Карлос Сафон.

Тень ветра

(страница 39 из 40)

скачать книгу бесплатно

   Фумеро дернулся, пытаясь оторвать от себя железную лапу Каракса, сжимавшую его шею, и высвободить руку с пистолетом, но Хулиан не ослаблял хватки. Инспектор, зарычав от ярости, повернул голову и исхитрился вцепиться зубами в сжатый кулак Хулиана. Казалось, он обратился в дикого зверя. Я слышал, как лязгнули его челюсти, отрывая кусок обгоревшей плоти. Рот Фумеро стал красным от крови. Каракс, не обращая внимания на боль, а может, неспособный ощущать ее, схватился за рукоятку ножа. Одним движением вырвав его из стены, он, на глазах с ужасом наблюдавшего за его движениями Фумеро, страшным ударом глубоко вонзил лезвие в правое запястье инспектора. Нож прошел сквозь кость и по самую рукоятку застрял в стене. Из уст Фумеро вырвался дикий вопль. Его рука, задергавшись в судороге, разжалась, и револьвер упал на пол. Каракс ногой отбросил его куда-то в темноту.
   Эта жуткая сцена разыгралась перед моими глазами буквально за несколько секунд. Страх словно парализовал меня, я не мог двинуться с места, в голове была страшная пустота. Каракс обернулся и пронзил меня взглядом. Я не мог оторвать глаз от его лица, и, кажется, мне удалось мысленно воссоздать те утраченные черты, которые я столько раз представлял себе, рассматривая старые фотографии и слушая забытые истории.
   – Уведи отсюда Беатрис, Даниель. Она знает, что нужно делать. Не оставляй ее. Не позволяй никому отнять ее у тебя. Никому и никогда. Береги ее, береги больше, чем собственную жизнь.
   Я хотел ему что-то сказать, но внезапно увидел, как Фумеро, схватившись за рукоятку ножа, торчащую из его кисти, резким движением вырвал лезвие и, корчась от боли, рухнул на колени, прижимая к себе раненую, залитую кровью руку.
   – Уходи отсюда, – процедил Каракс.
   Лежа на полу, Фумеро не отрывал от нас взгляд, ослепленный ненавистью, сжимая в левой руке окровавленный нож. Каракс медленно пошел на него. Я услышал за дверью торопливые шаги и понял, что Паласиос, услышав выстрелы, спешит на помощь своему шефу. Прежде чем Каракс успел вырвать у Фумеро нож, Паласиос с пистолетом в руке ворвался в библиотеку и направил оружие на Хулиана.
   – Назад! – приказал он.
   Он окинул быстрым взглядом Фумеро, который с трудом пытался встать на ноги, потом посмотрел на нас: сначала на меня, затем на Каракса. В его глазах я заметил страх и сомнение.
   – Я сказал: назад!
   Каракс замер, затем отступил на несколько шагов. Паласиос остекленевшим взглядом следил за нами, пытаясь найти какой-нибудь выход из ситуации. Потом повернулся ко мне:
   – Ты, убирайся отсюда! Все это тебя не касается. Давай, быстро!
   Я секунду поколебался, но Каракс, молча, согласно кивнул.
   – Из этой комнаты никто не выйдет! – раздался резкий голос Фумеро. – Паласиос, дайте мне ваш револьвер!
   Паласиос не двинулся с места.
   – Паласиос! – повторил Фумеро, требовательным жестом протягивая к нему окровавленную руку.
   – Нет, – пробормотал тот, сжав зубы.
   Обезумевшие глаза Фумеро налились яростью и презрением.
Он подбежал к Паласиосу, вырвал у него оружие и оттолкнул к стене. Встретив взгляд Паласиоса, я понял, что сейчас произойдет. Фумеро медленно поднял револьвер. Его рука дрожала, и сталь, залитая кровью, поблескивала в темноте. Каракс попятился назад, стараясь скрыться в тени, но было уже поздно: ствол револьвера следовал за ним. Внезапно я почувствовал, как мышцы моего тела напряглись, охваченные необъяснимым бешенством. Я увидел искаженное гримасой смерти лицо Фумеро, он улыбался такой знакомой мне улыбкой, полной безумия и ненависти, проводя языком по верхней губе. Эта улыбка подействовала на меня, как пощечина. Паласиос молча отрицательно покачал головой, но это меня не остановило. В центре комнаты неподвижно стоял Каракс, ожидая смертельного выстрела.
   Фумеро меня не видел. В тот момент для него существовали только Каракс и его собственная окровавленная рука, сжимавшая револьвер. Одним прыжком я бросился на него. Я почувствовал, как мои ноги отрываются от земли, но не ощутил момента приземления. Все вокруг словно застыло в воздухе. Где-то вдалеке я услышал звук выстрела, негромкий, как эхо уходящей грозы. Боли не было, только вспышка перед глазами. Пуля прошла сквозь ребра, с невероятной силой отбросив меня на несколько метров в пустоту. Я не почувствовал, как рухнул на пол, мне только показалось, что стены вдруг наклонились, а потолок с бешеной скоростью стал опускаться вниз, словно торопясь раздавить меня.
   Чья-то рука поддерживала мою голову, я увидел лицо Каракса, склонившееся надо мной. Теперь в моих глазах он был именно таким, каким я всегда представлял его, словно пламя пожара не уничтожило его лицо. В его взгляде читался страх, но я не понимал почему. Я видел, как он кладет руку мне на грудь, и спрашивал себя, что это за теплая жидкость стекает с его пальцев. Вдруг я ощутил страшный огонь, обжигавший меня изнутри. Я хотел закричать, но смог издать только слабый хрип, захлебнувшись теплой кровью. Рядом с собой я увидел полное раскаяния лицо Паласиоса. Я поднял глаза и наконец увидел и ее. Беа медленно шла к нам, в ее глазах плескался ужас, молча, качая головой, она дрожащими руками прикрывала рот. Я хотел отослать ее, но невыносимый холод сковал меня, постепенно разливаясь по всему телу.
   За дверью, спрятавшись, стоял Фумеро. Беа не заметила его. Когда Каракс вскочил, а Беа оглянулась, дуло револьвера инспектора уже уперлось ей в лоб. Паласиос бросился к Фумеро, пытаясь остановить его, но опоздал. Хулиан Каракс уже навис над Фумеро, выкрикивая имя Беа. Комнату заполнил оглушительный звук выстрела. Пуля попала в правую руку Каракса. Секунду спустя человек без лица, словно карающий демон, обрушился на инспектора полиции. Я приподнялся и увидел, что Беа, невредимая, бежит ко мне. Невидящим взглядом я попытался найти Каракса, но его уже не было в комнате. Вместо Хулиана Каракса возникла фигура Лаина Кубера, того самого Кубера, которого я научился бояться столько лет назад, читая о нем в романах Хулиана. Когти Кубера впились в глаза Фумеро и потащили его за собой. Я видел, как содрогалось в конвульсиях тело инспектоpa, покуда Кубер безжалостно волок его к входной двери, как его колени бились о мрамор ступеней, а снег залеплял ему лицо, как безликий монстр схватил его за шею и, подняв над головой, словно тряпичную куклу, швырнул в замерзший фонтан, как рука ангела вонзилась Фумеро в грудь и пробила ее насквозь и его проклятая душа покидала это жалкое тело и черными кровавыми слезами истекала на ледяную зеркальную гладь, пока его веки вздрагивали, а истерзанные глаза стекленели, покрываясь изморозью и трескаясь, как кусочки льда.
   Только тогда я снова, обессиленный, опустился на пол. Темнота вдруг вспыхнула ярким белым светом, а лицо Беа уплывало куда-то в туманной дымке. Я закрыл глаза, ощущая ее руки на моем лице, слыша ее голос, умоляющий Господа не забирать меня, шепчущий, что она меня любит, что она не позволит, никогда не позволит мне уйти. Помню, как я погружался в этот холодный мираж света, и меня охватил странный покой, забрав с собой боль и огонь, медленно пожиравший меня изнутри. Я видел самого себя, старика, идущего по улицам Барселоны за руку с Беа, видел своего отца и Нурию Монфорт, кладущих белые розы на мою могилу, видел Фермина, рыдающего в объятиях Бернарды, и моего старого друга Томаса, онемевшего от горя. Я смотрел на них, как смотрят на незнакомцев из окна уносящегося на огромной скорости поезда. Именно тогда я, почти не сознавая этого, вспомнил лицо своей матери, которое затерялось в далеком прошлом и сейчас, словно забытая газетная вырезка, выскользнуло из страниц книги. Только свет этого лица озарял мне путь в моем последнем путешествии. Путешествии в вечность.




   Комната была белая, на стенах ее солнечный свет соткал невесомые холсты и прозрачные занавески. За окном открывалась бесконечная синева моря. Возможно, однажды кто-то захочет переубедить меня в этом, говоря, что из клиники Корачан не видно моря, что ее палаты вовсе не белые и что море в том ноябре напоминало холодную и враждебную серо-свинцовую лужу, что на той неделе снег шел каждый день, похоронив солнце и всю Барселону под метровым ледяным слоем, и что даже Фермин, неисправимый оптимист, был уверен, что я снова умру.
   Я уже умер, раньше, в машине «скорой помощи», на руках Беа и лейтенанта Паласиоса, испачкавшего форменный костюм моей кровью. Пуля, говорили потом врачи, уверенные в том, что я не могу их слышать, пробила два ребра, задела сердце и, порвав артерию, вышла с другой стороны, разнеся в клочья все, что встретила на своем пути. Мое сердце остановилось на шестьдесят четыре секунды. Мне рассказали, что, вернувшись с того света, я открыл глаза, улыбнулся и потерял сознание.
   Я не приходил в себя следующие восемь дней. К тому времени газеты уже опубликовали новость о кончине прославленного старшего инспектора полиции Франсиско Хавьера Фумеро, погибшего в перестрелке с бандой вооруженных преступников. Власти города были озабочены поисками какой-нибудь улицы или проезда, чтобы переименовать их в память героя. В заброшенном особняке Алдайя было обнаружено только тело Фумеро. Останков Пенелопы и ее сына так никогда и не нашли.
   Я очнулся на рассвете. Свет, словно жидкое золото, разливался по простыням. Снегопад прекратился, и кто-то заменил море за моим окном на белую площадь, на которой из снега торчали качели и что-то еще. У постели на стуле сидел отец, он поднял взгляд и посмотрел на меня. Я улыбнулся ему, и он заплакал. Фермин, который спал в коридоре как убитый, и Беа, державшая его голову у себя на коленях, услышали рыдания и радостные восклицания моего отца и вбежали в палату. Фермин выглядел бледным как полотно и исхудавшим, как рыбий скелет. Мне рассказали, что в моих жилах теперь течет его кровь, потому что почти всю свою я потерял, и что пока я был без сознания, мой друг целыми днями сидел в больничном кафетерии, объедаясь бутербродами с жареной телятиной, чтобы пополнить запас красных кровяных телец на тот случай, если они мне еще понадобятся. Возможно, именно из-за этого я чувствовал, что стал намного мудрее и что я не совсем Даниель. Помню, что палата была заполнена цветами и тем вечером, а может, две минуты спустя (не могу сказать точно, так как потерял счет времени) ко мне приходили все, кого я только знаю, начиная с Густаво Барсело и его племянницы Клары и заканчивая Бернардой и моим другом Томасом, который не осмеливался смотреть мне в глаза, а когда я попытался обнять его, выбежал из палаты в слезах. Смутно помню, что заходил и дон Федерико в сопровождении Мерседитас и профессора дона Анаклето. Но яснее всего я помню Беа, молча смотревшую на меня, пока все остальные радовались и благодарили небеса за мое спасение, а также своего отца, который семь ночей провел на стуле у моей кровати, молясь Богу, в которого не верил.
   Когда врачи заставили всю шумную компанию покинуть палату, так как «больной нуждался в отдыхе», в котором я вовсе не нуждался, отец подошел ко мне и сказал, что принес мне мою ручку – ту самую, принадлежавшую некогда Виктору Гюго, и тетрадь, на случай, если у меня проснется желание что-нибудь написать. Фермин, выглянув из-за двери, громко объявил, что проконсультировался со всеми врачами клиники и они его заверили, что служба в армии мне больше не грозит. Беа поцеловала меня в лоб и увела отца подышать свежим воздухом, ведь он целую неделю не выходил из моей палаты. Я остался один, утомленный столькими событиями, и вскоре задремал, глядя на ручку, лежавшую в футляре на тумбочке у кровати.
   Меня разбудили шаги. Мне показалось, будто я увидел фигуру отца у кровати, или то был доктор Мендоса, не спускавший с меня глаз, убежденный, что я родился в рубашке. Посетитель обошел кровать и сел на стул, где обычно сидел отец. У меня пересохло во рту, и слова застревали в горле. Хулиан Каракс поднес к моим губам стакан воды, поддерживая мне голову, пока я жадно пил. Он пришел попрощаться. Мне достаточно было взглянуть ему в глаза, чтобы понять, что он по-прежнему не знает, кем приходилась ему Пенелопа. Не помню, что он говорил, помню лишь, что Каракс долго держал мою руку. Я понял, что он просит меня жить ради него, и понял, что мы никогда больше не увидимся. И тогда я попросил Хулиана, чтобы он взял с собой ручку Гюго – ведь то была его ручка – и снова начал писать.
   Когда я проснулся, рядом сидела Беа, протирая мне лицо платком, смоченным в одеколоне. Вздрогнув, я спросил ее, где Каракс. Она в замешательстве посмотрела на меня и сказала, что Каракс исчез во время той снежной бури восемь дней назад, оставив на снегу кровавые следы, и что все считают его погибшим. Я стал возражать, говоря, что этого не может быть, что Хулиан несколько минут назад заходил ко мне. Беа только улыбнулась. Медсестра, мерившая мне пульс, покачала головой и объяснила, что последние шесть часов я крепко спал, что она все это время сидела за своим столом напротив двери в мою палату и что туда никто не заходил.
   Той же ночью, пытаясь заснуть, я повернул голову на подушке и заметил, что футляр на столике открыт, а ручка исчезла.


   Мы с Беатрис поженились два месяца спустя, в церкви Святой Анны. Сеньор Агилар, который в разговорах со мной по-прежнему был немногословен и останется таким до конца своих дней, все-таки отдал мне руку своей дочери, понимая очевидную невозможность получить мою голову на блюде. Когда Беа ушла из дома, ярость его угасла, и теперь, казалось, он жил в постоянном страхе, смирившись с тем, что его внук будет называть меня папой и что судьба в лице этого простреленного навылет наглеца отняла у него любимую дочь, которую сеньор Агилар, несмотря на свои бифокальные очки, по-прежнему видел такой же, как в день ее первого причастия, и ни на минуту старше. За неделю до бракосочетания отец Беа пришел в нашу лавку, чтобы преподнести мне золотую булавку для галстука, которая когда-то принадлежала его отцу, и пожать мне руку.
   – Единственное, что я сделал хорошего в жизни, это моя дочь, – сказал он. – Береги ее.
   Мой отец проводил его до двери и, пока тот медленно шел по улице Санта-Ана, с грустью смотрел ему вслед понимающим взглядом, как смотрят на других те, к кому незаметно подкралась старость, не предупредив о своем приходе.
   – Он неплохой человек, Даниель, – сказал он мне. – Каждый из нас любит так, как умеет.
   Доктор Мендоса, который сомневался в том, смогу ли я простоять на ногах более получаса, предупредил меня, что предсвадебные хлопоты – не лучшее лекарство для того, кто чуть не оставил свое сердце на операционном столе.
   – Не волнуйтесь, – успокаивал я доктора. – Мне не позволяют делать ровным счетом ничего.
   И я его не обманывал. Фермин Ромеро де Торрес назначил себя абсолютным диктатором и единственным распорядителем церемонии, банкета и всего, что к этому прилагается. Священник, узнав, что невеста идет к алтарю, будучи в положении, отказался освящать брак и, призывая в свидетели всю Святую Инквизицию, пригрозил, что помешает бракосочетанию. Фермин страшно разгневался. Он вытащил беднягу за шиворот из церкви, крича на всю улицу, что тот порочит сутану и звание священнослужителя, что он не заслуживает прихода и что, если он скажет еще хоть слово, Фермин устроит такой скандал в епархии, что его, как минимум, сошлют за Гибралтар обращать в христианство обезьян, так как большего такой жалкий негодяй просто не достоин. Многочисленные прохожие, собравшиеся вокруг, дружно зааплодировали, а цветочник подарил Фермину белую гвоздику, которую тот носил в петлице до тех пор, пока лепестки по цвету не стали напоминать воротничок его рубашки. Оставив нас, таким образом, без священника, Фермин направился в школу Святого Габриеля, возлагая большие надежды на помощь отца Фернандо Рамоса, который в жизни не провел ни одного венчания, так как специализировался в латинском языке, тригонометрии и шведской гимнастике (именно в таком порядке).
   – Ваше преосвященство, жених так слаб, что я просто не могу причинить новое огорчение. Он видит в вас само воплощение великих святых отцов матери Церкви, Фомы Аквинского, Блаженного Августина и Пресвятой Девы Фатимской, вместе взятых. Это очень благочестивый и набожный молодой человек, почти такой же, как я. Мистик. Если я скажу ему, что вы отказали, нам придется вместо свадьбы устраивать похороны.
   – Ну, если вы так настаиваете…
   Как мне потом рассказывали – поскольку сам я почти ничего не помню, а о свадьбах обычно лучше всего вспоминают гости, – перед самой церемонией Бернарда и дон Густаво Барсело, следуя подробным инструкциям Фермина, накачали бедного священника мускателем, чтобы выбить у него из головы таблицу умножения. Во время церемонии отец Фернандо с блаженной улыбкой на разрумянившемся лице счел за благо отступить от официального протокола, заменив чтение какого-то из Посланий к Коринфянам любовным сонетом некоего Пабло Неруды, в котором кое-кто из гостей сеньора Агилара опознали закоренелого коммуниста, в то время как другие приглашенные пытались найти в своих молитвенниках эти стихи странной языческой красоты, спрашивая себя, неужели постановления грядущего Вселенского собора [104 - Речь идет о Втором Ватиканском соборе, который проходил в 1962—1965 годах. Римско-католическая церковь считает его XXI Вселенским собором. Этот собор ознаменовал собою поворот католической церкви к реальной жизни, на нем победили прогрессисты. Но думать о грядущем соборе во время свадьбы Даниеля еще никто не мог, потому что папа Иоанн ХХШ объявил о намерении созвать его только в 1959 году.] заранее претворяются в жизнь.
   Вечером накануне свадьбы Фермин, главный организатор празднества и церемониймейстер в одном лице, объявил, что организовал для меня холостяцкую вечеринку и что на мальчишник приглашены только двое: он и я.
   – Даже не знаю, Фермин. В моем-то положении…
   – Доверьтесь мне.
   Как только стемнело, я послушно отправился за Фермином в зловонные трущобы на улице Эскудильерс, где к запахам отходов человеческой жизнедеятельности примешивались ароматы самого отвратительного пригоревшего жаркого на всем Средиземноморье. Толпа дам, продающих свою добродетель с многолетним стажем работы, встретила нас улыбками, которые вызвали бы искренний интерес у студентов стоматологического факультета.
   – Мы пришли за Росиито, – объяснил Фермин стоявшему там же сутенеру, чьи бакенбарды удивительно напоминали очертания мыса Финистерре.
   – Фермин, – пробормотал я в ужасе. – Ради бога…
   – Говорю вам: положитесь на меня.
   Росиито предстала перед нами во всем великолепии своих девяноста килограммов, не считая шелковой шали и цветастого платья, и осмотрела меня с головы до ног.
   – Привет, дорогуша. А мне-то сказали, что ты старик, представляешь?
   – Клиент не он, – тут же прояснил ситуацию Фермин.
   До меня наконец дошел смысл всей этой запутанной истории, и мои опасения тут же развеялись. Фермин никогда не забывал обещаний, в особенности моих. Мы сели в такси и направились к приюту Святой Лусии. Фермин, из уважения к моему состоянию здоровья и статусу жениха, посадил меня на сиденье рядом с водителем, а сам, сидя сзади с Росиито, не переставал восхищаться ее прелестями, причем делал это с явным наслаждением.
   – Какая ты аппетитная, Росиито, с попкой как у горной серны. Прямо апокалипсис Боттичелли.
   – Какой вы плутишка, сеньор Фермин, сами-то совсем меня забыли, как невестой обзавелись.
   – Да ведь в тебе одной столько женщин, Росиито, а я выступаю за моногамию.
   – Уж не переживайте вы так из-за этой своей моногамии, Росиито вам ее быстро вылечит отличными припарками с пенициллином.
   Когда в сопровождении божественной Росиито мы добрались до улицы Монкада, было уже за полночь. Мы вошли в приют Святой Лусии с переулка, по виду и запаху напоминавшего клоаку преисподней, через заднюю дверь, через которую здесь обычно выносили покойников. Как только мы оказались в мрачных коридорах этого Элизиума теней, Фермин принялся давать последние наставления Росиито, а я отправился разыскивать старичка, которому однажды пообещал последний танец с Эросом, прежде чем Танатос предъявит ему счет.
   – И помни, Росиито: старик немного туговат на ухо, так что все свои непристойности излагай ему громко и понятно, как это умеешь делать только ты, моя проказница. Только смотри не перестарайся, мы не хотим, чтобы у него остановилось сердце и он отправился к праотцам раньше времени.
   – Спокойно, любовь моя, я же профессионалка.
   Я нашел того, кому сегодня предназначались все прелести продажной любви, в закоулке на первом этаже – мудрый отшельник укрылся там за стенами одиночества. Старик растерянно посмотрел на меня.
   – Я умер?
   – Нет, по-моему, вы еще живы. Вы меня не помните?
   – Я помню вас так же отчетливо, как свои первые ботинки, молодой человек. Но, увидев вас таким, что краше в гроб кладут, я решил, что передо мной очередной призрак. Не обращайте внимания. Здесь понемногу теряешь то, что вы снаружи называете способностью к здравому суждению. Так вы – не мираж, не мечта?
   – Нет. Но мечта у меня для вас тоже припасена, она дожидается внизу, так что если соизволите спуститься…
   Я проводил его в темную комнату, которой Фермин и Росиито постарались придать праздничный вид, украсив ее несколькими свечами и набрызгав вокруг духами. При виде пышного великолепия нашей Венеры из Хереса лицо старика озарило райское блаженство.
   – Благослови вас Господь.
   – Наслаждайтесь, – сказал Фермин, сделав сирене с улицы Эскудильерс знак приступать к демонстрации своего искусства.
   Я увидел, как она с бесконечной нежностью взяла в свои руки лицо старичка и поцеловала его мокрые от слез морщинистые щеки. Мы с Фермином удалились, оставив их наслаждаться заслуженным уединением. Пока мы шли по этой бесконечной галерее разбитых надежд, нам навстречу попалась сестра Эмилия, одна из монахинь, заведующих приютом. Она окинула нас испепеляющим взглядом.
   – Кое-кто из обитателей приюта говорит, что вы привели сюда проститутку, и теперь они требуют того же.
   – Светлейшая сестра, за кого вы нас принимаете? Наше присутствие здесь вызвано исключительно благими намерениями. Этот юноша, который завтра станет мужчиной в глазах Святой Матери Церкви, и я, мы пришли справиться о здоровье одной из ваших подопечных, Хасинты Коронадо.
   Сестра Эмилия удивленно приподняла брови.
   – Вы ее родственники?
   – Духовные. Родство душ, понимаете ли.
   – Хасинта умерла две недели назад. Какой-то сеньор приходил к ней накануне вечером. Он тоже ее родственник?
   – Вы имеете в виду отца Фернандо?
   – Это был не священник. Сеньор сказал, что его зовут Хулиан, фамилию я не запомнила.
   Фермин посмотрел на меня, онемев от изумления.
   – Хулиан – один из моих друзей, – сказал я. Сестра Эмилия кивнула:
   – Он провел с ней несколько часов. Уже много лет я не слышала, чтобы Хасинта смеялась. Когда посетитель ушел, она рассказала мне, что они вспоминали старые времена, времена их молодости. Еще она сказала, что он принес ей известие о ее дочери Пенелопе. Я не знала, что у Хасинты есть дочь, Я вспомнила об этом потому, что тем утром она улыбнулась мне – впервые за долгое время. Я спросила, что ее так обрадовало, а Хасинта ответила, что она наконец возвращается домой, к Пенелопе. Она умерла на рассвете, во сне.
   Вскоре Росиито закончила свой любовный ритуал, оставив утомленного старичка в объятиях Морфея. Когда мы выходили, Фермин заплатил ей вдвое больше, но Росиито, плакавшая от жалости, глядя на этих несчастных, забытых Богом и дьяволом, захотела отдать свое вознаграждение сестре Эмилии, попросив ее купить всем пончиков с горячим шоколадом, поскольку ей, этой королеве шлюх, именно шоколад и пончики обычно помогали забыть о горестях жизни.
   – Я ж такая сентиментальная… Вы бы посмотрели, сеньор Фермин, на этого бедняжечку… он только хотел, чтоб я его обняла да поцеловала. Прямо сердце разрывается.
   Мы посадили Росиито в такси, наградив таксиста щедрыми чаевыми, а сами отправились по пустынной и туманной улице Принцессы.
   – Надо бы поспать, ведь утром свадьба, – сказал Фермин.
   – Не думаю, что смогу заснуть.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Поделиться ссылкой на выделенное