Карлос Сафон.

Тень ветра

(страница 32 из 40)

скачать книгу бесплатно

   Именно тогда Софи познакомилась с молодым шляпных дел мастером (из профессиональной гордости он просил называть себя именно так) по имени Антони Фортунь, который решил завоевать ее любой ценой. Антони Фортунь, к которому Софи не испытывала ничего, кроме сердечной дружбы, не замедлил сделать ей предложение. Однако Софи ему отказала и продолжала отвечать отказом в месяц по дюжине раз. Всякий вечер, прощаясь с ним, Софи надеялась больше никогда не увидеть Фортуня, так как не хотела ранить его чувства. Но шляпник не обращал никакого внимания на ее отказы и продолжал атаки, приглашая то на танцы, то на прогулку, то на полдник с горячим шоколадом и бисквитами в кафе на улице Кануда. Софи была в Барселоне совсем одна, и отказаться от настойчивого и не лишенного приятных черт обожателя было совсем не просто. Довольно было взглянуть на Антони, чтобы понять, что она никогда не сможет полюбить его, по крайней мере так, как мечтала полюбить когда-нибудь. Но ей трудно было отказаться от возможности смотреть в очарованные глаза шляпника, ибо только в них она видела ту Софи, какой всегда хотела стать.
   Так, то ли от тоски, то ли из слабости, Софи продолжала принимать ухаживания Фортуня, веря, что однажды он встретит девушку по себе и будет вознагражден за свою настойчивость. Пока же ей достаточно было чувствовать себя желанной и любимой, чтобы хотя бы ненадолго забыть одиночество и тоску по всему тому, что осталось в прошлом. С Антони они виделись каждое воскресенье после мессы. Всю неделю Софи целиком посвящала урокам музыки. Ее любимой ученицей была талантливая девочка по имени Ана Вальс, дочь процветающего производителя станков для текстильного производства, который сколотил состояние из ничего, в результате огромных усилий и жертв, по большей части чужих. Ана не скрывала своего желания стать известным композитором и исполняла для Софи небольшие пьесы собственного сочинения, в сущности неплохие, но уж больно напоминавшие мелодии Грига и Шумана. Господин Вальс, искренне считавший, что женщины не способны ни на что другое, кроме штопанья чулок и вязания накидок, очень благосклонно, однако, взирал на то, как его дочь осваивает искусство игры на фортепьяно. Он намеревался выдать ее за какого-нибудь богатого наследника с известной фамилией и знал, что в изысканном обществе экстравагантные увлечения девиц на выданье – пикантная приправа к покладистому характеру и счастливой плодовитости, свойственной цветущей молодости.
   Именно в доме семьи Вальс Софи познакомилась с одним из самых известных благодетелей и финансовых покровителей сеньора Вальса доном Рикардо Алдайя, наследником империи Алдайя, восходящей звездой финансового мира Каталонии конца века. Незадолго до этого Рикардо Алдайя женился на одной богатой наследнице, обладавшей ослепительной красотой и труднопроизносимым именем, – качествами, которые приписывали ей злые языки, поскольку молодожен в упор не видел своей избранницы, а имени ее никогда не произносил.
Это был брак между династиями и банками, а не романтическое ребячество, как говорил сеньор Вальс, который отлично понимал, что постель и свидетельство о браке – отнюдь не одно и то же.
   Софи было достаточно обменяться с доном Риккардо взглядом, чтобы почувствовать, что она пропала навсегда. У Рикардо Алдайя был пронзительный и ненасытный взгляд волка, умевшего прокладывать себе дорогу и знавшего, в какой момент следует пускать в ход клыки. Алдайя медленно поцеловал ей руку, лаская кожу губами. Насколько шляпник был воплощением любезности и восторга, настолько дон Рикардо был сама жестокость и сила. Его плотоядная улыбка ясно говорила о том, что он способен читать ее мысли и желания и что они не вызывают у него ничего, кроме насмешки. В тот же миг Софи почувствовала легкое высокомерие, какое обычно пробуждают в нас вещи, которыми мы, сами того не сознавая, более всего хотим обладать. Она сказала себе, что не желает его видеть и что откажется от уроков с любимой ученицей, если это позволит ей избежать новых встреч с Рикардо Алдайя. Еще ни разу в жизни ничто так не пугало ее: она впервые увидела перед собой настоящего зверя, одетого в дорогой костюм, и поняла, что должна чувствовать жертва, заметившая охотника. Все эти мысли пронеслись в ее голове буквально за несколько секунд, пока она силилась выдумать хоть какие-то, пусть даже совершенно нелепые причины, по которым больше не сможет приходить в этот дом – стоя перед оторопевшим сеньором Вальсом, хохочущим Алдайя и с грустью смотревшей на нее малышкой Аной, которая разбиралась в людях лучше, чем в музыке, и видела, что потеряла свою учительницу навсегда.
   Неделю спустя в дверях музыкальной школы на улице Дипутасьон Софи столкнулась с доном Рикардо, который поджидал ее, просматривая газету и то и дело затягиваясь сигаретой. Они взглянули друг на друга, и сеньор Алдайя, не тратя времени на разговоры, взял ее под руку и повел к какому-то дому в двух кварталах от школы. Это был новый, только что построенный дом, еще не сданный жильцам. Они поднялись на второй этаж. Дон Рикардо открыл перед ней дверь, и Софи углубилась в лабиринт коридоров и галерей, голых стен и невидимых потолков. Там не было ни мебели, ни картин, ни люстр, ни какого-либо другого предмета, указывающего на то, что в доме живут люди. Алдайя запер дверь, и они посмотрели друг другу в глаза.
   – Я не переставал вспоминать о тебе всю эту неделю. Скажи, что ты ни разу не думала обо мне, и я отпущу тебя, и мы больше никогда не увидимся, – начал дон Рикардо.
   Софи лишь отрицательно покачала головой.
   Их тайные встречи продолжались девяносто шесть дней. Они виделись по вторникам и четвергам в три часа дня, каждый раз в этом пустом доме на углу Дипутасьон и Рамбла-де-Каталунья. Свидания никогда не длились больше часа. Потом Алдайя уходил, а Софи оставалась на полу, в углу спальни, плача и вздрагивая от боли и отвращения. Потом наступало воскресенье, и она отчаянно пыталась отыскать в глазах Антони, полных обожания и неведения, следы той прежней Софи, которая должна была вскоре сгинуть навсегда. Шляпник не замечал синяков на ее коже, он не мог видеть следов порезов и ожогов, покрывавших ее тело. Он не замечал отчаяния в ее улыбке, в ее покорности. Антони не замечал ничего. Быть может, именно поэтому Софи согласилась принять его предложение. Уже тогда она чувствовала, что носит под сердцем дитя Алдайя, но смертельно боялась ему в этом признаться, почти так же, как боялась его потерять. Дон Рикардо в конце концов сам заметил то, о чем Софи не решалась рассказать. Он дал ей пятьсот песет, адрес на улице Платерия и потребовал немедленно избавиться от ребенка. Когда Софи отказалась, он стал бить ее по лицу и бил до тех пор, пока у нее не пошла кровь из ушей, а потом пригрозил подослать к ней убийц, если Софи отважится рассказать кому-нибудь об их встречах или будет утверждать, что это ребенок Алдайя. Когда Софи сказала шляпнику, что на нее напали какие-то мошенники на площади Пино, он, как всегда, ей поверил. Когда она сказала, что хочет стать его женой, Фортунь снова ей поверил. В день свадьбы кто-то прислал в церковь по ошибке огромный похоронный венок. Все нервно смеялись над рассеянностью цветочника. Все, кроме Софи, которая ясно понимала, что дон Рикардо Алдайя продолжает вспоминать о ней даже в день ее свадьбы.


   Софи Каракс никогда не думала, что спустя много лет снова встретит Рикардо, уже зрелого мужчину, главу семейной империи и отца двоих детей, а уж тем более что он вернется, чтобы увидеть своего сына, от которого когда-то хотел избавиться за пятьсот песет.
   – Наверное, я старею, – объяснил дон Рикардо, – но отчего-то мне захотелось познакомиться с этим мальчиком и предоставить ему все возможности, каких заслуживает тот, в чьих жилах течет моя кровь. Я не вспоминал о его существовании все эти годы, но теперь, как ни странно, не могу думать ни о чем другом.
   Рикардо Алдайя не узнавал себя в своем первенце Хорхе. Мальчик был слабым, скрытным и совсем не обладал силой духа, столь свойственной его отцу. У него не было ничего от настоящих Алдайя, кроме разве что имени. Однажды дон Рикардо, проснувшись в постели своей служанки, как-то вдруг почувствовал, что тело его состарилось, что Бог лишил его силы и грации. В панике, голый, он бросился к зеркалу и, взглянув на себя, понял, что оно его обманывает. Тот, в зеркале, был не он.
   Тогда дон Рикардо решил вновь вернуть себе свой утраченный образ. Все это время он знал о сыне шляпника. Не забыл он и Софи. Дон Рикардо Алдайя никогда ни о чем не забывал. И теперь, когда выдался подходящий момент, он решил познакомиться с сыном. Впервые за эти годы сеньор Алдайя столкнулся с тем, кто его не боялся, кто осмеливался бросить ему вызов и даже насмехаться над ним. Дон Рикардо увидел в этом мальчике мужество и скрытое честолюбие, которые не видны глупцам, но которые пожирают тебя изнутри, заставляя действовать. Бог словно возвращал ему его молодость. Софи, всего лишь тень той девушки, которую он знал когда-то, была не в силах помешать их встречам с Хулианом. А шляпник был не более чем злобной и хитрой деревенщиной, жалким шутом, чье согласие легко можно было купить. Алдайя решил вырвать Хулиана из этого душного мира нищеты и посредственности и распахнуть перед ним двери своего финансового рая. Сын дона Рикардо должен учиться в школе Святого Габриеля, наслаждаться всеми привилегиями своего класса и идти дорогой, выбранной для него его отцом. Сеньор Алдайя всегда мечтал о достойном наследнике своей империи. Хорхе, этот изнеженный неудачник, так и будет влачить жалкое существование в тени отца. Пенелопа, красавица Пенелопа, всего лишь женщина, а потому – казна, не казначей. Но Хулиан, у которого была душа поэта, а потому и убийцы, оказался воплощением всех необходимых для преемника Алдайя качеств. Остальное было вопросом времени. Дон Рикардо рассчитал, что за десять лет вылепит из этого мальчика самого себя. За все то время, что Хулиан жил в доме Алдайя как равный (скорее даже как избранный), дону Рикардо ни разу не приходило в голову, что его сыну ничего от него не нужно, кроме Пенелопы. Он ни на мгновение не мог представить, что Хулиан его глубоко презирал и что вся эта комедия была лишь предлогом быть рядом с его дочерью. Быть рядом, чтобы полностью и безоговорочно обладать ею. В этом отец и сын были очень похожи.
   Когда супруга призналась, что застала Хулиана и Пенелопу обнаженными при вполне очевидных обстоятельствах, мир, в котором жил сеньор Алдайя, в единый миг обратился в геенну огненную. Ужас, боль от предательства, неописуемое бешенство человека, которого оскорбили в самых святых для него чувствах, обставили в им самим затеянной игре, унижение и чудовищное вероломство со стороны того, кого дон Рикардо обожал как самого себя, – все эти чувства так неистово обрушились на сеньора Алдайя, что он почти обезумел от отчаяния. Никто не был в состоянии постичь масштабы его трагедии. Когда врач, осмотревший Пенелопу, подтвердил, что девушка обесчещена и, вероятнее всего, беременна, душа дона Рикардо Алдайя погрузилась в густую пучину слепой ненависти. Он видел в Хулиане самого себя, глубоко вонзившего кинжал предательства в свое же собственное сердце. Тот день, когда дон Рикардо приказал запереть Пенелопу в спальне третьего этажа, стал началом его конца. Отныне, что бы он ни делал, все напоминало лишь предсмертные хрипы и конвульсии самоубийцы.
   Заручившись поддержкой шляпника, которого прежде до такой степени презирал, Алдайя предпринял все возможное, чтобы удалить Хулиана со сцены и отправить его в армию, где последнего ожидала скорая смерть от несчастного случая, о чем он уже успел заблаговременно распорядиться. Он запретил врачам, слугам и любым членам семьи, кроме своей жены, приближаться к комнате, в которой была заперта Пенелопа, и откуда уже доносился запах болезни и смерти. Уже тогда компаньоны дона Рикардо негласно отказали ему в поддержке и начали действовать за его спиной, чтобы прибрать к рукам власть, используя его собственные деньги и полномочия, которыми сам Алдайя их наделил. Могущественная империя дона Рикардо Алдайя стала постепенно разваливаться, подтачиваемая закулисными интригами и тайными заговорами в кулуарах Мадрида и банках Женевы. Как и предполагал сеньор Алдайя, Хулиану удалось бежать. Но, даже желая ему смерти, он вместе с тем в глубине души безмерно гордился своим сыном. Хулиан поступил так, как на его месте поступил бы сам дон Рикардо. И теперь кто-то другой должен был за него поплатиться.
   26 сентября 1919 года Пенелопа Алдайя родила мальчика, который появился на свет мертвым. Если бы доктор имел возможность своевременно осмотреть ее, он бы понял, что ребенку уже несколько дней угрожает опасность, и Пенелопе нужно срочно сделать кесарево сечение. Если бы доктор присутствовал при родах, он бы, вероятно, сумел остановить кровотечение, унесшее жизнь Пенелопы, которая, умирая, страшно кричала и царапала запертую дверь, за которой молча плакал ее отец, а мать, бывшая рядом с ним, смотрела на него, дрожа от ужаса. Если бы доктор был там, он бы обвинил дона Рикардо Алдайя в убийстве, ибо невозможно описать словами то ужасающее зрелище, какое представляла собой темная, залитая кровью камера Пенелопы. Но доктора так и не позвали. Когда, наконец, открыли ту страшную комнату и обнаружили мертвую Пенелопу, лежавшую в луже собственной крови и обнимавшую пурпурное и блестящее тельце умершего прежде нее ребенка, никто не проронил ни слова. Обоих погребли в подвальном склепе, без священника и свидетелей. Простыни и одежду сожгли, а дверь в подвал заложили кирпичами.
   Когда Хорхе Алдайя, пьяный от стыда и угрызений совести, рассказал о случившемся Микелю Молинеру, тот решил отправить Хулиану то самое письмо Пенелопы, в котором она говорила, что больше не любит его, и просила забыть о ней навсегда, сообщая о вымышленном замужестве. Микель предпочел, чтобы Хулиан поверил этой лжи и начал новую жизнь, считая себя преданным, чем открыть ему правду. Через два года, когда умерла сеньора Алдайя, в городе стали поговаривать о проклятии дома Алдайя, но только Хорхе знал, что мать испепелил сжигавший ее изнутри огонь воспоминаний об отчаянных криках дочери и ударах в запертую наглухо дверь. Несчастья обрушивались на семью дона Рикардо одно за другим, состояние Алдайя рушилось, как песочные замки под приливной волной неистовой алчности, жажды реванша и неотвратимой поступи истории. Секретари и казначеи сеньора Алдайя спланировали его побег в Аргентину, чтобы основать новое, более скромное предприятие. Важно было оказаться как можно дальше от всего этого. Как можно дальше от призраков, бродивших по коридорам и галереям проклятого дома Алдайя.
   В 1926 году, на рассвете, в строжайшей тайне, они отправились под вымышленными именами на борту корабля, который через Атлантику должен был доставить их в порт Ла-Плата. Хорхе и дон Рикардо делили на двоих одну каюту. Старый Алдайя, от которого несло болезнью и смертью, едва держался на ногах. Доктора, которым он запретил навещать Пенелопу, слишком боялись дона Рикардо, чтобы открыть ему правду о состоянии его собственного здоровья, Но он знал, что смерть села вместе с ним на тот корабль и что прежде молодое и сильное тело, об утрате которого Господь уведомил его в то утро, когда Алдайя решил найти своего сына, постепенно превращалось в прах. Во время этого бесконечного путешествия, сидя на верхней палубе и дрожа от холода под одеялом, дон Рикардо смотрел в бескрайнюю пустоту океана, понимая, что больше никогда не увидит землю. Порой, сидя на корме, он замечал стаю акул, которая увязалась за кораблем после захода в порт Тенерифе и с тех пор неотрывно следовала за ним. Сеньор Алдайя слышал от одного из офицеров, что такая зловещая свита – обычное явление в трансатлантических круизах. Акулы питались мусором с корабля. Но дон Рикардо Алдайя ему не поверил. Он был убежден, что это демоны гонятся за ним. «Это меня вы поджидаете», – думал он и вспоминал о карающей деснице господней. Именно тогда Алдайя заставил своего сына, которого так презирал, но который был единственным, к чьей помощи он мог теперь прибегнуть, поклясться, что тот исполнит последнюю волю отца:
   – Поклянись, что найдешь Хулиана Каракса и убьешь его.
   За два дня до прибытия в Буэнос-Айрес Хорхе проснулся очень рано и увидел, что кровать отца пуста. Он вышел на пустынную палубу, всю в тумане и брызгах соленой воды. На корме лежал брошенный, еще теплый, халат. Пенистый след корабля терялся в алой дымке, а океан при всем своем спокойном великолепии, казалось, истекал кровью. Хорхе Алдайя вдруг заметил, что стая акул больше не следует за кораблем. Только вдали, рассекая блестящую водную гладь, кружил в бешеной пляске хоровод острых спинных плавников. Весь остаток пути никому из пассажиров акулы на глаза больше не попадались. Когда Хорхе Алдайя сошел с корабля в Буэнос-Айресе и таможенник спросил его, один ли сеньор путешествует, тот лишь молча кивнул. Он и впрямь уже давно путешествовал в полном одиночестве.


   Через десять лет Хорхе Алдайя, вернее то, что от него осталось, вернулся в Барселону. Несчастья, которые начали подтачивать семью Алдайя в Старом Свете, не оставили его и в Аргентине. Там Хорхе был вынужден в одиночку справляться и с окружающим миром, и с тяжелым наследием Рикардо Алдайя. Однако для подобной борьбы ему недоставало самообладания и железной хватки его отца. Он приехал в Аргентину с опустошенным сердцем, терзаемый угрызениями совести. Америка, говорил он потом, и звучало это то ли как извинение, то ли как эпитафия, – это мираж, земля хищников и падалыциков, а он, Алдайя, был воспитан в атмосфере чопорного снобизма и нелепого жеманства умирающей старухи Европы, которая еще продолжала влачить свое жалкое существование лишь в силу привычки. За несколько лет он потерял все, начиная с репутации и заканчивая золотыми часами – подарком отца на первое причастие, – которые он продал, чтобы купить обратный билет. Тот Хорхе Алдайя, который вернулся в Испанию, был нищим. У него не осталось ничего, кроме горечи поражения, воспоминаний, приводивших его в ярость, и безумной ненависти к тому, кого он считал виновным в своем крахе: Хулиану Караксу.
   Душу Хорхе все еще жгло обещание, данное им дону Рикардо. Едва вернувшись в Барселону, он попытался выйти на след Хулиана, чтобы убедиться в том, что Каракс, как и сам Алдайя, бесследно исчез из этого города, который так сильно изменился за прошедшие десять лет. Именно тогда Хорхе повстречался один персонаж, знакомый ему со времен юности. Это произошло по тому случайному стечению обстоятельств, которые порой так щедро и так расчетливо рассыпает перед нами судьба. Сделав неплохую карьеру в исправительных колониях и государственных тюрьмах, Франсиско Хавьер Фумеро решил пойти в армию, где благополучно дослужился до чина лейтенанта. Многие прочили ему будущее генерала, но некий тихий скандал, причины и подробности которого остались покрыты мраком неизвестности, раз и навсегда покончил с его карьерой военного. Уже тогда репутация у Фумеро была куда серьезнее, чем все его звания и заслуги. О нем много говорили, но еще больше его боялись. Франсиско Хавьер Фумеро, когда-то робкий и нервный мальчик, вечно собиравший сухую листву во дворе школы Святого Габриеля, стал убийцей. Ходили слухи, будто за деньги он убивал известных людей, ликвидировал видных политиков по поручению разных темных организаций, его вообще называли воплощенной смертью.
   В полумраке кафе «Новедадес» он и Алдайя сразу узнали друг друга. Хорхе был очень болен, его снедала странная лихорадка, причиной которой он считал москитов южноамериканской сельвы. «Там даже комары те еще сукины дети», – жаловался он. Фумеро слушал его как зачарованный, в то же время не в силах отделаться от чувства отвращения. Он восхищался насекомыми вообще и москитами в частности, преклоняясь перед их дисциплиной, жизнестойкостью и организацией. У насекомых отсутствовали лень и непочтительность, они не занимались содомией, и их видам была неведома деградация. В особенности Фумеро почитал пауков – за редкое искусство ткать паутину. Эти твари с безграничным терпением сидели в своей западне, поджидая жертву, которая, рано или поздно, по глупости или невнимательности, гибла, попадая в расставленные сети. Фумеро был глубоко убежден, что человеческому обществу не помешало бы многое перенять у насекомых. Алдайя в его глазах представлял собой типичный пример моральной и физической деградации. Он очень постарел и опустился, выглядел неопрятно, и тело у него стало дряблым. Фумеро ненавидел мужчин, не следивших за своей физической формой. Они вызывали у него тошноту.
   – Хавьер, мне очень плохо, – умоляющим тоном начал Алдайя. – Не мог бы ты мне помочь?
   Заинтригованный, Фумеро решил на несколько дней пригласить Хорхе Алдайя к себе домой. Фумеро жил в мрачной квартире на улице Кадена в районе Раваль, в окружении многочисленных склянок с насекомыми и валявшейся подле них полудюжины книг. Он питал отвращение к книгам столь же сильное, сколь сильным был его интерес к насекомым, но эти книги были не обычными изданиями: то были романы Хулиана Каракса, выпущенные издательским домом Кабестаня. Фумеро заплатил двум проституткам, жившим в квартире напротив – матери и дочери, которые позволяли колоть себя иголками и прижигать сигарами, особенно в конце месяца, когда клиентура заметно убывала, – чтобы те присматривали за Алдайя, пока сам Фумеро будет на работе. Ведь он не был заинтересован в смерти Хорхе Алдайя. По крайней мере, сейчас.
   Франсиско Хавьер Фумеро поступил на службу в криминальный отдел полиции, где, разумеется, нашлось место для профессионала, привыкшего к неблагодарной и не совсем чистой работе, которую необходимо было выполнять в условиях строгой секретности, дабы респектабельные граждане продолжали спокойно существовать в мире своих иллюзий. Так обычно говорил лейтенант Дуран, который любил поразглагольствовать и под начало которого Фумеро был принят на службу в полицию.
   – Быть полицейским – это не работа, это призвание, – заявлял Дуран. – Старушке Испании сегодня нужны мужики, которые способны не только шары в карманах катать.
   К несчастью, лейтенант Дуран вскоре погиб при странных обстоятельствах во время одной облавы в Барселоне.
   В неразберихе, вызванной стычкой с анархистами, Дуран выпал из слухового окна пятого этажа. Его расплющенные о мостовую внутренности напоминали распустившуюся гвоздику. Все сошлись во мнении, что Испания потеряла великого человека, героя, который смело смотрел в будущее, мыслителя, который не боялся действовать. Фумеро с воодушевлением занял его пост, думая про себя, что поступил совершенно правильно, когда вытолкнул лейтенанта Дурана из окна, ведь тот уже был слишком стар для подобной работы. Старики, а также паралитики, цыгане и гомосексуалисты, независимо от их физической формы, вызывали у Фумеро совершенное отвращение. Бог иногда ошибается. Поэтому, был уверен Франсиско Хавьер Фумеро, долг каждого порядочного человека состоит в том, чтобы исправлять эти маленькие оплошности Господни во имя того, чтобы мир пребывал в презентабельном виде.
   Спустя несколько недель после встречи в кафе «Новедадес», Хорхе Алдайя почувствовал себя лучше и разоткровенничался с Фумеро. Он попросил у него прощения за то, что так плохо относился к нему в детстве, и со слезами на глазах поведал ему свою историю, не опустив ни единой подробности. Фумеро молча слушал его, кивая, и, казалось, думал о чем-то своем. На самом деле он спрашивал себя, должен ли он убить Алдайя прямо сейчас или стоит подождать еще немного, ведь Хорxe был так слаб, что удар ножом едва ли вызвал бы даже слабую агонию в этом зловонном и бледном от недомогания теле. В конце концов Фумеро решил на время отложить вивисекцию. Его очень заинтересовала эта история не только из-за участия в ней Хулиана Каракса – Пенелопа Алдайя была его первой и единственной в жизни любовью, и он готов был мстить за свое поруганное чувство хоть всему свету.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Поделиться ссылкой на выделенное