Василий Ключевский.

Афоризмы и мысли об истории

(страница 5 из 36)

скачать книгу бесплатно

   Они знают, может быть, больше, но понимают, несомненно, меньше. Они приходят к нам с умами возбужденными, но совершенно пассивными: умеют усвоять, впитывать в себя, но не умеют перерабатывать, переваривать. Они прочтут и изложат, что и сколько угодно; но задайте им вопрос, ответ на который они должны найти в том же, что они прочитали и изложили, – они не ответят ничего или ответят не на вопрос. Отсюда происходит одна печальная странность. Они довольно хорошо усвояют наши исторические курсы. Припоминая, чему их учил гимназ[ический] учитель истории, они видят, что в курсах нечто другое, – профессор говорит им не то, что говорил учитель; не противоположное, но и не похожее, а что-то совсем не то. Первый начал не то, что продолжил второй. Отсюда прежде всего мысль, что все, чему их учили в гимназии, лишнее, потом другая мысль, что все, чему их учили в у[ниверсите]те, следует, преподавать и в гимназии. Они, очевидно, не умеют связать унив[ерситетского] курса лекций с гимназ[ическим] уроком и делают двойную ошибку, неправильно ценят, чему их [учили] в гимназии, и неправильно сами учат в гимназии. Устранить эти ошибки и есть задача исторического семинария. Задача эта состоит в соглашении университ[етского] преподавания истории с гимназическим, а соглашение это должно быть достигнуто таким путем: нужно точно указать, что гимназич[еское] преподавание должно подготовлять для университетского и что университетское может сделать для гимназического. Что дает гимназическое преподавание для университетского? Говорят, кадры исторического знания: перечень царствований, войн, имен, дат. Гимназист переходит в университет с сердечным отвращением и презрением ко всему этому. Что делает университетское преподавание для гимназического? Говорят, смысл исторического знания: кандидат у[ниверсите]та является учителем в гимназию с фразеологией идей, отношений, интересов, фактов, явлений, законов. Выходя из гимназии в университет, он не знает, зачем ему то, чему он учился в гимназии; возвращаясь из университета в гимназию, он не знает, что ему делать с тем, что он узнал в у[ниверсите]те. На педагогическом жаргоне это отношение обоих учебных заведений выражается проще: гимназия-де дает факты, у[ниверсите]т – идеи.
   В чем же теперь задача семинария? В том, чтобы показать, что ни то, ни другое неверно, что и гимназия и университет должны давать и факты и идеи, только первые д[олжны] давать свои факты и идеи, а у[ниверсите]т свои. Что бы сказал профессор-естествовед, если бы ему предложили в гимназии преподавать только опыты и наблюдения без законов, явления физические, а в у[ниверсите]те только законы без опытов и наблюдений? Произвести такой разрыв для разграничения программы, очевидно, невозможно, потому что он сделал бы гимназ[ическое] преподавание бессмысленной работой памяти, а университетское – безосновательной работой ума. Каждое реальное знание состоит из наблюдения и обобщения; только в физическом знании наблюдения делаются непосредственно, а в историческом иначе.
Где же граница обеих программ? Она должна быть проведена не по составным элементам всякого исторического знания, а по свойству разных знаний. В истории, как и физике, есть факты и идеи и легкие и трудные. Из первых должен составиться элементарный курс истории, из вторых – высший; в первый войдут факты и идеи одного простейшего порядка, во второй – труднейшего. Таким образом, универс[итетский] курс будет не повторением и не пополнением гимназического новыми фактами и идеями того же порядка, а дальнейшей ступенью познания. Дело только в том, какие факты и идеи отнести к первому порядку и какие ко второму.
   Логика в истории, что математика в естествоведении. Формулы той и другой принудительны: отсюда необходимы законы; где нет принуд[ительных] формул, там не мож[ет] б[ыть] законов. Психолог[ия] – только в происшествиях, не в фактах бытовых.
   Известия в истор[ических] учебниках, что газетные сообщения. Это курьезы, болезненные судороги или пьяные гримасы историч[еской] жизни. […]
   3.
   [Не ранее 1892 г. ]
   [… ] Прошедшего нет, но нельзя сказать, что его не было, иначе оно не было бы прошедшим.
   История – зеркало – неосторожность.
   4.
   [После 20 марта 1893 г. ]
   Он принес на профессор[скую] кафедру много мельничной пыли: сын мельника мелет и на кафедре.
   Студенческое бумажное жвачество (пережевывание бесконечное литографир[ованной] бумаги) – единственный метод изучения.
   Не православные богословы, а свечегасы православия. Питаясь православием, они съели его и сходили на его опустелое место.
   Научные калеки, ковыляющие на костылях науки.
   Вид перерождения – отец любил деньги (хищ[ный] плут); сын любит монеты (нумизмат).
   Археолог – ученый, закапывающий в могилы деньги, чтобы откопать после.
   Он так щедро наделяет других глупостью, потому что не знает, куда девать ее.
   Он сорит умом в надежде, что другие подберут его сор.
   Признак русской культурности: в интеллигенции – быть приверженцем Англии, Франции и т. д., в купечестве – содержать англичанку, француженку и т. д.
   Уменье открыть рот, но не закрыть его.
   Николай требовал добродетельных знаков, не зная, как добиться самих добродетелей.
   Человеку легче добраться мыслью до отдаленнейшего созвездия, чем до самого себя, и можно опасаться, что он доберется до себя, когда уже не останется ни одного созвездия.
   Мысль бывает светла только, когда озаряется изнутри добрым чувством. Мысль – фонарное стекло, чувство – лампа, сквозь него светящаяся и освещающая людям дорогу их.
   Крупные писатели – фонари, которые в мирное время освещают путь толковым прохожим, которые разбивают негодяи и на которых в революции вешают бестолковых, на Вольтере и Руссо перевешали франц[узских] аристократов.
   Майков больше, чем тучный академик, не конкретность, а принцип – акаде[мическая] тучность.
   Пыпин – дворник либералов – подметает, что они насорят и напакостят в печати.
   Древнерусское миросозерцание: не трогай сущ[ествующего] порядка, ни физического, ни полит[ического], не изучай его, а поучайся им, как делом Божиим.
   Знание в чистом виде пугало, как вид анатомированного трупа: человек простой в ужасе, когда ему покажут его самого без покрытий.
   Как приручалась р[усская] мысль к знанию научному, добиралась до него какими шагами:
   1. Первое внимание возбуждалось житейскими плодами знания: технические удобства, ремесла, мастерства. Утилитарность, понимание пользы знания – первый шаг. Взгляд деловых людей XVII в. Как прежде ведущие писание – советники г[осу]д[а]ря, так при Петре пораб[отавшие] мастера – министры – Головин, Меншиков.
   2. И з у м л е н и е пред размерами, количествами цивилизации. Первые путешественники; их сходство с паломниками. Патология.
   3. Гастрономия цивилизации, вкус личного комфорта. Ученики, посланные за границу отведать культуры.
   4. Знание, как средство гражданского воспитания для служения г[осу]д[ар]ству и обществу.
   Татищев. Подкладка: г[осу]д[ар]ственная повинность – в гражданский долг. Сам Петр сюда же.
   Параллель усвоения восточного и западного влияний.
   Грубость стародумовского общества измеряется необходимостью доказывать материальную пользу добродетели.
   Затруднение для р[усского] историка: только детство народа ему доступно, тогда как империя, созданная этим народом, такова, что римская orbis t[errarum] [4 - подвластные Риму области (лат.).] лишь Новороссийская губерния.
   Каждое из этих отношений не ставило новых интересов подле старых, а заменяло старые новыми, не расширяло, а перестраивало миросозерцание; взгляд не становился многостороннее, а только повертывался в другую сторону. Но на новые предметы человек смотрел прежними глазами, на новые задачи, мысли и чувства переносились прежние приемы мышления и чувствования. Вступив в новый мир, он также не изучал его строения и склада, принимал его за свой готовый исконный и вечный образец; только набожное благоговение перед старым заменялось неврастеническим изумлением, и, как прежде, попав в Иерусалим или на Афон, среди святынь и образцов подвижничества, он воскликнул: «Вот все, что нужно человеку для спасения», так и теперь, окруженный дивами амстердамской кунсткамеры или соблазнами парижского ресторана, он готов б[ыл] воскликнуть: «Вот все, что нужно человеку (для счастья)».
   Точно у них только отцы и нет матерей, которые дают чувство деликатности, гуманности, хотя они не спускают с языка это слово, понимая его, как попугай свои слова: попка – дурак. Они гнушаются родины, давшей им последние гроши, здоровье и здравый смысл, как гнушается выскочка своей серой матери, оставшейся в деревне со своими морщинами и со своей материнской беззаветной любовью. Они потеряли смысл собственного существования и ищут его среди чужих людей, служа для них предметом смеха или благотворительного сострадания (своим черствым хлебом она воспитала в сыне здравый рассудок, который он растратил на бисквиты европ[ейской] мысли).
   Обряды – ячейки сота, которые каждый облеплял своими чувствами.
   Нравственно-религ[иозное] чувство всегда конкретно, оседло – любит место, лицо, известн[ый] момент, обстановку. Но оно не умеет б[ыть] одиноким, любит общение. Как пчела, каплю меда, собранную кой-где, несет в свою ячейку. Опираясь на всех, на Церковь, каждый эгоистически вырабатывал себе личное спасение. Природа, как и полит[ический] порядок, – неподвижные декорации, предустановленные чуть не в первые дни творения. Здесь все таинственно, все чудо, недоступное святая святых Промысла. Здесь грешат, каются, молятся и вспоминают великую историю воплощения. Там учатся, размышляют, сочиняют, и все ссылаются на великую историю мировой империи. Ум, витавший в библейской Палестине, попадал в среду людей, грезивших классическими Афинами и Римом.
   Отношение наше к знанию научному, к задачам образования – существенный элемент в составе вопроса о том, как обособленная русская жизнь вливалась в общее русло общечеловеческой культуры. Это важный вопрос истории европ[ейской] цивилизации, как и русской народной психологии. Теперь дело рассматриваем лишь с последней точки зрения. Болтин.
   В чем сущность темы? Дело сложно: не дикарь обратился к евро[пейской] цивилизации с XVII в., а ум, уже прошедший школу (виз[антийскую], точнее восточнохристианскую). Какие особенности, навыки, приемы мышления принес он к новому делу? «Два культурных мира»; один – образец жизни и источник питания, арсенал оружия для борьбы с другим. Нравственно-религиозная задача образования – душевное спасение. Отсюда приемы мышления: 1) благоговение вм[есто] изучения, идеализация восточнохристианского мира вместо исторического его изучения, 2) пасс[ивное] перенесение вм[есто] самодеят[ельного] и самобытн[ого] воспроизведения его начал (Новый Иерусалим), 3) паломничество (вера в спасительную чудодейственную силу молитвы на святом месте) вм[есто] богопочтения духом и истиною («душа спасти» богатыря – остаток иудейского храма в Иерусалиме: внешние географ[ические] средства религиозн[ого] подъема духа). «Третий Рим» – пародия вместо новой песни.
   Приемы мысли, выработанные на деле личного душевного спасения, при обращении к З[ападу] перенесены на дело политич[еского] и гражд[анского] благоустройства. Первое следствие этой неправильности – крушение исторически сложившегося нравственного порядка в отдельных умах.
   В процессе нашего культурного сближения с З[ападной] Европой надо различать два момента: 1) культура, почувствовавшая себя слабейшей, сближалась с другой, которую она признавала за сильнейшую; 2) при этом сближении мы из-под одного стороннего влияния переходили под другое.
   5.
   [1893 г. ]
   Сол[овьев] и Толстой – два чудотворных философа: С[оловьев] философ потому, что умел научить философии даже Толстого, Толстой философ потому, что ухитрился научиться философии даже от Соловьева. Так совершилось двойное чудо: один, ничему не уча, стал учителем; другой, ничему не учась, стал ученым.
   […] Средство жизни смешано с ее целью.
   Дарвинизм – принцип жизни – до ветру.
   Когда естествоведы, оторвавшись от микроскопа, начинают размышлять, мне понятно только то, что они не понимают собственных слов, и я слышу крестные слова: «Отче, отпусти им».
   «Спелые колосья» гр[афа] Толстого. Ну, наконец, покаялся и выдал сам себе аттестат зрелости, – стало быть, выучился проситься, а прежде под себя ходил.
   Русский образованный человек не может быть неверующим в душе: Бог нужен ему дома, как городовой на улице, и он не может прожить без благодати Божией, как без царского жалования.
   Как ей не быть умной, возясь всю жизнь с такими дураками.
   Металл оттачивается оселками, а ум ослами.
   6.
   [1893–1895 гг. ]
   [… ] Гармония (логика) противоречий (диссонансов) в Суворове. Впервые р[усский] полководец – решитель судеб Европы, мировой делец.
   Уже в 1799 [г.] русский взгляд на Европу как федерацию мира. […]
   Неожиданная и непонятная – видимо, дипломатич[еская] компликация (5-я коалиция).
   Блестящий, но бесполезный свет заката.
   Цель беседы – вспомнить момент в истории Европы, напоминаемый этим именем.
   Монархии старой Европы: короны без голов, правительства без министров, армии без полководцев; власть без совета и меча, голый остов, точнее призрак из исторической могилы.
   Коалиции 1-я и 2-я: средства во фронте, на Рейне, а цель в тылу, на Висле, – навыворот обычному порядку.
   Франция революционная: братство народов без участия монархов. Старая Европа: братство монархов без участия народов.
   Армию из машины, автомат[ически] движущейся и стреляющей по мановению полководца, Суворов [превратил] в нравственную силу, органически и духовно сплоченную с своим вождем.
   7.
   [1895 г. ]
   Администрация – грязная тряпка для затыкания дыр законодательства.
   Люди, которые спотыкаются о собственную тень. […]
   Часто смешивают умных людей, которые любят бывать глупыми, с глупыми людьми, которые стараются быть умными.
   Вырождение: отец еще умел кой-что строить; сын способен только городить. […]
   8.
   27 ноября 1896 г. – 4 февраля 1897 г.
   27 ноября 1896
   Ни консерваторов, ни либералов, а только реакционеры-монархисты, – из которых реакционеры – те же анархисты, анархисты – те же реакционеры. Всякий порядочный администратор д[олжен] понять, что он имеет дело с непорядочным обществом, и обязан охранять народное благо именно тем усиленнее, чем бессмысленнее понимает его сам народ.
   С одной стороны, энтузиазм без дела, с другой – дельцы без энтузиазма.
   Ек[атерина] – только ей удалось на минуту сблизить власть с мыслью. После, как и прежде, эта встреча не удавалась или встречавшиеся не узнавали друг друга.
   Тайна искусства писать – уметь быть первым читателем своего сочинения.
   Старость, что мундир – обязывает к физиогномии и поступкам, приличным возрасту.
   В нынешней школе учатся только для того, чтобы разучиться что-н[ибудь] понимать.
   Черви на народном теле: тело худеет – паразиты волнуются.
   Борьба русского самодержавия с русской интеллигенцией – борьба блудливого старика со своими выб[..]дками, который умел их народить, но не умел воспитать.
   Естественно-либеральное расположение молодежи: дети любят начинать обычно со сладкого блюда.
   Просветительная вша консерв[атизма] и либер[ализма] кишит на русском народе, пожирая его здравый рассудок.
   Он маленький человек, но большая свинья.
   Добродушное нахальство, возведенное в добродетель, – современная даровитость.
   Либерализм самый плоскодонный, приуроченный к русским мелеющим рекам.
   Бактерии науки.
   Слепые, они смотрят на действительность, ничего не видя.
   Сесть между двух глупостей – не то что между двух стульев.
   Что теперь педагоги разумеют под человеческой природой, есть только неестественное извращение человеческой природы, и культурное животное – только одичалый человек.
   В правду верят только мошенники, потому что верить можно [в то], чего не понимаешь.
   Статистика есть наука о том, как, не умея мыслить и понимать, заставить делать это цифры. […]
   Книгу Мил[юкова] больше цитовали, чем читали.
   Он был бы умен, если бы не силился быть им.
   Еще много веков пройдет, прежде чем чутье правды выйдет из спальни на улицу. 4 февр[аля 18]97 г.
   Женщина любит, чтобы ее понимали не как женщину, а как человека женского пола.
   Они будут менее нас счастливы, но более нас довольны собой.
   Благотворительное сердце любит из сострадания.
   Я не хочу быть плачущим цветком на Вашей могиле. […]
   Понятен его интерес к археологии: всякому старику желательно знать, где он будет лежать по смерти; а она – № 1 в своих археологических витринах.
   Гастрономия благочестия.
   Слабогузая интеллигенция, которая ни о чем не умеет помолчать, ничего не любит донести до места, а чрез газеты валит наружу все, чем засорится ее неразборчивый желудок.
   Самый злой насмешник – кто осмеивает собственные увлечения.
   Самый дорогой дар природы – веселый, насмешливый и добрый ум.
   Гораздо легче стать умным, чем перестать быть дураком.
   9.
   [Около З марта 1898 г.]
   Наполеон – политический Вольтер не более, как и Вольтер – литературный Наполеон, тоже не более. Оба – люди, знавшие, что они начинают, и не знавшие, чем кончат.
   Не понимаю, как вы сумеете умереть.
   Мне, как архивисту, они более интересны самого архива. 3 марта 1898.
   К. и театр – эту комбинацию понятий я еще понимаю. Но Кор[ш?] и наука – извините!.. Тут все непонятно!
   Различие между басней и романом современным.
   Чтобы понять всю глупость глупости, надо ее проделать.
   Кокотка всегда становится честной женщиной, когда с ней обходятся, как с честной женщиной. Честная женщина очень редко станет честной женщиной, когда с ней обходятся, как с кокоткой.
   Добродетель только тогда и получает вкус, когда перестает быть ей. Порок – лучшее украшение добродетели.
   Логика взаймы – не понимаю.
   Весь успех естествознания в том, что центр внимания перенесен с причин на следствия.
   В России все элементы культуры парниковые, казенные: все и даже анархия воспитано и разведено на казенный счет.
   Гр[аф] Толстой – предсмертная худож[ественная] гримаса дворянства.
   Люди больше рабствуют своему прошедшему, чем работают для будущего.
   Эти ученики – мальчишки, которые уважают в учителе не указку, которой он их учит, а розгу, которой сечет их, и которые перестали учиться, как скоро розга перестала быть помощницей указки.
   Печать – прежде облака наверху жизни, теперь миазмы из почвы снизу.
   Видит дальше, чем смотрит.
   От его речей слишком пахнет словами.
   Пошлость, возвышающаяся до степени таланта своего рода.
   [..]
   Имп[ератор] Николай I – военный балетмейстер и больше ничего.
   Бессловесные проповедники слова Божия.
   Театр – школа барских чувств, эстетическая кондитерская.
   Ты меня не умеешь понимать, я тебя не хочу или боюсь понять.
   Не я должен быть понятен, а вы понятливы.
   В нашей истор[ической] жизни все искусственно, но не искусно.
   Я потому и глуп, что мой организм слишком умно организован.
   10.
   Весна 1898 г.
   Р[оссия] на краю пропасти. Каждая минута дорога. Все это чувствуют и задают вопросы, что делать? Ответа нет. […]
   11.
   [После Зянваря 1899 г.]
   Немезида – зло, себя самого наказывающее, т. е. воздающее должное себе самому.
   Уважение к чужому мнению, уму – признак своего.
   Вера в человека и недоверие к людям и знание их без чутья общежития.
   Идеалист, сознат[ельны]й и плод мысли инст[инктивно] – эмпир[ический], плод опыта и навыка.
   Что они (слушатели) имеют дело с миросозерц[анием] и с характером.
   Неумный ум. Не умеют быть добрыми и умными.
   Это его жит[ейская] комбинация, а не логич[еский] вывод.
   В неудачах не крушение самих идей, а только падение людей, их проводивших.
   Нелюбовь к людям с печальными лицами и смеющ[имися] глазами.
   На свете не будет зла, стоит только добрым захотеть, чтобы его не было, суметь устранить его. Потому нет нужды и злиться на зло, а только помогать добру. Зло – только мираж, который существует, пока кажется отум[аненному] глазу.
   Дуализм всегда пессимизм, ибо признает зло неизбежным, если не необходимым.
   Зло устранимое и потому тем более досадное.
   Да это не дуализм. Зендавизм и оптимизм. Только несколько преломленный истор[ическим] наблюдением. От того, что принято звать злом, может закрыть глаза философ в отвлеченном миросозерцании; но не может историк, постоянно имеющий дело с действительными фактами жизни. Но эти печальные факты не от злобы злых или глупых, а от неумелости или недосмотра умных и добрых, а это от того, что люди добрые и разумные берутся за дела не по плечу, рядятся в платье не по росту; они не становятся дурными, а только смешными. По неумелости и неразвитости начала переделывали в интересы, идеи в тенденции низменные, но общедоступные.
   Чтобы не было злых, надо отнять или побуждение быть таковыми, или надежду чего-либо достигнуть злом, ибо делать зло для зла – нелепость; зло не может быть ни источником, ни целью для самого себя. Зло не рождается из самого себя, а выделывается при неумелом обращении с добром. Это ядовитая окись полезного металла заброшенного (плохо содержимого).
   Сам себя держал на строгом отчете и под бдительным надзором. […]
 //-- 1890-е годы --// 
   12.
   1.
   …
   2.
   Он знал и понимал ее, но во имя пришлого идеала желал не знать и потому перестал понимать.
   3.
   Он знал ее, как идеал, ничего, кроме нее, и не желая знать, и потому совсем перестал понимать ее.
   4.
   Продолжая не понимать ее, он не желал и знать ее во имя чуждого идеала и потому перестал знать ее.
   5.
   Александ[р] I.
   Он желал понять ее, но чуждый идеал помешал и не внушил желан[ия] ему узнать ее, и потому он не понял и не узнал ее.
   6.
   Николай I.
   Одни желали понять ее, не зная; другие хотели узнать ее, не понимая. Первые не поняли ее, потому что не знали; вторые не узнали ее, потому что не желали понять.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36

Поделиться ссылкой на выделенное