Карлос Сафон.

Тень ветра

(страница 36 из 40)

скачать книгу бесплатно

   В один из его отъездов, гуляя по галереям собора, я случайно встретила шляпника Фортуня. Он все еще помнил меня с того самого дня, когда, два года назад, мы с Микелем пришли в его мастерскую узнать о Хулиане. Шляпник отвел меня в угол и сообщил по секрету, что знает, что сын жив, но подозревает, что Хулиан не может связаться с нами по причине, которую он не может угадать. «Должно быть, из-за этого негодяя Фумеро». Я заверила его, что тоже так думаю. Годы войны оказались очень успешными для Фумеро. Он менял покровителей каждый месяц. Сначала это были анархисты, потом коммунисты, потом все, на кого кривая выведет. И все они величали его шпионом, наемником, героем, убийцей, конспиратором, интриганом, спасителем или демиургом. Но это не имело никакого значения. Все они боялись Фумеро. И все хотели видеть его своим союзником. Слишком занятый интригами в прифронтовой Барселоне, Фумеро, казалось, забыл о Хулиане. Вероятно, он, как и шляпник, думал, что Каракс давно сбежал и найти его невозможно.

   Сеньор Фортунь поинтересовался, давно ли я знаю Хулиана. Я ответила, что очень давно. Тогда он попросил меня рассказать ему о сыне, о том человеке, каким он стал, ведь сам он, с грустью признался мне шляпник, никогда не имел возможности узнать Хулиана. «Жизнь разлучила нас, понимаете?» Он обошел все книжные магазины Барселоны в поисках хотя бы одной книги Хулиана, но так и не смог ничего найти. Ему рассказали, что какой-то сумасшедший тоже разыскивает эти книги, чтобы потом сжечь их. Шляпник был уверен, что это дело рук Фумеро. Я не стала разубеждать его. Я лгала, как умела, из жалости или со зла – не знаю. Я сказала Фортуню, что Хулиан, скорее всего, вернулся в Париж, что у него все в порядке и что, как мне казалось, он очень дорожит своим отцом. «Из-за этой войны, – сетовал шляпник, – все порушилось». Перед тем как проститься, он настоял на том, чтобы я взяла его адрес и адрес его бывшей жены, Софи, отношения с которой у него наконец наладились, «после стольких лет недоразумений». Софи жила в Боготе с преуспевающим доктором, рассказал мне Фортунь. Она открыла частную музыкальную школу и в письмах всегда спрашивала о Хулиане.
   – Это единственное, что нас все еще объединяет, понимаете? Только эти воспоминания. В жизни ты совершаешь много ошибок, но лишь в старости начинаешь понимать это. Скажите, а вы верите в Бога?
   Я попрощалась, пообещав шляпнику написать ему и Софи, если у меня будут новости о Хулиане.
   – Его мать будет счастлива вновь услышать о своем сыне. Вы, женщины, больше верите сердцу, чем всяким глупостям, – печально заключил он. – Потому и живете дольше.
   Несмотря на все неприятные слухи, которые ходили о Фортуне, я вдруг испытала острую жалость к несчастному старику. В этой жизни ему только и оставалось, что поджидать сына, лелея пустые надежды обрести утраченное благодаря чудесному вмешательству какого-нибудь из многочисленных святых, которым он так благоговейно молился в часовнях собора.
Раньше я представляла его чудовищем, злобным и коварным существом, но сейчас шляпник показался мне добродушной, слепой жертвой заблуждений, как все мы. То ли оттого, что он чем-то напоминал мне моего собственного отца, который прятался ото всех, и в первую очередь от самого себя, среди книг и теней, то ли оттого, что, сам того не подозревая, стал еще одной нитью, связывающей меня с Хулианом, поскольку мы оба ничего так не желали, как вновь быть рядом с этим человеком, я прониклась к старому шляпнику тихой нежностью и стала его единственным другом. Не рассказывая об этом Хулиану, я часто навещала его отца в доме на Сан-Антонио. Он уже не работал.
   – У меня уже нет ни рук, ни зрения, ни клиентов… – часто повторял Фортунь.
   Он обычно ждал меня по четвергам и угощал кофе, печеньем и сладостями, к которым сам едва притрагивался. Он часами мог рассказывать о детстве Хулиана, о том, как они вместе работали в мастерской, показывал мне семейные фотографии. Он отводил меня в комнату Хулиана, ставшую для него музеем, доставал его старые тетради, ничего не значащие безделушки, книги. Фортунь теперь почитал их как реликвии той жизни, которой никогда не существовало, забывая, что уже много раз рассказывал мне эти истории и показывал эти вещи, заменявшие для него общение с сыном. В один из таких четвергов я столкнулась на лестнице с доктором, вышедшим от шляпника. Я спросила его, как здоровье сеньора Фортуня. Он с подозрением взглянул на меня:
   – Вы его родственница?
   Я объяснила, что являюсь близким другом бедного старика. Тогда доктор сказал, что Фортунь очень болен, и жить ему осталось считанные месяцы.
   – Что с ним?
   – Я мог бы сказать вам, что это сердце, но в действительности его убивает одиночество. Иногда воспоминания ранят больнее, чем пули.
   Увидев меня, шляпник очень обрадовался. Он признался, что не доверяет доктору. Врачи – они ведь как второсортные знахари, говорил он. Фортунь всю свою жизнь был глубоко верующим человеком, а к старости его религиозные убеждения только укрепились. Он объяснил мне, что во всем видит происки дьявола. Дьявол затмевает людям разум и губит их.
   – Возьмите, к примеру, войну, или даже меня. Это сейчас я старый и мягкотелый. А в молодости я был настоящей канальей и трусом.
   Это дьявол забрал у него Хулиана, пояснил Фортунь.
   – Господь дает нам жизнь, но миром правит дьявол… Так мы и проводили наши вечера за чашкой кофе с черствыми медовыми коврижками и богословскими диспутами.
   Как-то я сказал Хулиану, что, если он хочет застать отца живым, пусть поторопится, пока еще есть время. Оказалось, что Каракс тоже часто приходил к шляпной мастерской. В сумерках, сидя на другом конце площади, издали смотрел, как увядает его отец. Хулиан как-то признался, что предпочитает, чтобы Фортунь запомнил его таким, каким он был для него все эти годы, а не тем монстром, в которого превратился.
   – Монстр остается на мою долю, – ответила я ему, тут же раскаявшись в своих словах.
   Хулиан ничего не сказал, но на мгновение мне показалось, что сознание его прояснилось, и он понял, наконец, в каком аду мы живем. Прогнозы врача вскоре сбылись. Сеньор Фортунь не дожил до конца войны. Когда его обнаружили, он, навсегда ушедший в воспоминания, сидел в своем старом кресле, глядя мертвыми глазами на фотографии Софи и Хулиана.
   Последние дни войны оказались началом настоящего ужаса. Барселона, жившая далекими сражениями, была словно гнойная рана, готовая вот-вот открыться. Это были месяцы перестрелок, бомбардировок и голода. Призраки убийств и заговоров уже несколько лет разъедали душу города, но, несмотря на это, многие хотели верить, что война еще далеко и гроза обойдет стороной. Надежды только усугубляли неизбежное. Когда пришла настоящая боль, сострадания уже не осталось. Ничто так не способствует потере памяти, как война, Даниель. Мы молчим, а нас пытаются убедить, будто все, что мы видели, что делали, чему научились от себя самих и от других – не более чем иллюзия, страшный сон. У войны памяти нет. Никто не осмеливается осмыслить происходящее, а после уже не остается голосов, чтобы рассказать правду, и наступает момент, когда никто уже ничего в точности не помнит. Вот тогда-то война снова возвращается, с другим лицом и под другим именем, чтобы поглотить все, что оставила за собой.
   В то время Хулиану почти нечего стало сжигать. К тому же теперь и без него было кому этим заняться. Смерть сеньора Фортуня, о которой он никогда не говорил, превратила Хулиана в инвалида, его глаза уже не пылали злобой и ненавистью, которая прежде буквально пожирала его изнутри. Мы жили только слухами, как затворники. Мы знали, что Фумеро предал всех тех, кто возвысил его в годы войны, и теперь был на службе у победителей. Говорили, будто он лично участвовал в казнях своих бывших союзников и покровителей, выстрелом в рот разнося им головы в подвалах крепости Монтжуик. Механизм забвения заработал в тот самый день, когда смолкли пушки. В те дни я поняла, что самый опасный человек – герой войны, выживший, чтобы поведать свою правду, которую уже не смогут опровергнуть погибшие товарищи. Невозможно описать те страшные недели, которые последовали за падением Барселоны. В эти дни было пролито столько же крови, сколько за все годы сражений, но теперь она лилась втайне, исподтишка. Когда, наконец, наступил мир, от него несло тюрьмой и кладбищем, а следом волочился саван безмолвия и стыда, обволакивающий души живых. Не было ни одной пары незапятнанных рук и невинных глаз. Все, кто был тогда, все мы без исключения, унесем эти страшные тайны с собой в могилу.
   Мир устанавливался среди недоверия и ненависти. Мы с Хулианом жили в нищете. Мы потратили все сбережения и ночные трофеи Лаина Кубера, и в доме уже не оставалось ничего, что можно было бы продать. Я тщетно пыталась найти работу переводчицы, машинистки или, на худой конец, прачки. Как оказалось, моя служба в издательстве Кабестаня наложила на меня печать неблагонадежности. Один чиновник в дорогом костюме, с набриолиненными волосами и тонкими холеными усиками – один из сотен ему подобных, которые, словно грибы после дождя, повылезли изо всех щелей в послевоенные месяцы, – намекнул мне, что такая привлекательная девушка, как я, не должна посвящать себя столь обыденной работе. Соседи, искренне верившие, что я ухаживаю за своим несчастным обезображенным мужем, вернувшимся инвалидом с войны, иногда в качестве милостыни предлагали нам молоко, хлеб или сыр, а порой даже соленую рыбу или колбасу, которую им присылали родственники из деревни. Прожив несколько месяцев в нужде, понимая, что пройдет немало времени, прежде чем мне удастся найти какую-нибудь работу, я решила воспользоваться одной хитростью, позаимствованной из романов Хулиана.
   Я написала письмо матери Хулиана в Боготу, представившись начинающим адвокатом, с которым покойный сеньор Фортунь якобы консультировался за некоторое время до своей смерти, приводя в порядок дела. Я сообщила ей, что так как сеньор Фортунь скончался, не оставив завещания, теперь его наследство, состоящее из квартиры в доме на Сан-Антонио и магазина в том же здании, теоретически переходит его сыну Хулиану, предположительно проживающему в изгнании во Франции. В связи с тем, что в права наследования никто не вступил, а сама она находится за границей, адвокат, которого я нарекла Хосе Мария Рекехо в память о первом мальчике, поцеловавшем меня, просил у сеньоры Каракс разрешения уладить необходимые формальности для оформления документов на передачу собственности в право пользования ее сыну, с которым он собирался связаться через испанское посольство в Париже, что подразумевало временную ответственность с его стороны за имеющуюся собственность, так же как и некоторое материальное вознаграждение. Я, в лице вымышленного адвоката, просила ее связаться с управляющим домом, чтобы переслать необходимые документы на недвижимость и чеки на определенную сумму для уплаты сопутствующих расходов в адвокатскую контору Рекехо, на имя которого я арендовала на почте абонентский ящик, указав адрес старого заброшенного гаража в двух кварталах от особняка Алдайя. Я рассчитывала на то, что обрадованная представившейся возможностью помочь Хулиану и восстановить с ним контакт Софи не будет вникать в мою юридическую галиматью и согласится оплатить счета из далекой Боливии.
   Спустя некоторое время управляющий домом на Сан-Антонио стал получать ежемесячные почтовые переводы, плату за квартиру Фортуня и вознаграждение за услуги адвокатской конторы Хосе Мария Рекехо, которые добросовестно пересылал в виде чека на предъявителя на абонентский ящик № 2321 в Барселоне, указанный Софи Каракс в одном из ее писем. Потом я заметила, что управляющий по собственной инициативе каждый месяц в качестве процентов оставлял себе некоторую сумму, но предпочла ничего ему не говорить. Так он продавал мне свое молчание, не задавая лишних вопросов. На оставшиеся деньги мы с Хулианом вполне могли существовать. Так прошло несколько лет, проведенных в страхе и отчаянии. Со временем я начала получать заказы на переводы. Уже никто не вспоминал о Кабестане. Политика, которую проводили власти, подразумевала полное забвение былого соперничества и былых обид. Я жила в постоянном страхе того, что Фумеро вновь может начать копаться в прошлом и решит возобновить преследование Хулиана. Иногда я говорила себе, что это невозможно, что он давно считает Каракса мертвым или просто забыл о его существовании. Фумеро уже не был наемным убийцей, как прежде. Теперь он был публичной персоной, человеком Режима, который не мог позволить себе роскошь охоты на призраков, подобных Хулиану. Но слишком уж часто я в холодном поту и с бешено колотящимся сердцем просыпалась среди ночи, думая, что в дверь ломятся агенты полиции. Я опасалась, что кто-нибудь из соседей, заподозрив неладное с моим больным мужем, который никогда не выходил из дома, а временами рыдал как безумный и бился о стену, донесет на нас в полицию. Я боялась, что Хулиан снова сбежит, в диком желании сжечь все свои книги и уничтожить то немногое, что еще оставалось от него самого, чтобы навсегда стереть последние следы своего существования. Я так боялась всего этого, что не заметила, как стала старше, не заметила, что жизнь проходит мимо, что свою молодость я пожертвовала любви к человеку с искалеченной душой, к человеку-призраку.
   Но проходил год за годом, и ничего не случалось. Время бежит быстрее, когда оно заполнено пустотой. Жизнь, не имеющая смысла, проскальзывает, словно поезд, который не останавливается на твоей станции. Раны, оставленные войной, постепенно, с большим трудом заживали. Я нашла работу в нескольких издательствах и большую часть дня проводила вне дома. У меня появились любовники, с которыми я знакомилась в метро или кинотеатрах. Я не помнила их имен – только лица с выражением отчаяния в глазах, которым я могла доверить свое одиночество. Знаю, это звучит абсурдно, но потом меня терзало чувство вины. При виде Хулиана мне хотелось плакать, и я клялась себе, что никогда впредь его не предам, словно была ему чем-то обязана. Я ловила себя на том, что в автобусе и на улице смотрю на молодых женщин, ведущих за ручку детей. Они казались умиротворенными, счастливыми, словно эти крошечные существа были способны заполнить безответную пустоту. Тогда я вспоминала те далекие дни, когда и я представляла себя одной из таких женщин с сыном на руках. Сыном Хулиана. А потом в памяти всплывала война. Ведь те, кто развязал ее, тоже были когда-то детьми.
   Однажды, когда я почти уже поверила, что весь мир забыл о нас, к нам домой заявился какой-то тип. Это был безусый юнец, новичок, который краснел, глядя мне в глаза. По его словам, он пришел к сеньору Микелю Молинеру в связи с обычной проверкой архива коллегии журналистов. Он сказал мне, что сеньору Молинеру может быть назначена ежемесячная пенсия, но для ее оформления было необходимо уточнить некоторые данные. Я объяснила ему, что сеньор Молинер не живет здесь с начала войны, так как уехал заграницу. Он несколько раз извинился за напрасное беспокойство и, с масленой улыбкой на прыщавом лице начинающей полицейской ищейки, ушел. Я поняла, что Хулиану той же ночью необходимо исчезнуть. В последнее время он совсем стушевался. Был послушным, как ребенок, и, казалось, отныне вся его жизнь сводилась к тем мгновениям, что мы проводили вместе. По ночам мы часто слушали по радио музыку, и Хулиан держал меня за руку и молча гладил ее.
   Тем же вечером, воспользовавшись ключами от квартиры на Сан-Антонио, которые управляющий переслал несуществующему адвокату Рекехо, я отвела Хулиана в дом, где он вырос. Я устроила его в его бывшей комнате и пообещала, что на следующий день зайду навестить его, предупредив, что мы должны быть очень осторожны.
   – Фумеро снова ищет тебя, – сказала я ему.
   Хулиан ответил неопределенным жестом, словно не помнил, кто такой Фумеро, или для него это уже не имело никакого значения. Так прошло несколько недель. Я приходила к нему по ночам. Когда я спрашивала, чем он занимается целыми днями, он смотрел на меня в недоумении. Каждую ночь мы лежали рядом, обнявшись, а на рассвете я уходила на работу, обещая ему, что скоро вернусь. Уходя, я запирала дверь на ключ. У Хулиана комплекта ключей не было. Я предпочитала видеть его взаперти, чем мертвым.
   Никто больше не заходил ко мне и не интересовался моим мужем, но я все же позаботилась о том, чтобы пустить по кварталу слух, будто он живет во Франции. Я написала несколько писем в испанское консульство в Париже с просьбой помочь мне найти гражданина Испании Хулиана Каракса, якобы проживающего в этом городе. Я предполагала, что рано или поздно эти письма попадут в известные руки. Я предприняла все возможные предосторожности, понимая, что это лишь на какое-то время отсрочит неизбежное. Такие люди, как Фумеро, никогда ни о чем не забывают. Их ненависть не имеет смысла, ее невозможно объяснить. Ненавидеть для них – все равно что дышать.
   Квартира на улице Сан-Антонио располагалась в надстройке на крыше дома. Я обнаружила еще одну дверь, с лестницы выходящую на плоскую крышу. Все крыши квартала образовывали галерею прилегающих друг к другу двориков, разделенных невысокими стенами, на которых соседи обычно сушили белье. Напротив я заметила здание, выходящее на улицу Хоакина Коста, откуда можно было подняться на крышу, и, перебравшись через стену, незаметно попасть в дом на Сан-Антонио. Как-то я получила от управляющего письмо. Он сообщал, что соседи обратили внимание на странный шум, доносящийся по ночам из квартиры Фортуня. Я ответила от имени адвоката Рекехо, что кое-кто из служащих моей конторы временами заходит туда за документами и не стоит беспокоиться, даже если кто-то услышит странные звуки ночью. В конце я приписала несколько слов, содержащих намек на то, что для благородных людей, бухгалтеров и адвокатов тайные холостяцкие квартиры – это святое. Управляющий, проявив мужскую и профессиональную солидарность, ответил, что все в порядке, и я могу не волноваться о таких мелочах.
   В те годы роль адвоката Рекехо была моим единственным развлечением. Раз в месяц я приходила проведать отца на Кладбище Забытых Книг. Он никогда не интересовался моим мужем, которого не видел, а я никогда не предлагала их познакомить. В разговорах мы старались избегать этой темы, как опытные моряки обходят подводные камни, почти касаясь их поверхности. Иногда отец молча смотрел на меня, а потом спрашивал, что он может сделать, чтобы хоть как-то помочь мне. По субботам, на рассвете мы с Хулианом ходили к морю. Мы выходили на крышу, добирались до соседнего дома и уже оттуда спускались на улицу Хоакина Коста. Потом, по улочкам квартала Раваль, шли в порт. По пути нам почти никто не встречался. Вид Хулиана у всех вызывал страх, от него шарахались. Иногда мы гуляли по волнорезам. Хулиан любил сидеть на камнях, любуясь городом. Он мог проводить так по нескольку часов, не говоря ни слова. По вечерам мы ходили в кино, пробираясь в зал после начала сеанса. В темноте никто не обращал внимания на Хулиана. Так мы и жили, в темноте и безмолвии. Со временем я привыкла к такому существованию и даже начала верить, что мой план идеален. Несчастная, как я заблуждалась!


   Наступил 1945-й, пепельный год. После гражданской войны прошло шесть лет, и, хотя шрамы ее еще не затянулись, никто открыто о тех временах не вспоминал. Теперь говорили о другой войне, заполнившей мир зловонным ароматом мертвой плоти и унижения, от которого он никогда не сможет избавиться. Для Испании то были годы нужды и лишений, полные странного спокойствия, обычно исходящего от немых и паралитиков, при взгляде на которых испытываешь жалость вперемешку с ужасом. После нескольких лет тщетных поисков переводческой работы, я наконец устроилась корректором в издательство, владельцем которого был предприниматель новой формации по имени Педро Санмарти. Сеньор Санмарти основал предприятие на деньги своего тестя, которого тут же упрятал в приют на озере Баньолас и теперь дожидался, когда ему по почте пришлют свидетельство о смерти родственничка. Санмарти, обожавший заигрывать с молоденькими девочками, которые годились ему в дочери, причислял себя к новому, только что вошедшему в моду типу людей – тех, кто «создал себя сам». Он с чудовищным акцентом говорил на ломаном английском, утверждая, что это язык будущего, и завершая каждую фразу нарочито американским «окей?».
   Свое издательство Санмарти окрестил диковинным именем «Эндимион», которое, по его словам, звучало очень по-христиански и вполне подходило для успешного коммерческого предприятия. Издательский дом «Эндимион» публиковал катехизисы, учебники хороших манер и серию нравоучительных романов, где главными действующими лицами были забавные монашки, героический персонал Красного Креста и счастливые государственные служащие, обладавшие тягой к апостольскому служению. Кроме того, мы издавали серию комиксов про американских солдат под названием «Команда доблести», ее буквально расхватывала молодежь, нуждавшаяся в героях, по которым сразу видно, что они едят мясо все семь дней в неделю. В издательстве я очень скоро подружилась с секретаршей сеньора Санмарти, овдовевшей во время войны Мерседес Пьетро. Я испытывала к ней огромную симпатию, и вскоре нам стало достаточно улыбки или взгляда, чтобы понять друг друга. Нас объединяло очень многое: мы обе плыли по течению жизни в окружении мужчин, которые либо мертвы, либо скрываются от всего мира. Она одна воспитывала семилетнего сына, больного мышечной дистрофией, и делала все, что могла, чтобы хоть как-то поставить его на ноги. Ей едва исполнилось тридцать два года, но жизнь уже провела по ее лицу глубокие борозды морщин. За все эти годы Мерседес была единственной, кому мне захотелось открыться, рассказав все о себе и своей жизни.
   Как-то Мерседес обмолвилась, что сеньор Санмарти очень дружен с небезызвестным и в последнее время весьма уважаемым старшим инспектором полиции Франсиско Хавьером Фумеро. Оба они были представители той камарильи, которая пробилась неведомо откуда сквозь пепелище войны и теперь неудержимо расползалась по городу, словно серая паутина. Новое высшее общество. В один прекрасный день Фумеро появился в издательстве. Он зашел за своим другом Санмарти, так как накануне они договорились вместе пообедать. Я под каким-то предлогом спустилась вниз, в архив, и просидела там все время, пока они не ушли. Вернувшись на рабочее место, я поймала на себе понимающий взгляд Мерседес. С тех пор она всегда предупреждала меня, когда старший инспектор появлялся в нашей конторе, чтобы я успела спрятаться.
   Не проходило и дня, чтобы Санмарти под каким-нибудь благовидным предлогом не приглашал меня на ужин, в кино или на спектакль. Я обычно отделывалась отговорками, что меня ждет дома муж, и интересовалась, не будет ли беспокоиться сеньора Санмарти, ведь время уже позднее. Супруге Педро Санмарти в семье отводилась исключительно декоративная роль. В списке увлечений своего мужа она занимала позицию гораздо ниже его любимого новенького «бугатти» – обязательного атрибута человека его положения, и, казалось, давно уже перестала быть украшением этого счастливого брачного союза. Особенно это стало заметно с тех пор, как состояние ее отца перешло в руки Санмарти. Мерседес сразу предупредила меня, в чем дело. Санмарти, человек не способный ни на чем долго сосредосточиться, был охоч до слабого пола и жаждал новых ощущений. При виде свежего женского личика он терял голову и на каждой новой сотруднице принимался оттачивать привычные приемы стареющего донжуана. На этот раз его жертвой оказалась я. Санмарти из кожи вон лез, чтобы завести со мной разговор, тема в данной ситуации значения не имела.
   – Мне сказали, что твой муж, этот, как его, Молинер, – писатель… Может, он будет не прочь написать книгу о моем приятеле Фумеро? У меня уже и заглавие есть: «Фумеро – бич преступности, или Закон улицы». Что скажешь, Нуриета?
   – Очень вам признательна, сеньор Санмарти, но Микель сейчас работает над новым романом, и я не думаю, что…
   Санмарти покатывался от хохота:


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Поделиться ссылкой на выделенное