Карлос Сафон.

Тень ветра

(страница 35 из 40)

скачать книгу бесплатно

   – Тогда я пойду с тобой.
   – Нет.
   – В последний раз, когда я осталась ждать здесь, я потеряла Микеля. Если пойдешь ты, пойду и я.
   – Все это не имеет к тебе никакого отношения, Нурия. Это касается только меня одного.
   Я спрашивала себя: неужели этот человек на самом деле не понимает, какую боль причиняют мне его слова, или ему это просто безразлично.
   – Это ты так думаешь…
   Он хотел погладить меня по щеке, но я отстранила его руку.
   – Ты должна была бы возненавидеть меня, Нурия. Тебе бы стало легче жить.
   – Я знаю.
   Целый день мы бродили по городу, чтобы только быть подальше от давящего полумрака той комнаты, где все еще стоял влажный аромат кожи и смятых простынь. Доехав до Барселонеты, мы медленно пошли по пустынному пляжу, где растворялся в дымке цветной мираж песка. Мы присели на берегу, у самой воды, как это обычно делают дети и старики. Хулиан молча улыбался, думая о чем-то своем.
   Когда стало смеркаться, мы сели на трамвай, который повез нас от акватории по Виа Лаетана до бульвара Грасиа, а потом через площадь Лессепс по бульвару Аргентинской Республики до конечной остановки. Хулиан молча, с жадностью всматривался в улицы, мелькавшие за окном, словно боялся, что тот город, по которому мы проезжали, исчезнет в тумане за поворотом. Где-то в середине маршрута он взял мою руку и молча поцеловал. Он не выпускал ее из своих рук, пока мы не сошли на последней остановке. Какой-то старик, ехавший с девочкой в белом платье, смотрел на нас с улыбкой, а потом спросил, помолвлены ли мы. Было уже совсем темно, когда мы, наконец, подошли к дому Алдайя на проспекте Тибидабо. Накрапывал мелкий дождь, и каменные мокрые стены особняка отливали серебром. Мы перебрались через ограду на задний двор, рядом с теннисными кортами. В темноте возвышался мрачный силуэт дома Алдайя. Я его сразу узнала. Сколько раз я встречала воплощения этих стен, галерей и комнат на страницах романов Хулиана. В его книге «Красный дом» особняк Алдайя представал зловещим дворцом, гораздо более просторным изнутри, чем снаружи, медленно меняющим свои очертания, разрастающимся в невероятной череде коридоров, галерей, переходов и бесконечных лестниц, ведущих в никуда, скрывавшим темные комнаты, появляющиеся в полночь и исчезающие на рассвете, навсегда унося с собой тех, кто имел неосторожность заглянуть туда. Мы остановились возле главного входа, обнесенного цепями, на которых висел огромный замок. Окна первого этажа были забиты толстыми досками, увитыми плющом. В воздухе стоял запах мертвой травы и влажной земли. Каменный фасад, темный и липкий от дождя, блестел, напоминая скелет огромной рептилии.
   Я хотела спросить Хулиана, как он собирается проникнуть сквозь эту дубовую дверь, похожую на вход в храм или темницу. Но он достал из кармана пальто пузырек с какой-то жидкостью и открыл пробку.
В воздухе почувствовался сильный запах, голубоватой струйкой растворяясь в сырой мгле. Хулиан вылил кислоту в замочную скважину. Металл стал плавиться, шипя, как раскаленное железо в облачке желтоватого дыма. Подождав несколько мгновений, он пошарил рукой в траве, поднял камень и несколькими ударами разбил замок. Хулиан толкнул ногой дверь. Она медленно распахнулась. Изнутри, словно дыхание склепа, донесся запах тления и сырости. За порогом начиналась мягкая на ощупь, бархатистая темнота. У Хулиана с собой была лампа, которой он освещал путь, держа ее в вытянутой руке. Я закрыла входную дверь и последовала за ним через прихожую. Под ногами расстилался толстый ковер пыли, на котором отпечатывались одни только наши следы. На голых стенах плясали янтарные отблески пламени. В комнатах не было ни мебели, ни зеркал, ни люстр. Двери висели на своих петлях, но их бронзовые ручки были вырваны с корнем. Дом с неохотой обнажал перед нами свой голый остов. Мы задержались у подножия каменной лестницы. Взгляд Хулиана устремился куда-то вверх, на секунду он обернулся и посмотрел на меня. Я хотела ему улыбнуться, но в темноте мы едва различали глаза друг друга. Я стала медленно подниматься за ним по лестнице, на ступеньках которой Хулиан впервые увидел Пенелопу. Я поняла, куда мы направляемся, и меня охватил страшный холод, не имеющий ничего общего с промозглой атмосферой дома.
   Мы добрались до третьего этажа. Узкая галерея с низкой кровлей и крошечными дверными проемами уходила в южное крыло. В этой части дома когда-то жила прислуга. Я знала, что последняя дверь ведет в спальню Хасинты Коронадо. Хулиан медленно, с опаской приблизился к знакомой комнате. Именно здесь он в последний раз виделся с Пенелопой, именно здесь в последний раз они предавались своей страсти. А несколько месяцев спустя она умерла от потери крови в этой самой комнате, ставшей ее тюрьмой. Я попыталась остановить его, но Хулиан уже стоял на пороге и отсутствующим взглядом смотрел впереди себя. Я выглянула из-за его плеча. Там не было ничего, кроме пустоты. На деревянном полу, под толстым слоем пыли, еще можно было различить след от кровати. В самом центре комнаты расплывались черные пятна. Хулиан в замешательстве долго вглядывался в эту страшную пустоту. В его взгляде я читала, что он едва узнавал это место, что все ему здесь казалось мучительным и жутким обманом зрения. Я взяла его под руку и повела обратно к лестнице.
   – Здесь ничего нет, Хулиан, – прошептала я. – Они все продали перед отъездом в Аргентину.
   Он обессиленно кивнул. Мы снова спустились на первый этаж. Хулиан направился в библиотеку. Полки были пусты, камин засыпан строительным мусором. На мертвенно-бледных стенах отражались, вздрагивая, тусклые блики. Кредиторы и ростовщики вынесли все, даже память, которая, должно быть, давно уже затерялась в пыльных подвалах какого-нибудь ломбарда.
   – Я напрасно вернулся, – пробормотал Хулиан.
   Так будет лучше, думала я, считая мгновения, отделяющие нас от входной двери. Если бы мне удалось увести его оттуда, даже смертельно опустошенного, быть может, у нас был бы еще шанс. Я хотела, чтобы Хулиан вобрал в себя пустоту и крах этого дома, чтобы он, наконец, освободился от воспоминаний о прошлом.
   – Тебе нужно было вновь прийти сюда, чтобы все увидеть своими глазами, – сказала я. – Теперь ты знаешь, что здесь ничего больше нет. Это всего лишь пустой дом, Хулиан. Пойдем.
   Бледный, он взглянул на меня и молча подчинился. Я взяла его за руку, и мы пошли по коридору к выходу. Полоска уличного света, проникшего сюда из-под двери, была в нескольких метрах от нас. Я уже ощущала запах травы и дождя. Вдруг я почувствовала, что потеряла руку Хулиана. Остановившись, я обернулась. Он стоял неподвижно, устремив взгляд в темноту.
   – В чем дело, Хулиан?
   Он не ответил. Словно завороженный, он не мог оторвать глаз от коридора, ведущего в кухню. Я подошла, вглядываясь во мрак, нарушаемый голубоватым пламенем лампы. Дверь в конце коридора была замурована. Стена из красных кирпичей, наспех уложенных какой-то явно неумелой рукой, была заляпана известью. Я не понимала, что происходит, но внезапно почувствовала, как ледяной холод сковал меня. Хулиан медленно подошел к кирпичной кладке. Все другие двери в доме были открыты, лишены замков и ручек. Все, кроме этой – красной кирпичной стены, спрятанной в глубине мрачного узкого коридора. Хулиан положил руку на ярко-алые камни.
   – Хулиан, пожалуйста, давай уйдем…
   Когда он ударил кулаком по стене, звук этого удара гулким эхом отозвался в пустоте. Мне показалось, что у него дрожали руки, когда он, поставив лампу на пол, жестом приказал мне отойти на несколько шагов.
   – Хулиан…
   Новый удар поднял облако красноватой пыли. Хулиан принялся ожесточенно бить по стене. Казалось, я слышала, как трещат его кости. Но Хулиан даже не поморщился. Он снова и снова наносил удары, с неистовством заключенного, рвущегося на свободу. По его рукам текла кровь. Наконец, первый камень поддался и, вывалившись из стены, упал с той стороны. Окровавленными пальцами Хулиан принялся расшатывать кирпичи, расширяя отверстие, зиявшее во мраке. Он задыхался, выбившись из сил, охваченный безумной яростью. Я никогда не думала, что он способен испытывать это чувство. Один за другим камни стали падать, и стена обвалилась. Хулиан замер, его лицо было покрыто холодным потом, кожа на руках содрана до мяса. Он схватил лампу и поставил на один из кирпичей. Там отчетливо виднелась деревянная дверь, украшенная резьбой и фигурами ангелов. Хулиан медленно провел по ним рукой, словно пытаясь прочесть зашифрованное послание, предназначавшееся только ему. Потом он толкнул дверь, и она медленно открылась.
   За дверью струился густой синеватый полумрак. Внизу угадывалась лестница. Ее черные каменные ступени спускались, теряясь во тьме. Хулиан на секунду обернулся, и я увидела его взгляд. В нем были страх и отчаяние, словно он почувствовал неизбежность того, что ждало его внизу. Я, не в силах произнести ни слова, отрицательно покачала головой, безмолвно моля его не спускаться. Но он повернулся ко мне спиной и исчез в темноте. Выглянув в отверстие в стене, я видела, как он, шатаясь, спускается по лестнице. Синее пламя лампы, едва различимое, дрожало в его руке, едва освещая путь.
   – Хулиан!
   Он не ответил. Я видела его тень, неподвижно застывшую внизу. Тогда я перешагнула через груду камней и тоже спустилась. Передо мной открылась небольшая комната, стены ее были выложены мрамором. В ней веяло страшным пронизывающим холодом. Две каменные плиты были затянуты густой пеленой паутины, от огня лампы рассыпавшейся, как гнилой шелк. Белый мрамор был, словно слезами, изрезан черными следами сырости, и казалось, что выбитые на нем буквы истекают кровью. Они лежали рядом, словно цепью, скованные проклятием.
   Пенелопа Алдайя
   1902—1919
   Давид Алдайя
   1919


   Потом я много раз вспоминала тот миг. Я пыталась представить, что почувствовал Хулиан, поняв, что женщина, которую он ждал семнадцать лет, мертва, что их ребенок ушел вместе с ней, что та жизнь, о которой он мечтал, его единственная надежда, на самом деле никогда не существовала. Большинству из нас дано счастье или, наоборот, несчастье наблюдать, как жизнь постепенно проходит, в то время как мы даже не отдаем себе в этом отчета. У Хулиана все это произошло за несколько секунд. На мгновение я решила, что сейчас он бросится вверх по лестнице, прочь от этого проклятого места и никогда туда не вернется. Наверное, так было бы лучше.
   Помню, как огонек лампы медленно погас, и я потеряла Хулиана в темноте. Я на ощупь стала искать его и наткнулась на него, дрожащего, онемевшего. Едва держась на ногах, он стоял, прижавшись спиной к стене. Я обняла его и поцеловала в лоб. Он даже не шевельнулся. Я коснулась его лица. На нем не было и следа слез. Я надеялась, что, возможно, сам того не осознавая, он все эти годы догадывался о том, что произошло. Эта встреча была лишь необходимостью увидеть правду своими глазами и освободиться от груза прошлого. Мы прошли весь путь до конца. Хулиан теперь поймет, что больше ничто не задерживает его в Барселоне, и мы уедем вместе. Я хотела верить, что наша судьба изменится и что Пенелопа нас простила.
   Нашарив на полу лампу, я снова ее зажгла. Хулиан смотрел в пустоту. Я взяла его лицо руками и с усилием повернула к себе. Безжизненные глаза были пусты, сожженные яростью и болью потери. Я чувствовала, как яд ненависти медленно растекается по его венам, и прочла его мысли. Он ненавидел меня за то, что все это время я обманывала его. Он ненавидел Микеля за то, что тот подарил ему жизнь, которая была больше похожа на зияющую рану. Но больше всего он ненавидел того, кто стал причиной всего этого несчастья, воплощением смерти и горя: самого себя. Он ненавидел книги, которым посвятил свою жизнь и которые никому не были нужны. Он ненавидел свое существование, прошедшее в неведении и лжи. Он ненавидел каждый украденный у жизни миг, каждый вздох.
   Каракс пристально смотрел на меня как смотрят на чужого человека или незнакомый предмет. Я медленно покачала головой, пытаясь найти его руки. Он резко отпрянул в сторону. Я дотронулась до его плеча, но он оттолкнул меня и стал молча подниматься по лестнице. Это был уже другой, незнакомый мне человек. Хулиан Каракс умер. Когда я вышла из дома Алдайя, его уже не было поблизости. Я вскарабкалась на каменную ограду и спрыгнула на улицу. Пустынные улицы истекали кровью под струями дождя. Идя по безлюдному проспекту Тибидабо, я звала Хулиана. Никто мне не ответил. Когда я вернулась домой, было около четырех часов утра. Квартира была заполнена дымом и сильно пахло горелым. Хулиан уже побывал здесь. Я бросилась открывать окна. На своем письменном столе я увидела футляр, в нем лежала ручка. Та самая ручка, которую я купила Хулиану несколько лет назад в Париже, отдав все свои сбережения в обмен на ручку и уверения, будто она принадлежала когда-то то ли Виктору Гюго, то ли Александру Дюма. Из печки медленно сочился дым. Я открыла заслонку и поняла, что Каракс сжег все свои книги, которые стояли у меня на полке. На обгорелых переплетах едва можно было прочитать название. Все остальное превратилось в пепел.
   Несколько часов спустя, когда я пришла на работу, Альваро Кабестань пригласил меня в свой кабинет. Как я уже говорила, его отец был очень болен, и врачи говорили, что дни его сочтены. Как и мои дни в издательстве. Альваро рассказал, что тем утром к нему заходил какой-то человек. Он назвался Лаином Кубером и заявил, что хочет купить все экземпляры романов Хулиана Каракса, которые у нас есть в наличии. Кабестань сообщил ему, что книги хранятся на складе в Пуэбло Нуэво, но так как на эти романы всегда большой спрос, за них придется заплатить цену, намного превышающую предложенную сеньором Кубером. Кубер ушел ни с чем. Теперь Кабестань-сын просил меня как можно скорее разыскать Лаина Кубера и принять его предложение. Я объяснила этому невежде, что человека с таким именем не существует, так как Лаин Кубер – один из персонажей романов Каракса. Странный посетитель не собирался покупать книги. Он только хотел узнать, где они хранятся. Сеньop Кабестань обычно оставлял себе по одному экземпляру каждого опубликованного в его издательстве произведения. Это же касалось и романов Каракса. Все книги стояли в книжном шкафу в кабинете. Я немедленно поднялась туда и забрала их.
   В тот же вечер я отправилась к отцу на Кладбище Забытых Книг и спрятала романы там, где никто, в том числе и Хулиан, не смог бы их обнаружить. Уже стемнело, когда я уходила оттуда. Спустившись по Лас-Рамблас, я добралась до Барселонеты и побрела по пляжу, пытаясь найти то место, где мы с Хулианом в последний раз любовались морем. Пожар, полыхавший в Пуэбло Нуэво, был виден издалека. Янтарно-огненные языки пламени плескались над морем, облизывая небо, а клубы дыма черными сверкающими змеями поднимались вверх. Когда на рассвете пожарным удалось, наконец, справиться с огнем, от нашего склада не осталось ничего, кроме остова из металла и камня, поддерживавшего крышу. Там же я встретила Льюиса Карбо, десять лет прослужившего на складе ночным сторожем. Он с грустью взирал на дымящиеся руины, все еще не веря своим глазам. Брови и волосы у него были опалены огнем, а кожа блестела, как мокрая бронза. Он рассказал мне, что пожар начался около полуночи и до рассвета уничтожил тысячи книг, превратив их в гору пепла. Льюис все еще сжимал в руках сборник стихов Вердагера [101 - Жасинт Вердагер – один из крупнейших каталонских поэтов XIX века.] и два тома истории Французской революции, которые успел вытащить из огня. Больше ничего спасти не удалось. На помощь пожарным пришли многие члены профсоюза. Один из них сообщил мне, что при разборе завалов было обнаружено сильно обгоревшее тело. Сначала человека сочли погибшим, но потом кто-то заметил, что он еще дышит, и его отправили в больницу Дель Map.
   Я узнала его по глазам. Кожу, руки и волосы опалил огонь, тело под бинтами было сплошь живой раной. Доктора не верили, что он выживет, и его, накачанного морфином, перевели умирать в маленькую изолированную палату в конце коридора с видом на пляж. Я хотела взять его за руку, но одна из медсестер предупредила меня, что под повязкой почти нет живой плоти. Огонь уничтожил его веки, и его теперь навсегда открытые глаза смотрели в пустоту. Медсестра, которая увидела, как я валяюсь на полу и рыдаю, спросила, знаю ли я пострадавшего. Я ответила, что это мой муж. Когда в палату зашел священник, торопившийся благословить умирающего, я накричала на него и прогнала прочь. Прошло три дня, а Хулиан был все еще жив. Врачи утверждали, что это чудо и желание жить в нем так сильно, что ни одно лекарство не способно сравниться с ним. Они ошибались, это не было желание жить. Это была ненависть. Спустя неделю, когда стало ясно, что тело, тронутое печатью смерти, упорно продолжает ей сопротивляться, Хулиана официально зарегистрировали как Микеля Молинера. Ему пришлось провести в больнице еще одиннадцать месяцев. Одиннадцать месяцев в молчании, с горящими, всегда открытыми глазами, не знающими покоя.
   Я приходила к нему каждый день. Вскоре все медсестры обращались ко мне на «ты» и даже приглашали пообедать с ними в сестринской. Все они были одинокие, сильные духом женщины, ожидавшие своих мужчин с фронта. Некоторые возвращались. Меня научили промывать и обрабатывать ожоги Хулиана, накладывать ему повязки, менять простыни и заправлять постель, беспокоя его как можно меньше. А еще меня научили не питать надежд когда-либо вновь увидеть в этом сожженном человеке того, кем он был раньше, до страшного пожара. На третий месяц ему сняли повязки с лица. Голова Хулиана стала похожа на голый череп. У него не было больше ни губ, ни щек. То, что теперь было на месте лица, напоминало голову сожженной куклы. Глазные впадины увеличились, и живыми на его лице казались только глаза. Медсестры никогда мне об этом не говорили, но я знала, что при виде Хулиана они испытывали отвращение и страх. Врачи объяснили, что на месте ожогов, по мере того как заживают раны, начнет медленно нарастать новый слой кожи, но он будет уже поврежденным, фиолетовым, похожим на кожу рептилии. Никто из медиков не осмеливался делать предположения по поводу его душевного состояния. Все сошлись на том, что Хулиан-Микель в огне потерял рассудок и теперь ведет растительное существование, не умирая только благодаря самоотверженным заботам супруги, не теряющей надежды в ситуации, когда у других на ее месте давно бы опустились руки. Но я смотрела в глаза Хулиана и знала, что он где-то там внутри и что он продолжает терзать себя. И ждать.
   У него сгорели губы, но врачи считали, что голосовые связки не пострадали, а ожоги языка и горла зажили несколько месяцев назад. Все придерживались мнения, что Хулиан ничего не говорит, поскольку лишился рассудка. Однажды вечером, спустя шесть месяцев после того страшного пожара, мы остались наедине в его палате. Наклонившись к нему, я поцеловала его в лоб.
   – Я люблю тебя, – сказала я.
   Горький звук, почти хрип, вырвался из подобия собачьей пасти, бывшей когда-то ртом. Глаза Хулиана покраснели от слез. Я хотела вытереть их платком, но звук снова повторился.
   – Оставь меня, – хрипло произнес Хулиан.
   Издательский дом Кабестаня обанкротился через два месяца после пожара в Пуэбло Нуэво. Старый Кабестань, умерший в тот же год, предсказывал, что сын за полгода разорит семейное предприятие. Неисправимый оптимист, он так и остался им до самой своей смерти. Я пыталась найти работу в другом издательстве, но война сожрала их все. Мне говорили, что она скоро закончится и наступят лучшие времена. Но впереди были еще два года войны, а то, что наступило после, оказалось чуть ли не страшнее. После пожара прошел год. Врачи сказали, что все, что можно было сделать в условиях больницы, они сделали. Ситуация в стране была тяжелая, поступало много раненых, которые нуждались в свободных палатах. Мне посоветовали поместить Хулиана в какой-нибудь санаторий, например в приют Святой Лусии, но я отказалась. В октябре 1937 года я забрала его домой. С тех пор как я услышала от него: «Оставь меня», он не произнес ни слова.

   Каждый день я снова и снова говорила Хулиану, что люблю его. Он сидел в кресле напротив окна, укрытый одеялами. Я кормила его гренками, соком, иногда, когда удавалось достать, молоком. Каждый день я часа по два читала ему вслух. Бальзак, Золя, Диккенс… Его тело медленно обретало форму. Очень скоро он начал двигать руками, поворачивать голову. Иногда, вернувшись домой, я замечала, что одеяло свалилось на пол, а некоторые вещи разбросаны. Однажды я обнаружила Хулиана на полу, он пытался ползти. Спустя полтора года со дня пожара как-то посреди ночи меня разбудила гроза. Я почувствовала, что кто-то сидит на постели и гладит мои волосы. Я улыбнулась ему, стараясь скрыть слезы. Хулиану удалось найти одно из зеркал, которые я тщательно прятала от него. Слабым голосом он сказал мне, что превратился в Лаина Кубера – монстра из своего романа. Я хотела поцеловать его, показать, что его лицо не вызывает во мне отвращения, но он не позволил. Вскоре Хулиан уже не позволял мне даже дотронуться до себя. К нему постепенно возвращались силы. Он бродил по дому, пока я уходила, чтобы добыть что-нибудь к обеду. Все это время мы жили на сбережения Микеля, но скоро мне уже пришлось продавать драгоценности и ненужные вещи. Когда ничего больше не осталось, я взяла футляр с ручкой Виктора Гюго, купленной когда-то в Париже, и пошла предлагать ее тому, кто даст лучшую цену. На продавца магазина мои клятвенные заверения, что ручка принадлежала великому Гюго, не произвели большого впечатления. Однако он согласился с тем, что вещица довольно редкая, и предложил мне заплатить сколько сможет, принимая во внимание военное время и то, что страна переживает крайнюю нужду и лишения.
   Когда я рассказала Хулиану, что продала ручку, я боялась, что он выйдет из себя. Но он лишь ответил, что я правильно поступила, потому что он ее не заслуживал. Однажды я как обычно ушла искать работу. Вернувшись домой, Хулиана я не застала. Его не было до самого рассвета. В ответ на мой вопрос, где он был, Хулиан достал из кармана пальто, прежде принадлежавшего Микелю, несколько смятых купюр и положил на стол. С того дня он стал куда-то уходить почти каждую ночь. Закутанный в пальто и шарф, в натянутой на глаза шляпе и в перчатках он казался очередной ночной тенью, неотличимой от прочих. Хулиан никогда не говорил мне, куда уходит. Возвращаясь, он приносил деньги или драгоценности. Спал он по утрам, сидя в кресле с открытыми глазами. Как-то раз, случайно, я обнаружила в его кармане обоюдоострый нож с лезвием, которое выбрасывалось автоматически. Сталь была покрыта бурыми пятнами.
   Именно тогда на улицах поползли слухи о каком-то человеке, разбивающем по ночам витрины книжных магазинов и сжигающем книги. Иногда странный вандал забирался в библиотеки и дома коллекционеров. Он всегда уносил с собой несколько томов, которые потом сжигал. В феврале 1938 года я пришла в одну букинистическую книжную лавку и спросила, можно ли найти в городе какую-нибудь книгу Хулиана Каракса. Хозяин ответил, что это практически исключено: кто-то их планомерно уничтожает. У него самого было несколько романов Каракса, но он не так давно продал их странному незнакомцу, чей голос было невозможно расслышать, и который тщательно скрывал свое лицо.
   – Еще совсем недавно оставалось несколько экземпляров этих книг в частных коллекциях Испании и Франции. Но многие владельцы предпочли избавиться от них. Они боятся, и я их не виню.
   Иногда Хулиан исчезал на несколько дней. Затем он стал отсутствовать неделями. Он уходил и возвращался всегда по ночам. И всегда приносил деньги. Он никогда ничего не объяснял, а если и рассказывал что-то, это были лишь бессвязные эпизоды. Он говорил, будто уезжал во Францию. Париж, Лион, Ницца… Порой из Франции на имя Лаина Кубера приходили письма. Все они были от букинистов и библиофилов. Иногда кто-то из них сообщал, что обнаружил экземпляр романа Каракса. Тогда Хулиан надолго исчезал и возвращался страшным, как волк, от которого несло гарью и злобой.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Поделиться ссылкой на выделенное