Карлос Сафон.

Тень ветра

(страница 30 из 40)

скачать книгу бесплатно

   В темном подъезде я поднимался по лестнице на ощупь. Когда, наконец, я добрался до лестничной площадки третьего этажа, руки у меня дрожали. Узкая полоска красноватого света просачивалась из-под неплотно прикрытой двери. Взявшись за ручку, я на секунду замер, прислушиваясь. Мне показалось, будто из квартиры доносятся чьи-то вздохи и шепот. На мгновение я представил, что, если открою эту дверь, там, по ту сторону жизни, я найду Нурию, поджидающую меня на том самом месте, где я ее оставил, сидящую, подобрав под себя ноги, у балкона, с сигаретой в руке. Осторожно, боясь ее побеспокоить, я толкнул дверь и вошел. Занавеси на балконе всколыхнулись от порыва ветра. Какой-то человек неподвижно сидел у окна. Его лицо было едва различимо в свете свечи, которую он держал в руке. Светлая капля, вспыхнув в колеблющемся свете, скатилась по его щеке, блестящая, словно свежая смола, и упала ему на колени. Исаак Монфор поднял голову. Его лицо было изборождено следами слез.
   – Я не видел вас на похоронах, – произнес я.
   Он молча покачал головой, вытирая глаза отворотом пиджака.
   – Нурии там не было, – прошептал он, спустя мгновение. – Мертвые никогда не приходят на собственные похороны.
   Он огляделся вокруг, словно желая показать мне, что его дочь сейчас здесь, в этой комнате, сидит вместе с нами в этих сумерках и слушает наш разговор.
   – Знаете, я ведь ни разу не был в этом доме, – сказал он. – Когда мы встречались, Нурия всегда сама приходила ко мне. «Так будет лучше для вас, отец, – говорила она. – Зачем вам подниматься по лестнице?» А я ей всегда отвечал: «Ладно, раз не приглашаешь, я не буду приходить». Она возражала: «Вы не нуждаетесь в приглашении, отец, приглашают ведь только малознакомых. Вы можете прийти когда пожелаете». За эти пятнадцать лет я ни разу не зашел к ней. Я всегда считал, что она выбрала для житья скверный район. Мало света, да и дом совсем старый. Она лишь молча соглашалась. Так же, как когда я ей говорил, что она выбрала скверную жизнь. Малообеспеченное будущее, муж без определенной профессии и капитала. Забавно, что мы осуждаем других и даже не понимаем, как жалко, глупо наше к ним снисхождение, до тех пор пока не потеряем их, пока их у нас не отнимут. А их отнимают, потому что они никогда нам и не принадлежали…
   Голос старика, лишенный привычной иронии, заполнил комнату, и этот дребезжащий звук казался таким же старым, как и взгляд.
   – Нурия вас очень любила, Исаак. Не сомневайтесь в этом. И мне кажется, она знала, что вы тоже ее любите, – начал я.
   Старый Исаак снова покачал головой. Он улыбался, но безудержные слезы все катились по его лицу.
   – Возможно, она любила меня, по-своему, так же, как я по-своему любил ее. Но мы совсем не знали друг друга. Наверное, потому, что я никогда не позволял ей узнать меня и никогда не сделал ни единого шага, чтобы узнать ее.
Мы проводили жизнь, как двое незнакомцев, которые встречаются каждый день и из вежливости здороваются. Думаю, она умерла, так и не простив меня.
   – Исаак, я вас уверяю, что…
   – Вы молоды и упорны, Даниель, однако, хотя я пьян и порой не понимаю, что говорю, вы еще не научились лгать так умело, чтобы обмануть старика, чье сердце истерзано невзгодами.
   Я опустил глаза.
   – В полиции говорят, будто человек, убивший ее, ваш друг, – бесстрастно произнес Исаак.
   – В полиции лгут. Он кивнул:
   – Я так и знал.
   – Я вас уверяю, что…
   – Не стоит, Даниель. Я знаю, что вы говорите правду. – Исаак достал из кармана пальто какой-то конверт. – Вечером перед смертью Нурия пришла навестить меня, как она это делала уже многие годы. Мы, как обычно, пообедали в кафе на улице Гуардиа, куда я водил ее еще ребенком. Мы всегда говорили о книгах, о старых книгах. Иногда она рассказывала мне о своей работе, мелочи, ничего не значащие детали, которые обычно рассказывают случайному попутчику в автобусе… Однажды она сказала, что ей кажется, будто я разочаровался в ней. Я спросил, откуда взялась столь нелепая мысль. «Я прочла это в ваших глазах, отец», – ответила она. Никогда в жизни мне не приходило в голову, что, возможно, сам я разочаровывал ее куда больше. Порой мы принимаем людей вокруг нас за лотерейные билеты, которые служат лишь для того, чтобы осуществить наши абсурдные мечты.
   – Исаак, при всем моем уважении, вы совершенно пьяны и не понимаете, что говорите.
   – Вино превращает умного человека в дурака, а глупого – в мудреца. Я знаю достаточно, чтобы понять, что моя собственная дочь никогда мне не доверяла. Она больше верила вам, Даниель, а ведь она видела вас лишь раз-другой.
   – Уверяю вас, вы заблуждаетесь.
   – В последнюю встречу она принесла мне этот конверт. Она была очень взволнована, озабочена, но не захотела мне ничего рассказать. Она попросила меня сохранить конверт и, если с ней что-нибудь случится, передать его вам.
   – Если с ней что-нибудь случится?
   – Так она сказала. Нурия выглядела такой расстроенной, что я предложил ей вместе пойти в полицию, сказал, что, какой бы серьезной ни была проблема, там нам помогут ее разрешить. Но она ответила, что полиция будет последним местом, куда она обратится. Я попросил ее объяснить, в чем дело, но она лишь сказала, что ей пора, и заставила меня дать обещание вручить вам этот конверт, если она не придет за ним в ближайшие два дня. Она просила меня не открывать его.
   Исаак протянул мне конверт. Он был открыт.
   – Я, как обычно, дал слово и не сдержал его, – сказал он.
   Я заглянул в конверт. В нем была стопка листков, исписанных от руки.
   – Вы их прочли? – спросил я его. Старик кивнул.
   – И о чем здесь говорится?
   Исаак поднял голову. У него дрожали губы. Мне показалось, что он постарел еще лет на сто со дня нашей последней встречи.
   – Это та история, что так вас занимает, Даниель. История женщины, которую я никогда не знал, но которая носила мое имя и была моей плотью и кровью. Теперь она ваша.
   Я спрятал конверт в кармане пальто.
   – А теперь, если вас не затруднит, оставьте меня здесь, наедине с ней. Недавно, когда я читал эти листки, мне показалось, будто я вновь обрел ее. Как я ни стараюсь, мне удается вспомнить ее лишь совсем крошкой. Знаете, в детстве она была молчаливой. Смотрела на все задумчиво и никогда не смеялась. Больше всего ей нравились сказки. Она всегда просила почитать ей, и, думаю, не было на свете другой такой маленькой девочки, которая научилась бы читать раньше ее. Она твердила, что хочет стать писательницей и составлять энциклопедии и трактаты по истории и философии. Ее мать считала, что это все из-за меня, что Нурия меня обожала и, так как была уверена, что папа любит только книги, решила писать книги, чтобы я любил и ее тоже.
   – Исаак, мне не хочется оставлять вас здесь ночью одного. Почему бы вам не пойти со мной? Переночуете у нас, отец составит вам компанию.
   Старик покачал головой.
   – Мне есть чем заняться, Даниель. А вы идите домой и прочтите эти листки. Теперь они принадлежат вам.
   Он отвернулся. Я направился к двери и был уже на пороге, когда Исаак окликнул меня голосом, скорее похожим на шепот:
   – Даниель!
   – Я слушаю.
   – Будьте предельно осторожны.
   Когда я вышел на улицу, мне показалось, что за мной скользнула какая-то черная тень. Я ускорил шаг и не останавливался, пока не добрался до дома. Отец сидел в своем кресле, держа на коленях открытый альбом с фотографиями. Заметив меня, он привстал, и на лице его отразилось явное облегчение.
   – Я уже начал волноваться, – сказал он. – Как прошли похороны?
   Я пожал плечами, и отец кивнул, словно желая показать, что тема закрыта.
   – Я тут приготовил тебе кое-что поесть. Если хочешь, я все подогрею и…
   – Я не голоден, спасибо. Перекусил по дороге.
   Он посмотрел мне в глаза и снова кивнул. Потом повернулся и стал убирать со стола. Именно тогда, сам не знаю почему, я подошел к нему и крепко обнял. Отец, удивленный, тоже обнял меня.
   – Ты здоров, мой мальчик?
   – Я тебя люблю, – пробормотал я, еще сильнее прижимая его к себе.
   Из церкви Святой Анны доносился колокольный звон, когда я принялся читать рукопись Нурии Монфорт. Ее мелкий ровный почерк напомнил мне идеальный порядок на ее письменном столе. Было похоже, что в словах она желала обрести покой и уверенность, которыми так и не наделила ее жизнь.


   Второго случая уже не выпадет, дважды можно разве что о чем-то пожалеть. С Хулианом Караксом мы познакомились осенью 1933 года. В то время я работала в издательстве Кабестаня. Сеньор Кабестань «открыл» его в 1927 году во время одного из своих путешествий, которые называл «командировками для изучения издательского рынка». Хулиан зарабатывал на жизнь тем, что по вечерам играл на пианино в публичном доме, а по ночам писал. Хозяйка заведения, некая Ирен Марсо, была знакома со многими парижскими издателями. Благодаря ее просьбам, услугам и даже шантажу, Хулиан Каракс сумел опубликовать несколько романов в различных издательствах, однако коммерческого успеха ни одна из его книг не имела. Кабестань приобрел эксклюзивные права на издание произведений Каракса в Испании и Латинской Америке за ничтожную сумму, которая также предполагала перевод автором оригиналов с французского на испанский. Кабестань полагал, что сможет продать три тысячи экземпляров каждого романа, но выход первых двух изданий, опубликованных в Испании, дал плачевный результат: было продано не больше ста экземпляров каждого. Несмотря на это раз в два года мы получали от Хулиана новую рукопись, и Кабестань принимал ее без возражений, ссылаясь на то, что подписал договор с автором, к тому же не следует во всем искать выгоду, а хорошую литературу необходимо поддерживать.
   Однажды, заинтригованная, я спросила, почему он продолжает публиковать романы Хулиана Каракса, хотя они и приносят ему одни убытки. Вместо ответа Кабестань подошел к книжной полке, взял экземпляр книги Хулиана и предложил мне его прочесть. Я так и сделала. В течение ближайших двух недель я прочла все его романы. Теперь меня уже занимал вопрос, почему мы продаем столь ничтожное число таких потрясающих книг.
   – Не знаю, – сказал Кабестань. – Но я и впредь намерен его издавать.
   Такой ответ показался мне благородным и заслуживающим восхищения, что совсем не вязалось с моим представлением о сеньоре Кабестане как о ловком, не чуждом корысти торговце. Возможно, я неверно о нем судила. Личность Хулиана Каракса постепенно все больше занимала меня. Все, что имело к нему отношение, было окутано пеленой тайны. По меньшей мере один или два раза в неделю кто-нибудь звонил в издательство и спрашивал адрес Хулиана. Вскоре я поняла, что это был один и тот же человек, представлявшийся разными именами. Я ограничивалась тем, что сообщала ему то, что было написано на обложках книг: Хулиан Каракс проживает в Париже. Со временем тот человек звонить перестал. Я же на всякий случай изъяла адрес Каракса из архивов издательства. Я знала его наизусть, так как была единственная, кто ему писал.
   Через несколько месяцев я случайно наткнулась на бухгалтерский отчет, который типография прислала сеньору Кабестаню. Просмотрев его, я заметила, что издания книг Хулиана Каракса были целиком оплачены человеком, не имевшим отношения к издательству и мне тогда еще совершенно неизвестным, неким Микелем Молинером. Более того, расходы на печать и распространение книг на самом деле были существенно меньше той суммы, счет на которую был выставлен сеньору Молинеру. Цифры говорили сами за себя: издательство зарабатывало на том, что печатало книги, которые потом мертвым грузом оседали на складе. У меня не хватало смелости поставить под сомнение финансовую отчетность Кабестаня, так как я боялась потерять место. Я лишь записала адрес виллы на улице Пуэртаферриса, по которому мы посылали счета на имя Микеля Молинера. Этим адресом я воспользовалась лишь несколько месяцев спустя, осмелившись нанести визит сеньору Молинеру. Меня одолела совесть, и я приехала к нему с намерением рассказать о махинациях Кабестаня. Молинер с улыбкой сообщил мне, что уже знает о них:
   – Каждый занимается тем, для чего годится.
   Я спросила, не он ли так часто звонил, чтобы узнать адрес Каракса. Он ответил, что нет и, помрачнев, предупредил меня, что я не должна никому давать тот адрес. Никому и никогда.
   Микель Молинер был загадочным человеком. Он жил один на вилле, превратившейся чуть ли не в руины. Она была частью наследства, которое Молинер получил от своего отца, промышленника, сколотившего состояние на производстве оружия и, как говорили, погревшего руки на войнах. Микель вел не имевший ничего общего с роскошью почти монашеский образ жизни. Он занимался тем, что тратил деньги, которые называл кровавыми, на восстановление музеев, соборов, школ, библиотек, больниц, а также на то, чтобы романы друга его юности Хулиана Каракса были опубликованы в его родном городе.
   – У меня много лишних денег, а таких друзей, как Хулиан, не хватает, – обычно говорил он вместо объяснений.
   Молинер почти не общался ни со своими братьями, ни с другими оставшимися в живых родственниками, которых считал чужими. Он не был женат и редко покидал виллу, на которой занимал только верхний этаж. Там был обустроен рабочий кабинет, где он лихорадочно писал статьи и колонки для различных газет и журналов Мадрида и Барселоны, переводил технические тексты с немецкого и французского, редактировал энциклопедии и школьные учебники… Микель Молинер был трудоголиком, страдающим от чувства вины. Он уважал праздный образ жизни окружавших его людей и даже завидовал этой праздности, но бежал от нее как от чумы. Далекий от того, чтобы гордиться своими моральными принципами, он часто шутил по поводу своей творческой продуктивности и называл ее самой безобидной формой трусости:
   – Пока работаешь, тебе не надо смотреть жизни в глаза.
   Мы сами не заметили, как стали друзьями. У нас было много общего, даже слишком много. Микель рассказывал мне о книгах, о своем обожаемом докторе Фрейде, о музыке, но больше всего – о своем старинном друге Хулиане. Мы виделись почти каждую неделю. Микель поведал мне множество историй об учебе Хулиана в школе Святого Габриеля. Он хранил целую коллекцию фотографий и рассказов, написанных Хулианом в юности. Микель обожал Хулиана, и благодаря его рассказам я тоже постепенно стала открывать его для себя как человека, мысленно представлять себе его образ. Спустя год после нашего знакомства Микель Молинер признался, что влюблен в меня. Я не хотела ни ранить, ни обманывать его. Было невозможно обмануть Микеля. Я сказала в ответ, что очень его ценю, что он стал моим лучшим другом, но я его не люблю. Микель ответил, что знает это.
   – Ты влюбилась в Хулиана, но пока сама этого не понимаешь.
   В августе 1933 года Хулиан в письме сообщил мне, что почти закончил рукопись нового романа под названием «Церковный вор». У Кабестаня было несколько неподписанных контрактов на сентябрь с издательством «Галлимар». Но вот уже несколько недель он страдал от приступов подагры и, в благодарность за мою преданность делу, решил отправить меня во Францию, чтобы передать контракты, навестить Хулиана Каракса и забрать его новый роман. Я написала Хулиану, сообщая о своем приезде в середине сентября, и попросила порекомендовать мне какой-нибудь недорогой отель. Хулиан ответил, что я могу остановиться у него, в скромной квартире в районе Сен-Жермен, сэкономив деньги для других расходов. Накануне отъезда я заехала к Микелю, чтобы спросить, не хочет ли он передать со мной письмо Хулиану. Он долго колебался, а потом сказал, что не стоит.
   Впервые я увидела Хулиана на вокзале Аустерлиц. Осень в Париже наступила внезапно, и весь перрон был окутан туманом. Он должен был меня встретить, и я стояла в ожидании на платформе, пока другие пассажиры шли к выходу. Вскоре я осталась одна и заметила человека в черном пальто, который стоял у выхода с перрона и смотрел на меня сквозь дым сигареты. Во время путешествия я часто спрашивала себя, как я узнаю Хулиана. Фотографиям, которые мне показывал Микель, было по меньшей мере тринадцать или четырнадцать лет. Я оглядела перрон. На нем не было никого, кроме этого мужчины и меня. Я заметила, что он смотрит в мою сторону с любопытством, словно, как и я, готовится кого-то встретить. Но это не мог быть он. Хулиану должно было быть тридцать два года, а этот человек выглядел намного старше. У него были седые волосы, а на лице – выражение грусти и усталости. Он показался мне слишком бледным и слишком худым, а может, это было из-за тумана или из-за того, что я была утомлена поездкой. К тому же я привыкла представлять себе Хулиана подростком. Осторожно подойдя к незнакомцу, я посмотрела ему в глаза:
   – Хулиан?
   Незнакомец, улыбнувшись, кивнул. У Хулиана Каракса была самая чудесная улыбка в мире. Это единственное, что осталось от него прежнего.
   Хулиан занимал мансарду в одном из домов в районе Сен-Жермен. Его квартирка состояла всего из двух комнат: гостиной с маленькой кухней, выходившей на балкон, с которого виднелись башни собора Нотр-Дам, поднимающиеся сквозь городскую дымку над джунглями крыш, и спальни без окон, где стояла узкая кровать. Ванная комната была в конце коридора на первом этаже, общая с другими жильцами. Вся квартира была меньше кабинета сеньора Кабестаня. Хулиан тщательно прибрался и приготовился принять меня скромно, но достойно. Я сделала вид, что совершенно очарована квартирой, где все еще пахло хлоркой и воском, которым Хулиан натер полы, приложив больше усилий, нежели сноровки. Кровать была застелена новыми простынями. Мне показалось, что на них нарисованы драконы и замки. Это были детские простыни. Хулиан извинился, объяснив, что купил их по случаю по исключительно низкой цене, причем были отличного качества. Простыни без рисунка стоили в два раза дороже и, как он меня заверил, спать под ними было бы слишком скучно.
   В гостиной стоял деревянный письменный стол, сидя за которым можно было видеть башни Нотр-Дам. На столе стоял «ундервуд», приобретенный на аванс от Кабестаня, и две стопки листов – чистых и исписанных с обеих сторон. Вместе с Хулианом в квартире жил огромный белый кот по имени Курц. Этот представитель семейства кошачьих с подозрением наблюдал за мной, сидя у ног хозяина, и вылизывал лапу, умываясь. Мебели в гостиной, кроме двух стульев и вешалки, почти не было. А все остальное были книги. Горы книг возвышались вдоль стен в два ряда, занимая пространство от пола до потолка. Пока я осматривалась, Хулиан вздохнул:
   – Через две улицы отсюда есть один отель, чистый, недорогой, вполне респектабельный. Я решил на всякий случай забронировать там комнату…
   Я заколебалась, но побоялась его обидеть:
   – Думаю, я отлично устроюсь и здесь, если только не доставлю неудобств тебе и Курцу.
   Курц и Хулиан переглянулись. Хулиан покачал головой, и кот повторил его жест. Я не сразу поняла, как они походили один на другого. Хулиан настоял на том, чтобы я заняла спальню. Он сам, по его словам, спал очень мало, и мог комфортно разместиться в гостиной на раскладушке, которую ему одолжил сосед, мсье Дарсье, старый иллюзионист, предсказывавший молоденьким девушкам судьбу по линиям руки в обмен на поцелуй. Я так устала с дороги, что в первую ночь заснула как убитая. Проснувшись на рассвете, я увидела, что Хулиан куда-то вышел. Курц спал на пишущей машинке хозяина, храпя, как сторожевой пес. Я подошла к столу и увидела рукопись нового романа, за которой приехала. «Церковный вор». На первой странице, как и на всех романах Хулиана, я прочла надпись, сделанную от руки: «Посвящается П.»
   Я почувствовала соблазн немедленно приступить к чтению и уже хотела было взять следующую страницу, как вдруг заметила, что Курц искоса наблюдает за мной. Так же, как накануне Хулиан, я покачала головой. Кот, в свою очередь, кивнул, и я положила листок на место. Спустя мгновение вошел Хулиан, держа в руках только что выпеченный хлеб, термос с кофе и свежий сыр. Мы позавтракали на балконе. Хулиан говорил без остановки, но старался избегать моего взгляда. В утреннем свете он казался преждевременно состарившимся ребенком. Он был свежевыбрит и надел свой единственный, как я предположила, приличный костюм кремового цвета, изрядно поношенный, но элегантный. Я слушала его рассказы о тайнах Нотр-Дам, о баркасе-призраке, плавающем по Сене по ночам в поисках душ отчаявшихся любовников, которые свели счеты с жизнью, бросившись в ледяную воду, и еще тысячу загадочных историй, которые он выдумывал на ходу, ради того чтобы не дать мне возможность о чем-нибудь его спросить. Я молча смотрела на него и согласно кивала, пытаясь разглядеть в нем человека, написавшего все эти книги, которые я столько раз перечитывала, что знала почти наизусть. Я искала в сидевшем передо мной Хулиане того мальчика, о котором так часто рассказывал мне Микель Молинер.
   – Как долго ты пробудешь в Париже? – спросил он. Мои дела с «Галлимаром» должны были занять, как я предполагала, два или три дня. Первая встреча была назначена на тот же вечер. Я сказала ему, что решила задержаться на пару дней, чтобы посмотреть город, прежде чем вернусь в Барселону.
   – Париж потребует от тебя больше двух дней, – сказал Хулиан. – И ему нет никакого дела до твоих доводов или оправданий.
   – У меня не будет больше времени, Хулиан. Сеньор Кабестань, конечно, щедрый хозяин, но всякой щедрости есть предел.
   – Кабестань – пират, но даже он знает, что Париж невозможно посмотреть ни за два дня, ни за два месяца, ни даже за два года.
   – Я не могу остаться на два года в Париже, Хулиан. Он долго смотрел на меня, не говоря ни слова, а потом улыбнулся:
   – Почему? Разве тебя кто-то ждет?
   Дела с «Галлимаром» и визиты вежливости к различным издателям, с которыми у Кабестаня были договоренности, заняли, как я и предполагала, три дня. Хулиан приставил ко мне проводника и защитника, паренька по имени Эрве. Ему едва исполнилось тринадцать, но он знал город как свои пять пальцев. Эрве сопровождал меня от двери к двери, советовал, в каких кафе можно перекусить, каких улиц избегать, какие места посмотреть. Он часами ждал меня у дверей издательств, не переставая улыбаться и категорически отказываясь от чаевых. Эрве говорил на ломаном испанском, с забавной примесью итальянского и португальского:
   – Синьоре Каракш мне уже очень чедро заплаттил джа мои ушлуги.
   Как я поняла, Эрве был сиротой, сыном одной из девиц заведения Ирен Марсо. Жил он там же, на верхнем этаже. Хулиан научил его читать, писать и играть на пианино. По воскресеньям они вместе ходили в театр или на концерт. Эрве боготворил Хулиана и, казалось, был готов на все что угодно ради него, он был готов сопровождать меня на край света, если это будет необходимо. На третий день нашего знакомства он спросил меня, не невеста ли я синьоре Каракса. Я ответила, что я всего лишь знакомая, которая приехала навестить его. Эрве был сильно разочарован.
   Хулиан почти никогда не спал по ночам. Он сидел за письменным столом, держа Курца на коленях, и перечитывал написанное или просто смотрел на силуэты башен собора вдалеке. Однажды ночью мне тоже не спалось из-за дождя, барабанившего по крыше. Я встала и вышла в гостиную. Мы взглянули друг на друга, ничего не говоря, и Хулиан предложил мне сигарету. Мы долго молча курили, любуясь дождем. Когда дождь перестал, я спросила его, что означает П.
   – Пенелопа, – ответил он.
   Я попросила рассказать мне о ней, и об этих тринадцати годах, которые он провел в изгнании. Приглушенным голосом в сумерках Хулиан поведал мне, что Пенелопа была единственной женщиной, которую он любил.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Поделиться ссылкой на выделенное