, с ним предпочитали не соседствовать. Этим талантом Сулла пользовался, чтобы занимать лучшие в театре места. Однако сейчас он не применил своего умения, хотя мог бы беспрепятственно добраться до первых рядов среди всадников, чтобы лучше видеть место жертвоприношения.
   Права присутствовать при этом событии он не имел, но знал, что выгнать его никто не сможет. Немногие всадники знали, кто он такой. Даже среди сенаторов не все были знакомы ему, но и здесь нашлись бы те, кому ведома его родовитость.
   Некоторые черты, унаследованные от предков, ты не можешь потерять, даже изолированный от основного течения благородной жизни. Кровь, кровь тысячелетней выдержки давала себя знать. Ее голос звучал тревожными колокольцами. Она словно оплакивала обреченного: «Осторожно, тебе так нельзя, ты можешь посрамить честь рода!» Сулла часто слышал их перезвон. И не пытался встревать в политическую болтовню на Форуме. Лучше быть вовсе отщепенцем, нежели кривляться, изображая, будто имеешь какой-то общественный вес.
   И еще, стоя среди всадников, он вдруг осознал – начался дурной год. Это его кровь подсказала ему.
   Еще один дурной год в длинной череде дурных лет. Тянется эта череда с тех пор, как был убит Тиберий Семпроний Гракх. Затем, спустя десять лет, его брат Гай Гракх был принужден к самоубийству. Ножи, сверкнув на Форуме, подрезали удачливость Рима.
   Рим катился дорогой упадка, подталкиваемый пафосом политиков. Толпа заурядностей и ничтожеств. Среди них есть и полуспящие – мужи, гордо презирающие холодную изморось. Вот они, все тут. И кто-то из них насытил свою жадность тридцатью тысячами смертей – погубив за какие-то десять лет столько отличнейших римских и италийских солдат.
   Деньги, деньги и снова деньги. Их сила понятна всем и везде, хотя некоторые забывают или недооценивают ее. Кто-то стремится к ним, другому они необходимы, так сказать, попутно – это зависит от индивидуальности. Но никто не хочет упустить своего шанса – пусть лучше Рим падет во прах. Где же те великие мужи, которых интересует не собственная мошна, а величие Рима?
   Белый бык почуял недоброе. Удивительного мало – стоило лишь взглянуть на новоизбранных консулов. «Будь я белым быком, – подумал Сулла, – я также не жаждал бы умереть во славу Спурия Постумия Альбина, патриций он там или нет… Откуда такие, как он, всегда находят деньги? Такие, как Постумий Альбин, всегда женятся на деньгах. Пусть лопнут их глаза!»
   Кровь побежала вниз. Очень много крови из очень большого быка. Это было расточительно. Потенция, сила – все выливалось на траву. Но какой, однако, замечательный цвет! Богатый, малиново-алый, блестящий и густой поток подбирался к самым ногам. Сулла смотрел не мигая – не отводя глаз.
   Почему все, что наполнено внутренней энергией и мощью, имеет красный цвет или оттенок красного? Огонь. Кровь. Волосы – его волосы. Возбужденные пенисы. Сенаторская обувь. Мускулы. Расплавленный металл. Лава.
   Однако время идти.
   Идти куда?
   Все это время он смотрел на кровь, а когда поднял глаза, то столкнулся с пронзительным взглядом высокого сенатора в тоге «бывшего», какие носили господа из магистрата. Поразительно! Вот это мужчина! Но кто он? Похоже, он не принадлежит к славным семьям.
   Изгой Сулла чутьем распознавал себе подобных. Этот, бесспорно, его собрат. Конечно, не из Славных. Но кто? На чистокровного римлянина он не слишком похож – нос выдает, чересчур короткий и прямой. Кельтский нос. Пикт, наверное… Смотрите, какие у него огромные брови! Кельт, конечно. Да, смотрится внушительно – горячий, гордый и умный. Настоящий орел. Но кто он?
   Не из консулов – этих Сулла знал всех. Скорее претор. Но не из теперешних преторов – те скучились и трепетали за спинами у консулов и напоминали стареньких «королев», которым хорошо пообещали, да плохо вставили.
   – Э-эх! – Сулла с усилием, но все же решительно оторвался от созерцания бывшего претора с орлиной внешностью.
   Пора идти. Но куда? Конечно же, в свое укромное убежище – между влажными, стареющими телами своих женщин, мачехи и любовницы.
   – Что ж, – Сулла пожал плечами и ухмыльнулся, – не худшая судьба для человека, который мог бы сегодня войти в Сенат.
 //-- * * * --// 
   Главной неприятностью для иностранных правителей, приезжающих в Рим, была священная граница – померий. Ее нельзя было пересечь. Посему Югурта, царь Нумидии, в первый день нового года бесновался на роскошной загородной вилле. В страшном, нетерпеливом раздражении он топтал землю Пинция.
   Вилла смотрела на Тибр, за которым открывалось Марсово поле. Человек, предложивший виллу, все время восторгался «видами»: от Капитолия до Ватиканского холма равнина, разделенная надвое Тибром, – вся как зеленый ковер. В Нумидии нет таких больших рек…
   Человек болтал без устали, забывая сказать, что он – представитель сенатора, поклявшегося в беззаветной преданности делу Югурты, однако желающего сдать свою виллу подороже – с тем, чтобы обеспечить себе к столу на много месяцев вперед такой дорогой деликатес, как пресноводный угорь.
   Кто внушил этим людям, что любой чужак – хоть бы и царь – является дураком и простофилей? Югурта прекрасно догадывался, чья это вилла. Он знал даже, что его бессовестно надули с арендной платой. Но молчал, ибо Рим – не место для откровенных высказываний.
   Югурта сидел на лоджии в садике – перистиле, весьма обширном. Замечательный «вид» был перед ним как на ладони, но Югурте мало с него было радости: ветер приносил с Марсова поля навязчивые ароматы удобрений – там, вокруг виа Ректа, расстилались общественные сады.
   Пахло очень сильно, и Югурта жалел, что не выбрал для жилья окрестностей Бовилл или Тускула. Это было дальше от Рима на пятнадцать миль, но в Нумидии такое расстояние считается несерьезным. Да и какая, в сущности, разница, где ему жить, если проклятой священной границы все равно не перейти? Хотя отсюда он может на нее поплевывать время от времени – от скуки.
   Стоит лишь повернуть голову – и он может насладиться созерцанием задворок Капитолия и кусочка грандиозного храма Юпитера Наилучшего Величайшего. В нем, если верить слугам, в данную минуту новоизбранный консул распинается перед сенаторами на первом собрании этого года.
   Как можно иметь дела с римлянами? Ответ на этот вопрос очень беспокоил царя Югурту.

   Сначала все выглядело вполне симпатично.
   Его дед, великий Масинисса, выковал царство Нумидию из обломков. Эти обломки после поражения Карфагена от римлян валялись на две тысячи миль по северному Африканскому побережью. На это первое деяние Масиниссы в Риме посмотрели сквозь пальцы. Но позже, когда тот, усилившийся и укрепившийся, стал учинять Риму неприятности, запахло новым Карфагеном. Рим собрался принять меры.
   К счастью для Нумидии, Масинисса вовремя помер.
   Римляне знали, что сильный властитель всегда сменяется слабым. Посему Сципион Эмилиан разделил страну между тремя царевичами. Сципион Эмилиан был умен. Он не стал кромсать царство натрое – он разделил между сыновьями Масиниссы государственные полномочия. Старшему досталось ведать казной и дворцами. Средний получил армию, ну а младший довольствовался законом и правосудием.
   Таким образом, сын-военачальник не имел денег для организации восстания. Сын с деньгами не имел армии. А у третьего не было ни того ни другого, и он, понятно, тоже не мог устроить возмущений.
   К тому времени, пока недовольство и возмущение в стране созрело для восстания, двое сыновей Масиниссы скончались. Остался полновластным правителем самый старший – Мисипса. Но братья – вот незадача – оставили после себя детей. Двух лигитимных и Югурту-ублюдка. Кто из этих молодых людей изъявит желание взобраться на трон, когда Мисипса умрет?
   Мисипса слишком поздно произвел на свет своих сыновей – Адхербала и Хемпсала. Двор раздирала вражда. Нежный возраст вероятных наследников делал судьбу трона смутной. Незаконнорожденный Югурта был старшим; законные сыновья правящего царя – еще совсем младенцами. При дворе никто и не сомневался в будущем воцарении ублюдка, ибо трон – не детский стульчак. Старый Масинисса Югурту недолюбливал и презирал. Не только за его ублюдство – оно усугублялось еще и тем, что мать юноши была из бедного племени берберов-кочевников. Ф-фу! Мисипса унаследовал от Масиниссы эту брезгливость и с омерзением наблюдал за умноглазым и бойким юношей, размышляя, как бы половчее избавиться от этого претендента на царство.
   Случайто и представился. Сципион Эмилиан затребовал от Нумидии военной помощи – он осаждал Нуманцию. Мисипса выделил солдат и отправил Югурту командовать ими. Он надеялся, что ублюдка убьют где-нибудь в Испании. Однако надеялся зря. Югурта словно родился для войны. Он отличился и приобрел к тому же хороших друзей среди римлян. Двое из них были наиболее ценными – младшие военные трибуны, прикомандированные к ставке Сципиона Эмилиана. Их звали Гай Марий и Публий Рутилий Руф. Все трое были ровесниками, им было по двадцать три.
   По окончании кампании Сципион Эмилиан призвал Югурту в штабной шатер и долго читал ему нотации. Суть их сводилась к следующему: служить Риму гораздо почетнее, чем прислуживать отдельно взятым римлянам. Югурта сделал вид, что согласен. Не собирался он никому прислуживать. Во время осады Нуманции он пригляделся к римлянам и понял: у большинства из них, особенно у тех, кто стремится пробиться наверх, всегда острая нужда в деньгах. Это он будет покупать их услуги, а не наоборот.
   Вернувшись в Нумидию, Югурта передал царю Мисипсе письмо от Сципиона Эмилиана. В этом письме превозносились храбрость Югурты, его хорошее чутье и незаурядный ум. Старик Мисипса вынужден был припрятать гадливость, завещанную ему отцом.
   В то время когда в Риме в роще Фурины убивали Гая Семпрония Гракха, царь Мисипса усыновил Югурту, формально признав за ним право наследовать трон. Правда, одновременно с этим он дал понять ублюдку, что трон ему таки не достанется. Югурта лишь присмотрит за царевичами, пока те не подрастут.
   Устроив таким образом будущее своих детей, Мисипса умер. Югурта остался регентом при подрастающих недорослях.
   Впрочем, младшенький, Хемпсал, вскоре был зарезан по наущению Югурты. Старшенький же, Адхербал, успел удрать в Рим. Там он сам себя представил Сенату и потребовал, чтобы Рим немедленно навел в Нумидии порядок и прогнал бы ублюдка-узурпатора.

   «Почему же мы так боимся их?»
   Мысли Югурты вернулись к реальности. К дождю. Слабый, но чрезвычайно унылый, он сеял мелкой водяной пылью на Марсово поле и сады по обе стороны Тибра.
   Рядом с ним на лоджии находились двадцать мужчин – все, кроме одного, его личные телохранители. Не какие-нибудь наемники – все они были нумидийцами, преданными Югурте. Свою преданность они доказали, предоставив ему отсеченную голову Хемпсала – младшего царевича. То было семь лет назад, а пятью годами позже они же преподнесли ему главу второго – Адхербала. Преданные и надежные люди.
   Но вопрос, заданный Югуртой, был адресован не к ним.
   Подле Югурты в удобном кресле располагался еще один человек: высоченный – ростом с царя – похожий на семита мужчина.
   Посторонний наблюдатель мог бы сразу отметить черты некоторого кровного родства в их облике; так оно и было, хотя царь предпочитал не вспоминать об этом. Сидящий подле Югурты человек был его ближайшим родственником – братом по матери.
   Мать Югурты, которую он считал жалкой берберийкой, происходила из племени гетулов. Благодаря капризу судьбы, она была чрезвычайно красива. Ее лицу и телу позавидовала бы троянская Елена. После того как отец Югурты вдоволь с ней натешился, он выдал ее замуж за знатного воина, и она родила Югурте полубрата. Теперь он разделял с царем тоску и скуку и дождь этого отвратительного новогоднего дня.
   Полубрата звали Бомилькар, и он был хорошим товарищем.
   – Почему же мы так боимся их? – еще раз с отчаянием повторил Югурта.
   – Ответ прост, – вздохнул Бомилькар. – Страх они носят поверх своих шлемов, похожих на перевернутые тазы. Страх полощется в складках их красно-коричневых туник, он вплетен в их кольчуги. Страх пляшет на тяжелых наконечниках их дротиков. Он нанизан на лезвия коротких мечей и длинных кинжалов. Страх – вот главное оружие римской пехоты.
   Югурта снова поморщился и почесал голову.
   – Это только половина ответа, мой друг. Римский солдат смертен.
   – Но убить его тяжело, – возразил Бомилькар.
   – Не труднее, чем какого-нибудь другого солдата. Нет, дело здесь в другом – но в чем? Я не понимаю. Государство похоже на хлеб: корочка всегда тверже сердцевины, мякиш должен быть податлив. Но здесь – совсем не то…
   – Ты говоришь об их лидерах?
   – О лидерах. Об этих самых отцах народа из Сената! Они все сплошь коррумпированы. Они продают и покупают друг друга, как везде в мире, – казалось бы, приходи и бери их голыми руками. Ан нет! Вдруг оказываются они тверже кремня, холоднее льда, изворотливее парфянских сатрапов. Никак их не ухватить. То они рабски пресмыкаются перед тобою, то вдруг со спокойным лицом глядят на тебя как ни в чем не бывало.
   – Скорее всего, ты и не сможешь до конца подкупить их. Но не потому, что у них нет цены, – заявил Бомилькар, – а потому, что у тебя нет такого количества денег.
   – Я ненавижу их всех, – процедил Югурта сквозь зубы.
   – Я тоже. И что с того? Избавиться от них мы не можем.
   – Нумидия – моя! – закричал царь. – Они ведь даже не хотят владеть ею. Зачем же они лезут не в свое дело, мешаются под ногами?
   – Не спрашивай меня, Югурта, – произнес Бомилькар, разводя руками. – Не спрашивай, ибо я не знаю. Мне известно одно: как бы там ни было, мы сидим здесь как дураки и молим богов о милости.
   Царь Нумидии молча согласился с ним и вернулся к своим мыслям.

   Шесть лет назад, когда Адхербал убежал скулить в Рим, Югурта знал, что ему делать. И сделал это быстро. В Рим тотчас направилось посольство, нагруженное золотом, серебром, ювелирными побрякушками и всякими художествами. Словом, тем, что превыше всего интересовало римских нобилей. Странные эти люди, не подкупить их ни женщинами, ни мальчиками; только сокровища ценились высоко. Только то, что можно потом перепродать.
   Нужные люди, казалось, были удовлетворены. Ситуация вроде бы контролировалась. Но…
   Наивысшим счастьем для римлян является любовь ко всяким комиссиям и комитетам. Они обожают выбрать какую-нибудь ничтожно малую страну на другом краю света и наслать туда ревизоров. О, как они стремятся всюду проверять, перепроверять, инвестировать, понтифицировать, вводить реформы и мелиорацию! Другие послали бы армию, но римские чиновничьи тоги в окружении ликторов устанавливают священный римский порядок и покоряют страны быстрее, чем солдаты. Быстрее и эффективнее. И почти никто еще не устоял.
   Сам собою напрашивается интересный вопрос: почему же мы так их боимся? Почему? Может быть, потому, что среди них всегда найдется Марк Эмилий Скавр?
   Скавр был единственным, кто не разделил в Сенате нарастающую любовь к Югурте, единственным, кто внял причитаниям Адхербала. Один-единственный голос против трехсот глоток! И он осилил, он превозмог. Он долбал их с упорством молотобойца и в конце концов перетянул многих на свою сторону. Скавр добился компромиссного решения, при котором проигрывали оба конкурента.
   В Нумидию направился комитет из десяти римских сенаторов под началом консула Луция Опимия. Комитет более-менее разобрался в сути дела и вынес решение. Нумидия была разделена. Адхербал получил восточную часть и сделал столицей город Цирту – средоточие коммерческой жизни. Правда, тамошние торгаши были победнее западных.
   Запад перешел к Югурте – оказался он зажатым между Адхербалом и царством Мавретанским. Комиссия, удовлетворенная, удалилась восвояси.
   Югурта затаился, тихо наблюдая за мышонком Адхербалом. Он выжидал. А чтобы обезопасить себя с запада, предприимчивый ублюдок удачно посватался к мавретанской царевне.
   Четыре года ждал Югурта. И момент настал, для атаки наилучший. Армия Адхербала была наголову разбита между Циртой и одним из портовых городов. Побежденный Адхербал заперся в Цирте. Там он утешился поддержкой торгашей – по преимуществу римских и италийских. Не было еще случая в истории, чтобы римские торгаши не составили бы костяк деловой жизни в какой-нибудь бедной и отсталой стране, даже не имеющей связей с Римом.


скачать книгу бесплатно


Поделиться ссылкой на выделенное