Стивен Кинг.

Конец всей этой гадости

(страница 1 из 3)

скачать книгу бесплатно

[1]1
  The End of the Whole Mess. © Перевод. Бавин С.П., 2000


[Закрыть]

Я хочу поведать вам про окончание войны, упадок человечества и смерть Мессии – эпическую историю, заслуживающую тысяч страниц на целую полку томов, но вам (если кто-нибудь из вас еще в состоянии читать это) придется удовлетвориться сублимированной версией. Прямая инъекция действует очень быстро. Думаю, в моем распоряжении есть где-то от сорока пяти минут до двух часов, в зависимости от группы крови. Кажется, моя группа – «А», что дает несколько больше времени, но будь я проклят, если помню наверняка. Если окажется, что у меня группа «О», вы останетесь наедине с пустыми страницами, мой гипотетический друг.

В любом случае, полагаю, правильнее рассчитывать на худшее и действовать по возможности быстро.

Я пользуюсь электрической печатной машинкой. На компьютере Бобби, в текстовом редакторе, было бы быстрее, но напряжение в сети слишком нестабильное, чтобы полагаться на него даже при наличии стабилизатора. У меня всего одна попытка. Я не могу рисковать, набирая текст, чтобы в один прекрасный момент увидеть, как вся работа полетит к богу данных из-за того, что напряжение упадет или взлетит настолько высоко, что стабилизатор не справится.

Меня зовут Ховард Форной. По профессии – свободный журналист. Мой брат, Роберт Форной, был Мессией. Я убил его, расстрелял вместе с его открытием четыре часа назад. Он называл это Успокоителем. Очень Серьезная Ошибка – гораздо более подходящее название, на мой взгляд, но что сделано, то сделано и не может быть переделано, как говорят ирландцы, что доказывает, какие они козлы.

Черт, я не могу себе позволить так отклоняться от темы.

После смерти Бобби я накрыл его пледом и три часа просидел у единственного окна жилой комнаты этой хижины, разглядывая лес. Возможно, раньше вы могли видеть яркое свечение дуговых натриевых фонарей из Норт-Конвэй, но его больше не существует. Теперь остались лишь одни Белые горы, которые выглядят как темные треугольники, вырезанные детской рукой, да бессмысленные звезды.

Я включил радио, прошелся по четырем диапазонам, наткнулся на одного психа и выключил. Потом сидел и думал, как мне изложить всю эту историю. Сознание бродило где-то очень далеко в сосновых лесах, и совершенно впустую. И в конце концов я понял, что было бы проще не валять дурака и застрелиться. Черт. Никогда я не мог работать без крайнего срока.

Видит Бог, более крайнего просто быть не может.


У наших родителей не было никаких оснований ожидать ничего иного, кроме того, что имели: талантливых детей. Отец был крупным историком; в тридцать лет он стал профессором в Хофстре.

Десять лет спустя он уже был одним из шести заместителей руководителя Национальных архивов в Вашингтоне, округ Колумбия, и имел все перспективы подняться выше. К тому же он был чертовски замечательным парнем – у него были все известные записи Чака Берри, да и сам он весьма неплохо играл на гитаре блюзы. Отец создавал порядок днем и импровизировал по ночам.

Мать окончила университет Эндрю magna cum laude[2]2
  Магна Кум Лауде (Magna cum laude) – в США: вторая из трех специальных степеней отличия для выпускников высших учебных заведений. – Примеч. пер.


[Закрыть]
. Получив ключ члена клуба «Фи Бета Каппа»[3]3
  Фи Бета Каппа (Phi Beta Kappa) – национальный клуб в США, членом которого могут стать люди, достигшие очень высокого уровня в своих научных работах. – Примеч. пер.


[Закрыть]
, она временами даже надевала свою забавную широкополую шляпу. В том же округе Колумбия она состоялась как преуспевающий бухгалтер-экономист, познакомилась с отцом, вышла за него замуж и занялась частной практикой, когда забеременела вашим покорным слугой. Я появился на свет в 1980 году. В восемьдесят четвертом она начала помогать считать налоги некоторым из отцовских коллег; она называла это своим «маленьким хобби». К восемьдесят седьмому, когда родился Бобби, она уже занималась налогами, инвестициями и операциями с недвижимостью для дюжины влиятельных людей. Я мог бы назвать фамилии, но кому до этого дело? Сейчас они либо мертвы, либо превратились в слюнявых идиотов.

Думаю, от своего «маленького хобби» она имела в год больше, чем отец от своей работы, но это никогда не считалось – оба были счастливы тем, что имели, и друг другом. Мне приходилось быть свидетелем того, как они временами вздорили, но до серьезных стычек никогда не доходило. Пока я рос, единственным отличием моей матери от матерей моих приятелей было то, что их мамаши, варя суп, читали, гладили, шили или болтали по телефону, а моя, когда варила суп, обычно доставала карманный калькулятор и записывала столбцы цифр на больших зеленых листах бумаги.

Я не стал разочарованием для этой пары с кредитными карточками «Менса Голд» в бумажниках. За всю свою школьную карьеру я учился только на «хорошо» и «отлично» (мысль о том, что я или мой брат могли бы ходить в частную школу, насколько я помню, даже не обсуждалась). И писать я начал довольно рано, причем безо всяких усилий. Первую журнальную статью я написал в двадцать лет – она была о том, как Континентальная армия[4]4
  Континентальная армия – американская армия эпохи борьбы за независимость. – Примеч. пер.


[Закрыть]
зимовала в долине Фордж. Я продал ее в один из журналов для авиапутешественников за четыреста пятьдесят долларов. Отец, которого я очень любил, спросил, нельзя ли ему выкупить у меня этот чек. Выдав взамен свой собственный, он поместил мой чек в рамочку и повесил над своим письменным столом. Романтик, если хотите. Романтический любитель блюзов, если хотите. Можете мне поверить, дети способны и на худшее. Разумеется, и он, и мать кончили свои дни в конце прошлого года в бредовом помешательстве, делая под себя, как и почти все остальные на этом большом шаре, который является нашим домом, но я никогда не переставал любить их обоих.

Я был именно таким ребенком, какого они и ожидали – хорошим умненьким мальчиком, талантливым мальчиком, чей талант быстро развился в атмосфере любви и доброжелательности, честным мальчиком, который любил и уважал маму с папой.

Бобби был другим. Никто, даже обладатели карточек «Менса Голд», не мог ожидать такого ребенка, как Бобби. Никогда.


Я научился ходить на горшок на два года раньше, чем Бобби, и это было единственное, в чем я его опередил. Но я никогда ему не завидовал. Это было бы все равно, как если бы замечательный питчер из лиги «Американский легион» испытывал зависть к Нолану Райану или Роджеру Клеменсу. Спустя некоторое время все сравнения, которые могли вызывать зависть, попросту прекратились. Я испытал это на себе, и могу вас уверить: после какого-то момента лучше просто отойти в сторону и прикрыть глаза ладонью от слепящего солнца.

Бобби начал читать в два года, а в три уже писал коротенькие сочинения («Наша собака», «Поездка в Бостон с мамой»). Произведения его отличались неожиданностью и беспорядочностью, характерными для шестилетки, что само по себе было вполне удивительно, но главное не это. Если медленно развивающуюся моторику его действий не учитывать в качестве оценочного фактора, можно было решить, что вы читаете текст талантливого, хотя и поразительно наивного пятиклассника. Он с головокружительной быстротой перешел от простых предложений к составным и сложноподчиненным и начал исключительно по наитию строить развернутые конструкции с разного рода придаточными, что не могло не удивлять. Иногда его подводил синтаксис, иногда согласование, но все эти недостатки, от которых большинство пишущих страдает всю жизнь, он вполне успешно изжил уже к пяти годам.

У него начались головные боли. Родители боялись, что это какие-то физиологические проблемы, может, опухоль мозга, и повели его по врачам. Врач внимательно его обследовал, еще более внимательно выслушал, после чего заявил родителям, что у Бобби всего-навсего стресс: он очень сильно переживает, что рука не поспевает за скоростью мысли.

«У вашего сына в мозгу как бы почечный камень», – сказал врач и добавил, что мог бы прописать какие-нибудь средства от головных болей, но на самом деле ему поможет пишущая машинка. Поэтому родители приобрели для Бобби «Ай-Би-Эм». Через год он на Рождество получил «Коммодор-64» с редактором «Вордстар», и головные боли исчезли напрочь. Прежде чем переходить к другим вещам, хочу только добавить, что еще три года он искренне верил, что подарок под елку ему положил Санта Клаус. Вспомнив об этом, я сообразил, что была еще одна позиция, где я превосходил Бобби, – с Санта Клаусом я тоже разобрался раньше, чем он.


Мне так много хочется рассказать вам про те ранние годы. Думаю, кое-что все-таки расскажу, но надо торопиться и писать покороче. Крайний срок. Ах этот крайний срок!

Однажды я читал забавную вещицу под названием «Унесенные ветром» в кратком изложении», где события излагались примерно таким образом:

«– Война? – рассмеялась Скарлетт. – О-ля-ля!

Бум! Эшли уходит на войну! Атланта горит! Ретт появляется и исчезает!

– О-ля-ля, – произнесла Скарлетт сквозь слезы, – я подумаю об этом завтра, потому что завтра будет другой день».

Я от души смеялся, когда читал это. Теперь, сам столкнувшись с чем-то подобным, я не считаю это таким уж забавным. Судите сами.

«– Ребенок с уровнем Ай-Кью[5]5
  Ай-Кью (IQ) – коэффициент интеллекта. – Примеч. пер.


[Закрыть]
, который не определяется никакими тестами? – с улыбкой произнесла Индиана Форной, глядя на своего обожаемого супруга Ричарда. – О-ля-ля! Мы обеспечим атмосферу, в которой его интеллект – не говоря уж о его не-совсем-глупом старшем брате – получит полноценное развитие. Мы вырастим их как нормальных американских мальчиков, какими они, слава Богу, и есть!

Бум! Мальчики Форной выросли! Ховард поступил в университет Вирджинии, окончил с отличием, начал карьеру свободного журналиста! У него благополучная жизнь! Общается с множеством женщин, с некоторыми даже спит! Ему удается избегать социальных болезней – как сексуальных, так и фармакологических! Купил стереосистему «Мицубиси»! Пишет домой как минимум раз в неделю! Опубликовал два весьма симпатичных романа!

«– О-ля-ля! – сказал Ховард, – мне нравится такая жизнь!»

Так оно и было, пока неожиданно (в лучших традициях дурацких научно-фантастических романов) не появился Бобби с этими двумя стеклянными банками, в одной из которых помещался пчелиный рой, а в другой – осиное гнездо. Бобби – в вывернутой наизнанку майке с надписью «Мамфорд», готовый уничтожить человеческий разум и довольный этим донельзя.


Люди типа моего брата Бобби рождаются раз в два или три поколения. Это люди типа Леонардо да Винчи, Ньютона, Эйнштейна, может, Эдисона. Похоже, их объединяет одна общая черта: все они напоминают стрелку гигантского компаса, которая долгое время крутится бесцельно в поисках некоего истинного «севера», а потом устремляется в найденном направлении со страшной силой. Но прежде чем это произойдет, люди такого рода могут совершать множество весьма странных поступков, и Бобби не был исключением.

Когда ему было лет восемь, а мне соответственно пятнадцать, он как-то пришел и сказал, что изобрел аэроплан. К тому времени я уже слишком хорошо знал Бобби, чтобы просто отмахнуться и выставить его из комнаты. Я пошел с ним в гараж, где на его красной тележке «Американский летчик» громоздилось странное фанерное сооружение. Оно напоминало маленький истребитель, только с крыльями не скошенными назад, а, наоборот, выставленными вперед. В середине с помощью болтов он укрепил седло от своей детской лошадки-качалки. Сбоку торчала какая-то ручка. Мотора не было. Он сказал, что это планер, и попросил, чтобы я толкнул его с вершины Карриган-Хилл, который имел самый пологий склон в вашингтонском Грант-парке. По центру склона была сделана ровная бетонная дорожка, для пожилых людей. Она, сказал Бобби, будет его взлетной полосой.

– Бобби, – сказал я, – ты сделал крылья задом наперед.

– Нет, – ответил он. – Именно так и должно быть. Я видел что-то похожее у ястребов в передаче про природу. Они пикируют вниз на свою добычу, а потом выставляют вперед крылья и поднимаются в высоту. Они очень гибкие, видишь? Таким образом подниматься легче.

– Тогда почему в авиации до сих пор таких не делают? – спросил я, божественно невежественный относительно того, что и у американских, и у русских авиаконструкторов уже существовали проекты боевых истребителей с обратной стреловидностью крыла.

Бобби пожал плечами. Он не знал и не думал об этом.

Мы поднялись на самую вершину Карриган-Хилл. Он устроился в седле от детской лошадки и крепко сжал рукоятку. «Толкни меня изо всех сил», – попросил он. В глазах его плясали очень хорошо мне знакомые безумные огоньки. Клянусь, такие огоньки временами появлялись, когда он еще лежал в колыбели. Видит Бог, я бы никогда не толкнул его вниз по бетонной дорожке так, как толкнул, если бы думал, что эта штуковина действительно способна взлететь.

Но я не думал, и поэтому разогнал его изо всех сил. Он покатился с холма, издавая вопли, как ковбой, промчавшийся сотню верст по прерии и ворвавшийся в город ради пары бутылок холодного пива. Одной пожилой леди пришлось отпрыгнуть в сторону; он чудом не зацепил другого зеваку, небрежно облокотившегося на перила. Примерно на середине склона он потянул ручку на себя, и я увидел – широко распахнув глаза от удивления и страха, – как его фанерное сооружение отделилось от тележки. Поначалу оно зависло над ней на высоте нескольких дюймов и, казалось, готово упасть обратно. Но внезапно налетел порыв ветра, и самолет Бобби пошел вверх, словно поднимаемый каким-то невидимым тросом. Тележка «Американский летчик» скатилась с бетонной дорожки и врезалась в кусты. В доли секунды Бобби оказался на высоте десять футов, потом – двадцать, потом – пятьдесят. Он уверенно поднимался ввысь над Грант-парком, оглашая пространство радостными воплями.

Я бежал за ним, кричал, чтобы он немедленно вернулся. Перед моими глазами уже стояла картинка, как он вываливается из своего идиотского седла, тело его нанизывается на какие-нибудь сучья или на одну из многочисленных парковых статуй… Я не просто воображал себе похороны брата. Я просто-напросто организовал их.

– БОББИ! – кричал я. – СПУСКАЙСЯ!

– УИИИИИИ! – исчезающе тихо, но достаточно ясно, чтобы почувствовать переживаемый им бешеный экстаз, верещал Бобби. Изумленные шахматисты, игроки в серсо, читающие, гуляющие, бегающие, влюбленные – все побросали свои занятия и уставились в небо.

– БОББИ, НА ЭТОЙ ХРЕНОВИНЕ ДАЖЕ РЕМНЕЙ НЕТ! – кричал я, впервые, насколько помню, произнеся вслух ругательство.

– НЕ ВОЛНУУУУУЙСЯ! – завопил он в ответ, наверное, что было сил, и я, пораженный, понял, что едва его слышу. Я продолжал бежать вниз, вопя на ходу. Не имею ни малейшего представления, что именно я кричал, но на следующий день я мог разговаривать только шепотом. Единственное, что отчетливо помню, – молодого человека в элегантном костюме-тройке рядом со статуей Элеонор Рузвельт у подножия холма. Он поглядел на меня и светски заметил: «Знаешь, друг мой, ты мне кого-то чертовски напоминаешь».

Я помню ту уродливую тень, скользящую по зелени парка, взлетающую и переламывающуюся на скамейках, баках для мусора, на запрокинутых лицах следящих за ним людей. Я помню, как преследовал ее. Помню, как исказилось лицо матери и как она начала плакать, когда я рассказал ей, что самолет Бобби, который вообще не должен был подняться в воздух, от внезапного порыва ветра перевернулся вверх тормашками, и Бобби завершил свою блестящую, но краткую карьеру на асфальте улицы Д.

Как потом оказалось, для всех было бы лучше, если бы так на самом деле и произошло, но этого не произошло.

На самом деле Бобби совершил разворот в сторону Карриган-Хилл, беспечно держась за хвост своего собственного самолета, чтобы не выпасть из него, и направил его вниз, к небольшому пруду в центре Грант-парка. Он планировал на высоте пяти футов, потом – четырех, и наконец резиновые подошвы его туфель заскользили по воде, оставляя за собой две белые пенистые дорожки, распугивая обычно самодовольных (и объевшихся) уток, которые с негодующими криками бросились во все стороны, уступая ему дорогу. Бобби жизнерадостно хохотал во все горло. Он докатился до противоположного берега, воткнулся точнехонько между двумя парковыми скамейками, обломал крылья, вылетел из седла, ударился головой о землю и заплакал.

Вот так было жить с Бобби.


Конечно, не все было столь впечатляющим, на самом деле, думаю, вообще больше ничего такого не было… по крайней мере до появления Успокоителя. Но я рассказал вам эту историю, потому что считаю, сейчас как минимум, что крайности лучше иллюстрируют норму: жизнь рядом с Бобби была постоянной головной болью. В возрасте девяти лет он записался на занятия по квантовой физике и высшей алгебре при Джорджтаунском университете. И в один из дней заставил все радиоприемники и телевизоры на нашей улице – и в прилегающих четырех кварталах – вещать его собственным голосом. На чердаке нашего дома он нашел старый портативный телевизор и превратил его в широкополосную радиовещательную станцию. Один старый черно-белый «Зенит», двенадцать футов высокочастотного кабеля, одна вешалка для пальто, укрепленная на крыше, – и пожалуйста! В течение почти двух часов четыре квартала Джорджтауна могли принимать только станцию «УБОБ» – а именно слушать моего братца, который читал мои старые рассказики, пересказывал глупые шутки и объяснял, что высокое содержание серы в печеных бобах – главная причина того, что отец в таком изобилии пускает ветры в церкви по воскресеньям. «Но он пускает их по большей части тихо, – объяснял Бобби внимательно слушающей аудитории количеством не менее трех тысяч человек, – или придерживает наиболее громкие выстрелы до времени исполнения гимнов».

Отец, менее чем обрадованный всем этим, вынужден был заплатить семьдесят пять долларов штрафа в Федеральную комиссию связи и пообещал на следующий год вычесть эту сумму из карманных денег Бобби.

Жить с Бобби, о да-а… но сейчас у меня льются слезы. Не знаю, искреннее это чувство или уже приступ? Надеюсь, первое – Бог свидетель, я очень любил его, но мне, пожалуй, следует поторопиться.


Бобби окончил среднюю школу – на всякий случай – в возрасте десяти лет, но даже не стал бакалавром, не говоря уж о более высоких научных степенях. Стрелка мощного компаса продолжала вертеться в его мозгу, стремясь установить истинный «север».

Он прошел период увлечения физикой, затем – более краткий – химией… В итоге ни одна из этих областей знаний не задержала его, слишком нетерпеливого для занятий математикой. Он мог это, но – как и все так называемые точные науки – это ему было скучно.

К пятнадцати годам его увлечением стала археология. Однажды летом, когда мы жили в нашей летней хижине в Норт-Конвэй, он облазил все холмы вокруг Белой горы и по остаткам наконечников стрел, кремневым ножам и даже уголькам от давно погасших костров создал целую историю про индейцев эпохи мезолита, которые обитали в пещерах в районе современного штата Нью-Хемпшир.

Но и это увлечение тоже прошло. На смену ему пришли история и антропология. Когда Бобби исполнилось шестнадцать, отец с матерью не без колебаний отпустили его в экспедицию в Южную Америку, куда его пригласили антропологи из Новой Англии.

Он вернулся пять месяцев спустя с первым настоящим загаром в своей жизни; подрос на дюйм, похудел на пятнадцать фунтов и стал гораздо спокойнее. Он был по-прежнему жизнерадостен, когда хотел этого, но его ребяческая всеохватность – порой заразительная, порой утомительная, но неизбывная – исчезла. Он вырос. Помню, тогда же впервые он заговорил о новостях. Точнее, о том, насколько они плохи. Шел 2003 год; именно тогда отколовшаяся от ООП группа, именовавшая себя «Сыновьями джихада» (название, которое всегда вызывало у меня отвращение, как некая служба Католической общины откуда-нибудь из Западной Пенсильвании) взорвала в Лондоне химическую бомбу, отравив шестьдесят процентов его территории и превратив остальную в исключительно вредное место для жизни тех, кто когда-либо собирался заводить детей (или прожить дольше пятидесяти лет ради этого дела). Тот самый год, когда мы пытались установить блокаду на Филиппинах после того, как администрация Седеньо пригласила «ограниченный контингент» китайских красных советников (около пятнадцати тысяч, по данным наших спутников-шпионов) и отказались от этой мысли только тогда, когда стало ясно, что (а) китайцы не шутят насчет опустошения своих ракетных шахт, если мы будем настаивать, и (б) что американский народ совсем не рвется совершать массовый суицид на Филиппинских островах. Тот же самый год, когда еще одна группа каких-то ублюдков – кажется, албанцев – пыталась распространить вирус СПИДа в небе над Берлином.

Все это не могло не угнетать каждого, но Бобби угнетало до крайности.

– Почему люди такие злые? – однажды спросил он меня. Мы жили в летнем домике в Нью-Хемпшире, шел конец августа, почти все наши пожитки уже были собраны в тюки и коробки. Хижина имела тот грустный, заброшенный вид, который всегда появлялся перед тем, как мы разъезжались. Для меня это означало возвращение в Нью-Йорк, для Бобби – Вако, штат Техас, будь он неладен… Лето он провел за чтением книг по социологии и геологии – как вам такой салатик? – и говорил, что хочет провести там парочку экспериментов. Он произнес это самым обыденным тоном, как бы случайно, но я заметил, что две последние недели мать наблюдает за ним с каким-то слишком пристальным и задумчивым вниманием. Ни я, ни отец ничего не подозревали, но мать, видимо, уже почувствовала, что стрелка компаса Бобби наконец перестала вертеться и четко выбрала себе цель.

– Почему они такие злые? – переспросил я. – Хочешь, чтобы я ответил?

– Есть кое-кто и получше, – откликнулся Бобби. – И к тому же все происходит слишком быстро.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное