Дмитрий Казаков.

Чаша гнева

(страница 2 из 30)

скачать книгу бесплатно


   На вечерне «Отче наш», заменяющий обычное орденское богослужение, повторяется уже восемнадцать раз. Эту службу брат Анри, исполняющий обязанности командора небольшого отряда, проводил в помещении, отведенном на корабле для воинов Ордена.
   После молитвы, когда братья поднялись с колен, брат Анри занял место на сундуке, держа в руке свой кель [22 - чепец из белой ткани, который в то время носили рыцари в качестве головного убора]. Прочие братья расположились вокруг стоя, тоже с непокрытыми головами.
   – Начнем же наш еженедельный капитул [23 - проводились везде, где было четверо или более братьев], во имя Господа нашего, Иисуса Христа и Божией Матери, которая и положила начало нашему Ордену. Вспомните братья все, что совершили вы с прошлого капитула, и если найдете вы в мыслях своих что-либо недостойное брата нашего Ордена, то встаньте и повинитесь сейчас. Властью, дарованной Ордену самим Апостоликом римским, я отпущу вам ваши прегрешения. Если же вы сокроете зло в сердце своем, то даже заступничество самой Матери Божией не спасет вас в будущем!
   Брат Гильом сделал шаг вперед и, опустившись на одно колено, проговорил:
   – Дорогой сир, я взываю к милости Бога и Божией Матери, и к вашей, и братьев, за то, что я допустил в себе поступки, разгневавшие нескольких достойных братьев!
   Брат Гильом, происходящий из Шампани, питал неоправданную страсть к молодым винам, и во хмелю иногда бывал буен. Последний раз он позволил себе употребить слишком много перебродившего виноградного сока пять дней назад, в день пророка Иеремии.
   – Вызвать гнев у брата – тяжкий проступок, – сказал де Лапалисс спокойно. – Выйди, брат Гильом, во имя Господа, и прикрой за собой дверь. Подожди на палубе. Капитул решит твою судьбу.
   Брат Гильом поднялся с колен и, не глядя по сторонам, прошествовал к двери. Скрипнули петли, затем все стихло.
   – Братья, – проговорил брат Анри. – Брат Гильом сознался в своем поступке. Вызвать гнев у брата достойно наказания, как говорят об этом статуты нашего Ордена. Кто из братьев желает сказать о том, какого именно наказания заслуживает брат Гильом? Говори ты, брат Готье. Ты дольше всех нас в Ордене.
   – Братья, – брат Готье неловко поклонился. – Брат Гильом уже не раз совершал этот проступок, и хотя в остальном он брат доброго поведения, я предлагаю в этот раз наказать его много серьезнее, чем ранее. Иначе как еще можно повергнуть демона, который свил гнездо в нашем брате? Я предлагаю четвертое наказание [24 - три дня поста в неделю, есть на земле и числиться в принуждаемых к одной из неприятных или унизительных работ в течение года и дня].
   – Спасибо, брат Готье, – брат Анри обвел собравшихся взглядом. – Кто еще хочет высказаться?
   Слово взял брат Андре. После него говорили прочие братья, и мнением большинства сошлись на том, что четвертое наказание слишком сурово для столь заслуженного брата, и присудили его к пятому наказанию [25 - два дня поста в неделю в течение года и дня].
   – Брат Мэтью, – сказал брат Анри одному из молодых оруженосцев, – позови нашего заблудшего брата.
   Когда брат Гильом появился в помещении, то лицо его было скорбным.
Он прижимал свой кель к груди, а белый плащ с алым крестом, который каждый тамплиер должен надевать на время капитула, безжизненно свисал с плеч. Оказавшись среди братьев, брат Гильом тотчас встал на колени.
   – Брат Гильом, – проговорил де Лапалисс сурово, – капитул нашел вашу вину доказанной и решил подвергнуть вас двум дням поста в неделю в течение года. Наказание вы примете с завтрашнего дня, во имя Господа. Сейчас же будьте готовы покаяться.
   – Во имя Бога, благодарю вас братья, – брат Гильом поднялся с колен и принялся раздеваться. Он развязал шнурок на шее и аккуратно сложил плащ. Сняв котту [26 - верхняя одежда, нечто вроде рубахи из плотной ткани], украшенную напротив сердца алым крестом Ордена, он остался в штанах с пристегнутыми шоссами [27 - чулками] и в рубахе. Обнажившись, он повернулся спиной к брату Анри, который уже приготовил плеть из тонких ремней.
   – Дорогие сеньоры братья, – сказал де Лапалисс, – здесь перед нами брат, который подвергнут покаянию. Просите Господа и Матерь Божию, чтобы он простил ему его ошибки.
   Повернувшись к наказуемому, де Лапалисс спросил:
   – Дорогой брат, раскаиваетесь ли вы в том, что совершили такой поступок?
   – Да, сир, – ответил брат Гильом.
   – Воздержитесь ли вы от этого впредь?
   – Да, сир, если Богу угодно.
   – Pater noster… [28 - начальные слова молитвы «Отче наш» на латыни], – затянул брат Анри, а за ним остальные.
   Свистнула плеть, брат Гильом издал сдавленный стон, на его широкой спине появилась алая полоса. Брат Анри бил без жалости, и к тому времени, когда молитва закончилась, спина наказуемого покрылась кровью, текущей из рассеченной плоти.
   – Идите с Богом, брат, – сказал брат Анри, опуская плеть.
   – Благодарю вас, сир, – ответил брат Гильом.
   Он отошел в сторону и принялся одеваться при помощи своего оруженосца.
   – Братья, – сказал брат Анри, пряча плеть. – Есть ли у кого еще что сказать капитулу?
   Он обвел взглядом рыцарей и сержантов, на мгновение задержав глаза на Робере, который под этим суровым взглядом едва не дрогнул. Мало был похож сейчас брат Анри на того добродушного и слегка ироничного человека, каким он был в свободной обстановке. Внутри Дома Ордена он становился совсем другим – строгим и жестким.
   – Хорошо, – кивнул брат Анри. – Вижу, что мы можем закрыть наш капитул, ибо по милости Бога на нем не случилось ничего, кроме доброго. Благодарение Богу и Божией Матери, что он прошел таким образом. Дорогие братья, вы должны знать, каково прощение нашего капитула и кто принимал в нем участие, а кто нет. Ибо знайте, что те, кто живут не так, как должно, и избегают правосудия Дома, и не исповедуются, и не исправляются способом, установленным в нашем Доме, не причастны ни к прощению нашего капитула, ни к прочим благам, что творятся в нашем Доме. Но те, кто исповедуется хорошо в своих поступках, и не воздерживается от того, чтобы признавать свои недостатки, вот эти получают добрую часть прощения нашего капитула и прочих благ, которые творятся в нашем Доме. И последним дарую я прощение, какое могу, от Бога, от Богоматери, и от тех, кто дал мне эту власть. И я, добрые братья, взываю к милосердию вас всех и каждого к себе, если я совершил или сказал о вас что-то, что я не должен был делать, и прощению ради Бога и Божией Матери. И простите друг друга ради Господа нашего, дабы гнев или ненависть не могли поселиться меж вами.
   Во время речи, которой заканчивается каждый капитул, в помещении царила полная тишина. Слышно было, как волны бьются о борта нефа, и как капитан наверху, на палубе, отчитывает провинившегося матроса.
   – Слава Богу, – проговорил брат Анри спокойным, обыденным голосом. – Самое время приступить к трапезе. Брат Готье, распорядись насчет еды. А ты, брат Мэтью, сходи за нашим добрым монахом. Напомни, что он должен присоединиться к нам.
   Началась суматоха. Засуетились оруженосцы, устанавливая сборную столешницу на козлах, и размещая вокруг нее деревянные стулья, благо слабое волнение на море позволяло есть так же, как и на твердой земле. Вместе с внесенными блюдами вплыл запах соленой рыбы. Вокруг тарелок появились фляги с разбавленным вином.
   – К трапезе, братья, – громко сказал брат Анри. – Колокола [29 - в командорствах Ордена знак к началу трапезы подавался колоколом] у нас нет, так что обойдемся без него. А тебе, брат Гаусельм, – повернулся он к вошедшему монаху, – надлежит помнить о том, что в Доме Храма Соломонова принято соблюдать тишину во время трапез. Не знаю, какой устав в вашей обители, но в чужое аббатство со своими святыми не ходят.
   Гаусельм молча поклонился и занял предложенное место справа от брата Анри. Тот протянул руку к блюду с хлебом, и трапеза началась. Слышался стук ложек о края деревянных тарелок и плеск наливаемого вина. Давно прошли те времена, когда бедные рыцари Христа должны были, по примеру монахов, вдвоем есть из одной чаши и пользоваться одной кружкой.
   По окончании трапезы, когда блюда были унесены, а стол разобран, Гаусельм извлек из чехла лютню, и принялся тихонько перебирать струны.
   – Спой нам, монах из Монтаудона, – сказал ему брат Анри. – Потешь наш слух песнями!
   – Песнями? – Гаусельм усмехнулся, показав гнилые обломки на месте передних зубов. – Так что же спеть мне? Эскадит [30 - жанр песни, где трубадур оправдывается перед дамой], конжат [31 - прощальная песня] или альбу [32 - рассветная песня]?
   – Не важно, – ответил кто-то из рыцарей. – Лишь бы песня была веселой!
   – Как мне мнится, клянусь Святым Марциалом, те веселые песни, что я обычно пою, вряд ли придутся по нраву воинам, сражающимся за дело Христа!
   – Придутся, – ответил брат Анри с улыбкой, – если только ты не будешь воспевать в них мусульман.
   – Ну хорошо! Сами напросились! – Гаусельм широко улыбнулся, и лютня в его руках запела. Точно сама по себе, без участия человеческих рук. Звуки лились из нее чистой прозрачной струей. Почти незаметно к ним добавился сильный голос:

     Песнь, радость, верная любовь и честь,
     Приятность, вежество и благородство,
     Их затоптало злое сумасбродство,
     Предательство и низменная месть.
     И мне от скорби сей спасенья несть,
     Зане средь воздыхателей и дам
     Нет никого, кто не был бы притвора
     И лжец во истинной любви, и скоро
     Уже не опишу словами вам,
     Как низко пал Амор по всем статьям [33 - стихи Гаусельма Файдита, перевод – С. В. Петрова]. 

   Робер заморгал, осознав, что песня закончилась. Раздались одобрительные выкрики. Трубадур пел на южном наречии, которое Робер знал достаточно, чтобы понимать, хотя слишком плохо, чтобы свободно говорить. Большинство же его товарищей были окситанцами, и для них понимание смысла песни особого напряжения не требовало.
   – Великолепно, – покачал головой брат Анри. – Не знаю, какой ты монах, но трубадур отменный!
   – Благодарю вас, мессен, – ответил Гаусельм, утоляющий жажду вином из кружки. – Мне продолжать?
   – Конечно!

     Струны вновь зазвенели. Монах запел:
     Хоть это и звучит не внове,
     Претит мне поза в пустослове,
     Спесь тех, кто как бы жаждет крови,
     И кляча об одной подкове;


     И, Бог свидетель, мне претит
     Восторженность юнца, чей щит
     Нетронут, девственно блестит,
     И то, что капеллан небрит,
     И тот, кто, злобствуя, острит [34 - здесь и далее: стихи монаха Монтаудонского, перевод – А. Г. Наймана]. 

   Злые и едкие строки словно сами вползали в сердце, заставляли запоминать себя. А трубадур изощрялся, изыскивая все новые и новые предметы для собственного отвращения:

     Претит мне долгая настройка
     Виол, и краткая попойка,
     И поп, кощунствующий бойко,
     И шлюхи одряхлевшей стойка;
     Как свят Далмаций, гнусен тот,
     По мне, кто вздор в гостях несет;
     Претит мне спешка в гололед,
     Конь в латах, пущенный в намет,
     И в кости игроков расчет. 

   После этой строфы слушатели оживились. Послышался смех. А монах все продолжал петь:

     Но чем я полностью задрочен,
     Что, в дом войдя, насквозь промочен
     Дождем, узнал, что корм был сочен
     Коню, но весь свиньей проглочен;
     Вконец же душу извело
     С ослабшим ленчиком седло,
     Без дырки пряжка и трепло,
     Чьи речи сеют только зло,
     Чьим гостем быть мне повезло!
     Повисла напряженная тишина. 

   – Я полагаю, монах, что песня написана не специально к этому случаю? – спросил брат Анри, улыбаясь.
   – Увы, нет! – дерзко ответил Гаусельм. – Про тамплиеров я придумал бы что-нибудь другое! Про вас входит немало гнусных слухов, но в болтливости и злоречии Орден Храма не смел обвинять никто!
   – А в чем же нас обвиняют?
   – Кто я такой, чтобы хулить людей, оказавших мне благодеяние? – монах хитро улыбнулся. – Я лучше расскажу небольшую историю. Один клирик сказал блаженной памяти королю Ричарду [35 - Львиное Сердце]: государь, три ваших дочери помешают вам достичь престола Божия, гордость, сладострастие и корыстолюбие. Король же рассмеялся и ответил: я уже выдал их замуж, первую – за тамплиеров, вторую…
   – … за черных монахов, а третью – за белых монахов, – завершил фразу брат Анри. – Ты прав в том, что некоторые наши братья возгордились, но и твои небезгрешны. Но оставим эту тему, и не станет она нашим Жизором [36 - город в Нормандии, долгое время служивший причиной раздоров между Англией и Францией]. Выпей еще вина и расскажи, отчего такой прекрасный певец, как ты, пошел в монастырь? Несчастная любовь?
   – Увы, все не так романтично! – ответил Гаусельм, вытирая рот рукавом. – Славы и известности я добился при дворе маркиза Бонифачио Монферратского. Пока я жил под его покровительством, я не ведал нужды, и мог писать язвительные песни против других сеньоров! Но маркиз решил послужить делу Христа [37 - т. е., говоря современным языком, отправился в крестовый поход], и завоевал себе земли в Латинской империи! Пришлось мне искать нового покровителя. Но сеньоры, обиженные моими насмешками, гнали меня прочь, а что толку петь перед простолюдинами? Вот я и вынужден был скрыться в монастыре!
   – Где не усидел! – вступил в разговор Робер.
   – Это точно, о язвительнейший среди юношей, – Гаусельм усмехнулся, в глазах его плясало веселье, – скажите мне свое имя, чтобы я мог поминать его в молитвах!
   Робер смутился под насмешливым взглядом трубадура. Он не знал что ответить, и вопросительно посмотрел на старшего собрата по Ордену. Тот загадочно улыбался и молчал.
   – Нет, поступим по-другому! – неожиданно воскликнул монах. – Сделаем из этого развлечение! Вы опишете мне свой герб, а я узнаю, из какого вы рода!

   – Рыцарь, вступая в Орден, отказывается от своего герба ради алого креста, – покачал головой брат Анри, – но я думаю, не будет большого греха, если мы развлечемся блазонированием [38 - блазонировать – описывать герб, термина «геральдика» в то время еще не существовало].
   – Хорошо! – Робер с вызовом взглянул в темные глаза монаха. – Угадывай! На алом поле два золотых пояса.
   – В этом нет ничего сложного, – Гаусельм изобразил на лютне нечто торжественное. – Этот герб знает любой, читавший Бенуа де Сент-Мора [39 - трувер, описавший в стихах историю герцогов Нормандии]! Это герб рода де Сент-Сов. И судя по тому, что старый барон умер два года назад, и старший сын наследовал ему, то вы – младший сын, Робер!
   – Все верно! – молодому рыцарю осталось только развести руками.
   – И что же толкнуло вас вступить в Орден? Отсутствие наследства? – Гаусельм был любопытен, как всякий трубадур.
   – Нет, – Робер улыбнулся. – Брат готов был выделить мне фьеф. Но у нас до сих пор поют о подвигах Тафура [40 - легендарный нормандский рыцарь времен 1-го крестового похода] и Готфрида Бульонского!
   Трубадур улыбнулся.
   – Попробуй со мной, – вступил в разговор брат Анри, глаза его горели, а на лице был написан азарт. – На серебряном поле три лазурных льва!
   – О, это сложный герб, клянусь Святым Марциалом! – монах задумался. – Ни на одном из турниров, которые мне довелось посетить, сопровождая своего покровителя, я никогда не сталкивался с подобным!
   – И неудивительно, – брат Анри покачал головой, губы его сложились в горькую усмешку. – Тем, кто живет в замке, над которым веет такое знамя, не до турниров! Зачем они, если есть г лучшее развлечение – война!
   – Значит – Овернь, – Гаусель отхлебнул вина. – Где еще любят войну больше, чем турниры? Род де Лапалисс?
   – Верно, – покачал головой брат Анри. – Мой двоюродный брат владеет замком и носит титул, если еще не сложил голову в очередной сваре! А меня ты видеть на турнирах не мог, поскольку я ушел в Орден задолго до того, как кто-то узнал о трубадуре Гаусельме Файдите!
   – И когда же это случилось? – поинтересовался монах.
   – Давно, – неохотно ответил рыцарь. – После того, как на моей родине были перебиты наглые мятежные вилланы, назвавшие себя Войском Мира [41 - 1184 г.]. Два года толпы их ходили по всей Оверни, истребляя разбойников и всех тех, кого они объявляли разбойниками. Клянусь святым Отремуаном, земля была залита кровью. В той войне погиб мой дед. Двоюродный брат при поддержке графа захватил фьеф. Мне оставалось только бежать, как можно дальше. И с тех пор я служу Ордену, и только Ордену!
 //-- 9 мая 1207 г. --// 
 //-- Средиземное море к западу от Сицилии, борт «Святого Фоки» --// 

     …
     Когда король свой правый суд закончил,
     И гнев излил, и сердце успокоил,
     И приняла крещенье Брамимонда,
     День миновал и ночь настала снова.
     Вот Карл под сводом спальни лег на ложе,
     Но Гавриил к нему ниспослан богом:
     "Карл, собирай без промедленья войско
     И в Бирскую страну иди походом,
     В Энф, город короля Вивьена стольный.
     Языческою ратью он обложен.
     Ждут христиане от тебя подмоги".
     Но на войну идти король не хочет.
     Он молвит: «Боже, сколь мой жребий горек!»
     Рвет бороду седую, плачет скорбно…
     Вот жесте и конец. 

   Последние слова «Песни о Роланде» отзвучали в густом вечернем воздухе, и слушатели разразились приветственными криками.

   – Воистину, твоя лютня и твой голос умеют трогать сердце, монах из Монтаудона, – сказал брат Анри, покачивая головой. – Без тебя, клянусь бородой Святого Отремуана, мы бы померли со скуки!
   – Вовсе нет, – улыбнулся Гаусельм. – Вы бы развлекали себя молитвами, постами и воинскими упражнениями, как и положено столь доблестным рыцарям!
   – Таких забав у нас хватает, – кивнул брат Анри, – тут ты прав. Но я смотрю, ты развлекаешь нас пением, а сам потешаешься, подшучивая над нами?
   – Грех не посмеяться над тем, кто недостаточно куртуазен [42 - южане считали всех обитателей севера Франции грубыми и неотесанными] – так думают у нас в Лимузене!
   – А у нас считают, что все французы – пустобрехи и трусы! – вступил в разговор Робер.
   – А кто же тогда ты сам? – картинно выпучив глаза, спросил монах.
   – Я – нормандец! – гордо ответил Робер. – Мои предки прибыли во Францию с герцогом Роллоном [43 - датский конунг Хрольв Пешеход] и сами завоевали себе земли! А потом захватили Англию!
   – Предки – они, конечно, молодцы, – пробормотал себе под нос трубадур, – а сам ты на что годен?
   Но слова эти не были услышаны из-за сердитой реплики брата Анри, который проговорил, даже не пытаясь скрыть своего раздражения:
   – Брат Робер, во имя Господа, прогуляемся с вами на палубу!
   Недоумевающему Роберу пришлось выходить из обширной каюты, где размещались рыцари, подниматься по лестнице, чтобы оказаться на широкой палубе. Здесь совсем близко, за ограждением, темнело море. Солнце садилось в тучи, освещая небо болезненными оранжевыми отблесками. Ветер равномерно свистел, надувая паруса.
   – Брат Робер, – сказал брат Анри, и голос его был лишен обычной мягкости. – Если вы исполнены искреннего желания служить Ордену Храма, то вы должны хорошо понимать, что пред ликом Господа non enim est distinctio Iudaei et Graeci [44 - Римлянам, 10:12, «здесь нет различия между иудеем и эллином»]. В Святой Земле вам придется бок о бок воевать с рыцарями из Гаскони и Пикардии, Бретани и Сицилии. Вашими союзниками станут армяне и греки, венецианцы и даже бедуины. И вы, во имя Господа, должны найти в себе силы относиться к ним ко всем ровно, как к существам, созданным Вседержителем! Любое высокомерие, проявленное во время войны, ведет к гибели – это я знаю на собственном опыте. Вы ведь понимаете меня, не так ли?
   – Да, сир, – только и смог ответить Робер. Он стоял, опустив голову, и чувствовал, как пылают щеки.
   – И если я еще раз услышу от вас подобное тому, что вы сказали сегодня, – продолжил брат Анри, – то во имя любви к Господу и братству нашему буду вынужден наказать вас. Гордыня – страшный грех, и бороться с ней нужно всеми силами. Вы поняли меня, брат?
   – Да, сир, во имя Бога.
   – Хорошо, – брат Анри смягчился. На лице его появилась улыбка. – Клянусь Святым Отремуаном, я верю, что вы исправитесь и станете настоящим рыцарем Храма! Давайте вернемся к остальным. Нас, должно быть, заждались!
   Вернувшиеся рыцари застали Гаусельма в центре внимания. Вопреки ожиданиям, он не пел, а перемежая провансальское наречие с северным, повествовал о тонкостях трубадурского художества.
   – Темный стиль, – говорил он, – именуемый также trobar clus, был придуман первым. Но сейчас им пользуются только те, кто хочет скрыть за путаными рифмами и невнятными напевами недостаток умения. Легкий стиль недостоин истинного ценителя поэзии, поэтому я пользуюсь изысканной манерой, или же trobar prim, которая сочетает в себе достоинства предыдущих!
   Братья-рыцари слушали, затаив дыхание.
   – Жаль прерывать вас, – сказал брат Анри. – Но нам пора на молитву!
   Раздался слитный вздох разочарования. Монах с достоинством встал, поклонился собравшимся. Лютня скрылась в чехле, и трубадур покинул помещение.
   – Не нужно делать таких кислых лиц, братья, во имя Господа, – сказал брат Анри, улыбаясь. – А не то ваши молитвы не будут услышаны! На колени, сеньоры! Время вечерней службы!


   пребывает Бог уже за одно то, что вы дали обещание навеки пренебречь сим обманчивым миром ради любви к Богу и презрели свои телесные муки. Вкушающие тела Господня, насыщенные и наставленные повелениями Господа Нашего, да не устрашится после Божественной службы ни один из вас битвы, но пусть каждому будет уготован венец…


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Поделиться ссылкой на выделенное