Карлос Сафон.

Тень ветра

(страница 29 из 40)

скачать книгу бесплатно



   Весь день от Фермина не было никаких известий. Отец настоял на том, чтобы мы открыли лавку как обычно и показывали всем своим видом, что все в порядке и мы ни в чем не замешаны. Полиция поставила одного агента напротив выхода, второй наблюдал за площадью Святой Анны, стоя, как изваяние, у портала церкви. Мы смотрели, как они дрожат от холода под проливным дождем, который начался на заре, попрятав руки в карманы, изо рта у них шел пар. Соседи не раз проходили мимо, косясь на витрину, но ни один покупатель не осмелился зайти. Я сказал:
   – Уже, наверное, пошли слухи.
   Отец молча кивнул. За все утро он не сказал мне ни слова и изъяснялся жестами. Газета, открытая на странице со статьей об убийстве Нурии Монфорт, лежала на прилавке, и каждые двадцать минут он с непроницаемым видом ее перечитывал. Все это время в наглухо закрытом пространстве его души копился и зрел гнев.
   – Сколько ни перечитывай, правдой это не станет, – произнес я.
   Отец поднял голову и сурово посмотрел на меня:
   – Ты знал эту женщину? Нурию Монфорт?
   – Раза два говорил с ней.
   Лицо Нурии Монфорт встало перед глазами, и меня затошнило от собственной неискренности. Я продолжал ощущать ее запах, касание ее губ, видеть ее аккуратный стол, ее грустный и мудрый взгляд. «Раза два».
   – О чем ты с ней говорил? Что между вами общего?
   – Она была знакома с Хулианом Караксом, я спрашивал, что она о нем помнит. Вот и все. Ее отец – Исаак, хранитель Кладбища Забытых Книг, он дал мне ее адрес.
   – Фермин ее знал?
   – Нет.
   – Уверен?
   – Как ты можешь сомневаться в нем и верить этим бредням? Фермин о ней знал только то, что я рассказывал.
   – Поэтому следил за ней?
   – Да.
   – По твоей просьбе?
   Я не ответил. Отец вздохнул.
   – Папа, ты не понимаешь…
   – Разумеется. Ни тебя, ни Фермина, ни…
   – Папа, насколько мы знаем Фермина, это совершенно невозможно.
   – А знаем ли мы его? Получается, что даже его настоящее имя нам неизвестно.
   – Ты ошибаешься на его счет.
   – Нет, Даниель. Это ты ошибаешься, и во многом! Кто позволял тебе вмешиваться в жизнь других людей?!
   – Я имею право говорить с кем хочу.
   – Наверняка ты считаешь, что имеешь право не думать о последствиях.
   – Ты хочешь сказать, что я виноват в смерти этой женщины?
   – У этой женщины, как ты ее называешь, были имя и фамилия, и ты ее знал.
   – Об этом мне напоминать не нужно, – сказал я со слезами на глазах.
   Отец смотрел на меня, грустно качая головой.
   – Боже мой, подумать страшно, как там бедный Исаак! – пробормотал он, обращаясь сам к себе.
   – Я не виноват в ее смерти! – еле слышно проговорил я, надеясь, что, если буду повторять это достаточно часто, сам в это поверю.
   Отец ушел в подсобку, сказав:
   – Ты сам должен понимать, Даниель, за что ты в ответе, а за что нет! Иногда я уже не знаю, кто ты таков.
   Я схватил плащ и выскочил на улицу, под дождь, туда, где никто меня не знал и никто не мог заглянуть мне в душу.
   Под ледяным ливнем я шел, сам не зная куда.
Перед моими опущенными глазами стоял образ бездыханной Нурии Монфорт на холодном мраморном столе, с телом, исколотым ножом. Город растворялся в дожде, на перекрестке улицы Фонтанелла я даже не посмотрел на светофор. Почувствовав тугой удар воздуха, я развернулся и увидел стену из металла и света, которая неслась на меня с огромной скоростью. В последний момент какой-то прохожий рванул меня назад и буквально вытащил из-под автобуса. Перед глазами у меня, едва ли не в сантиметре от моего лица, пронесся сверкающий бок чудовища; верная смерть, разминувшаяся со мной на долю секунды. Когда я осознал, что произошло, прохожий, который спас мне жизнь, уже удалялся по переходу: серый силуэт в плаще. Я не мог ни двигаться, ни даже дышать, а мой спаситель остановился на другой стороне улицы и смотрел на меня сквозь пелену дождя. Это был все тот же третий полицейский, Паласиос. Поток машин скрыл его от меня, а когда дорога очистилась, агент Паласиос уже исчез.
   Не в силах больше ждать, я пришел к дому Беа. Мне необходимо было вспомнить то хорошее, что было в моей жизни, то, что исходило от нее. Бегом преодолев все пролеты лестницы и задохнувшись, я остановился перед дверью Агиларов. Трижды сильно ударив дверным молотком, я собрался с духом, откинул волосы со лба и вдруг осознал, что промок до костей. Но дело сделано. Если откроет сеньор Агилар с намерением переломать мне ноги или расквасить физиономию – что ж, чем раньше, тем лучше. Я ударил еще раз и наконец услышал за дверью шаги. Кто-то подозрительно глянул на меня через глазок.
   – Кто там?
   Это был голос Сесилии, одной из горничных Агиларов.
   – Даниель Семпере, Сесилия.
   Глазок закрылся, и послышался звук открывающихся замков и засовов на входной двери, которая, наконец, распахнулась, и на пороге возникла Сесилия, в чепчике и форменном платье, с подсвечником в руках. Судя по ее напуганному виду, я выглядел так, что краше в гроб кладут.
   – Добрый вечер, Сесилия. Беа дома?
   Она непонимающе на меня уставилась, потому что, согласно правилам, принятым в этом доме, мой приход ассоциировался у нее исключительно с Томасом, старым другом и школьным товарищем, да и то это давно уже стало нечастым событием.
   – Сеньориты Беатрис нет…
   – Она вышла?
   Сесилия, воплощение ужаса, навеки пришитое к фартуку, кивнула.
   – Ты знаешь, когда она вернется? Горничная пожала плечами.
   – Часа два назад она с господами ушла к врачу.
   – К врачу? Она больна?
   – Не знаю, сеньор.
   – К какому врачу?
   – Я не знаю, сеньор.
   Я решил не мучить более служанку, ведь отсутствие родителей Беа открывало для меня другие пути.
   – А Томас, он дома?
   – Да, сеньор. Проходите, я ему доложу.
   Я прошел в прихожую и стал ждать. Раньше я бы сразу направился в комнату друга, но так давно уже не был в этом доме, что вдруг почувствовал себя совсем чужим. Сесилия ушла по коридору в ауре света, оставив меня в темноте. Мне послышался далекий голос Томаса, затем приближающиеся шаги. Извинение за непредвиденный визит уже вертелось на губах, но в прихожей вновь появилась служанка. Взгляд Сесилии был расстроенным, и моя фальшивая улыбка увяла.
   – Сеньор Томас говорит, что очень занят и не может принять вас.
   – Ты сказала, что это я? Даниель Семпере?
   – Да, сеньор. Он передал, чтобы вы уходили. Внутри у меня все похолодело так, что перехватило дыхание.
   – Сожалею, сеньор, – сказала Сесилия.
   Я кивнул, не зная, что говорить. Этот дом тоже был для меня почти родным. Служанка открыла дверь:
   – Хотите, я дам вам зонтик?
   – Нет, Сесилия, спасибо.
   – Мне жаль, сеньор Даниель, – повторила служанка.
   Я слабо улыбнулся:
   – Ничего, Сесилия.
   Дверь захлопнулась. Оставшись в темноте, я постоял несколько секунд и бросился вниз по лестнице. Безжалостный ливень все усиливался. Дойдя до угла улицы, я все же обернулся на миг и нашел глазами окна Агиларов. Мой бывший друг Томас стоял у окна своей комнаты, не двигаясь, и смотрел на меня. Я помахал ему рукой, он не ответил и тут же отошел от окна. Минут пять я ждал, вдруг он появится снова, но безрезультатно. От дождя у меня заслезились глаза. Так, в слезах, я и ушел прочь.


   По дороге назад, в книжную лавку, я перешел дорогу возле кинотеатра «Капитоль», где двое художников, съежившись на козлах, удрученно наблюдали, как еще не законченная афиша на глазах расплывалась в потоках дождя. Очередной полицейский живым воплощением стойкости застыл на своем посту напротив лавки. Проходя мимо часовой мастерской дона Федерико Флавиа, я заметил, что часовщик вышел на порог посмотреть на ливень. На лице дона Федерико все еще виднелись ссадины – следы пребывания в полицейском участке. Он был одет в безупречный костюм серой шерсти и в руке держал сигарету, которую, однако, даже не потрудился зажечь. Я махнул ему рукой, и он улыбнулся мне в ответ:
   – Что ты имеешь против зонтов, Даниель?
   – Разве есть что-нибудь прекраснее дождя, дон Федерико?
   – Есть – воспаление легких. Давай-ка, заходи, я уже починил.
   Я уставился на него в недоумении. Дон Федерико пристально смотрел на меня все с той же улыбкой. Молча приняв его предложение, я прошел вслед за ним в его лавку чудес. Как только мы очутились внутри, он протянул мне маленький сверток в оберточной бумаге.
   – Иди уже, а то этот болван, который следит за книжной лавкой, глаз с нас не спускал.
   Я украдкой заглянул в сверток. Там была какая-то книжечка в кожаном переплете. Молитвенник. Тот самый молитвенник, что держал в руках Фермин, когда я в последний раз его видел. Дон Федерико, подталкивая меня к выходу, многозначительно кивнул, сделав мне знак молчать. Оказавшись на улице, он вновь приветливо заулыбался, как и мгновение до этого, и нарочито громко сказал:
   – И помни: когда будешь заводить, не заводи до упора, не то пружина опять соскочит, понял?
   – Не волнуйтесь, дон Федерико, большое спасибо. Подходя к дому, я почувствовал, как от волнения в животе у меня что-то сжалось, и это ощущение становилось все сильнее с каждым шагом, по мере того как я приближался к агенту в штатском. Поравнявшись с ним, я в знак приветствия махнул ему рукой, в которой держал сверток дона Федерико. Агент взглянул на него с вялым любопытством. Я зашел в лавку. Отец по-прежнему стоял за прилавком, как будто с тех пор, как я ушел, так и не двинулся с места. Он огорченно посмотрел на меня:
   – Послушай, Даниель, то, о чем мы говорили…
   – Не волнуйся, папа, ты был прав.
   – Да ты весь дрожишь…
   Я слабо кивнул, и он бросился за термосом. Воспользовавшись моментом, я закрылся в маленькой уборной в подсобке, чтобы осмотреть молитвенник. Из него выскользнула записка от Фермина и закружилась в воздухе, как бабочка. Я подхватил ее на лету. Послание было составлено на полупрозрачном листке папиросной бумаги и таким мелким почерком, что мне пришлось поднять его к свету, чтобы разобрать написанное:

   Даниель, друг мой, не верьте ни одному слову из того, что пишут в газетах по поводу убийства Нурии Монфорт. Все это чистая ложь, как обычно. Со мной все в порядке, я здоров и нахожусь в надежном месте. Не пытайтесь найти меня или передать мне весточку. Это послание уничтожьте сразу, как прочтете. Глотать его не стоит, достаточно сжечь или порвать на клочки. Я свяжусь с вами, воспользовавшись как собственной изобретательностью, так и услугами сочувствующих нам третьих лиц. Прошу Вас передать содержание этой записки моей возлюбленной, иносказательно и со всей осторожностью. Сами ничего не предпринимайте. Ваш друг, третий в команде, Ф. Р. де Т.

   Я начал было перечитывать записку, но тут кто-то постучал в дверь уборной.
   – Можно? – спросил незнакомый голос.
   У меня едва не выскочило сердце. Не зная, что еще предпринять, я скатал записку в шарик и сунул его в рот. Дернув за цепочку, под шум сливающейся воды я быстро проглотил комок. У него был привкус воска и леденцов «Сугус». Открыв дверь, я натолкнулся на змеиную улыбку агента полиции, которого несколькими мгновениями ранее видел на посту у дверей книжной лавки.
   – Вы уж меня простите. Не пойму, может, это из-за того, что весь день слушаю шум дождя, но я едва не обмочился, если не сказать хуже…
   – Только этого не хватало, – пробормотал я, пропуская его. – Уборная в вашем распоряжении.
   – Благодарствую.
   Агент, который в свете электрической лампочки показался мне похожим на хорька, оглядел меня с головы до ног. Взгляд, скользнув по трубе канализации, вопрошающе замер, наткнувшись на молитвенник у меня в руках.
   – Я, видите ли, если чего-нибудь не почитаю, никак не могу управиться.
   – Со мной то же самое. А потом еще будут говорить, что испанцы перестали читать! Не одолжите?
   – Вот здесь, на бачке, последний лауреат Премии критики [98 - Премия критики учреждена в 1956 году. Она ежегодно присуждается Испанской ассоциацией литературных критиков за лучшее поэтическое и лучшее прозаическое произведение, опубликованное в Испании за прошедший год. В настоящее время отдельные премии присуждаются за произведения на каждом из четырех официальных языков Испании (кастильский, галисийский, баскский и каталонский). Во времена Франко все языки, кроме кастильского, были под запретом.], – оборвал я его на полуслове. – Проверенное средство.
   Я вышел, стараясь сохранить достоинство, и присоединился к отцу, который уже приготовил мне чашку кофе с молоком.
   – А этому что было нужно? – спросил я.
   – Он уверил меня, что вот-вот наложит в штаны. Что мне оставалось делать?
   – Не пускать – сразу бы согрелся. Отец нахмурился.
   – Если ты не против, я пойду наверх.
   – Разумеется. И переоденься в сухое, а не то подхватишь воспаление легких.
   В нашей квартире было холодно и тихо. Я вошел в свою комнату и осторожно выглянул в окно. Второй агент все еще был внизу, у дверей церкви Святой Анны. Скинув промокшую одежду, я нырнул в теплую пижаму и халат, принадлежавший когда-то моему деду. Вытянувшись на кровати и даже не потрудившись зажечь лампу, я погрузился в сумерки, слушая звуки дождя, барабанившего по стеклам. Я закрыл глаза и попытался собрать воедино образ и запах Беа и свои ощущения от нее. Накануне ночью я не спал ни минуты, и вскоре усталость без труда поборола меня. Во сне я видел, как смерть, закутанная в облако тумана, верхом мчалась по небу над Барселоной, а ее призрачный шлейф нависал над башнями и крышами, и с него на черных нитях ниспадали маленькие белые гробы, осыпанные черными цветами, на лепестках которых кровью проступало имя Нурии Монфорт.
   Я проснулся, едва серый рассвет забрезжил за запотевшими окнами. Тепло одевшись и натянув высокие ботинки, я украдкой пробрался в коридор, чуть ли не на ощупь пересек квартиру и выскользнул за дверь. Вдали, на Лас-Рамблас, уже светились витрины газетных киосков. Подойдя к тому, что стоял на углу улицы Тальерс, я купил утреннюю газету, пахнувшую свежей типографской краской. Быстро пролистал несколько страниц, пока не натолкнулся на раздел некрологов. Имя Нурии Монфорт уже покоилось здесь, словно погребенное под отпечатанным крестом, и я вдруг почувствовал, как буквы запрыгали у меня перед глазами. Сунув сложенную пополам газету под мышку, я быстро пошел прочь. Похороны были назначены на четыре часа дня, на кладбище Монтжуик. Сделав большой крюк, я вернулся домой. Отец все еще спал, и я поднялся к себе. Сев за письменный стол, я достал из футляра «майнстерштюковскую» ручку, взял чистый лист бумаги и уже приготовился было отдаться во власть пера, но – в моей руке ему не о чем было возвестить. Тщетно пытался я собрать воедино слова, которые мог посвятить Нурии Монфорт. Помимо собственного бессилия написать или почувствовать что-либо, я ощущал необъяснимый ужас от сознания того, что ее больше нет, что она умерла, как цветок, вырванный с корнем. Я знал, что однажды, спустя месяцы или годы, она вернется ко мне, знал, что всегда буду вспоминать о ней как о чем-то незнакомом, странном, как это бывает с образами, которые тебе не принадлежат, хранить и не знать, достоин ли я этих воспоминаний. Ты уходишь во тьму, подумал я. Уходишь так же, как жила.


   Около трех часов дня я сел в автобус на бульваре Колумба, чтобы добраться до кладбища Монтжуик. За окнами проплывал лес мачт и флагов, реявших над гаванью в порту. Полупустой автобус обогнул холм Монтжуик и направился по дороге, ведущей к восточным воротам кладбища. В конце маршрута я остался в автобусе один.
   – Во сколько последний рейс? – спросил я водителя, выходя на конечной остановке.
   – В половине пятого.
   Водитель высадил меня у самых ворот. Туман окутывал кипарисовую аллею. Отсюда, с подножия холма, смутно вырисовывался бесконечный город мертвых, поднимавшийся по склонам до самой его вершины. Бульвары могил, проспекты надгробий и переулки мавзолеев, башни, увенчанные скорбящими ангелами, и леса гробниц. Этот город мертвых был некрополем дворцов, усыпальницей величественных мавзолеев, на страже которых стояли армии замшелых каменных статуй, утопавших в жидкой грязи. Я глубоко вздохнул и углубился в этот лабиринт. Могила моей матери находилась в сотне метров от главной аллеи, с обеих сторон обрамленной каменными свидетельствами смерти и скорби. На каждом шагу ощущались холод, пустота и угнетающая энергия этого места, безмолвный ужас забытых лиц, запечатленных на старых портретах в окружении свечей и мертвых цветов. Вдали я разглядел огни газовых фонарей, зажженных вокруг свежевырытой могилы. На фоне пепельно-серого неба четко выделялись силуэты полудюжины человек. Я ускорил шаг и остановился там, откуда слышался голос священника.
   Гроб, сбитый из неструганных сосновых досок, покоился в грязи. Возле него стояли, опираясь на лопаты, двое могильщиков. Я сосчитал присутствующих. Старый Исаак, хранитель Кладбища Забытых Книг, не пришел на похороны собственной дочери. Я узнал соседку из квартиры напротив, которая всхлипывала, мелко тряся головой, в то время как какой-то жалкого вида мужчина утешал ее, гладя по спине. Должно быть, муж, решил я. Рядом с ними стояла с букетом цветов женщина лет сорока, одетая в серое. Она молча плакала, сжав губы и стараясь отвести взгляд от могильной ямы. Прежде я никогда ее не видел. В стороне от всех, закутавшись в темный плащ и держа в руке шляпу, стоял полицейский, который накануне спас мне жизнь. Паласиос. Он поднял глаза и несколько секунд пристально смотрел на меня, не моргая. Скорбную тишину нарушали лишь слова священника, глухие, лишенные смысла. Я смотрел на гроб, забрызганный липкой грязью, представил ее лежащей там, внутри, и даже не заметил, что плачу, пока незнакомка не подошла ко мне и не протянула цветок из своего букета. Когда все уже начали расходиться, я все еще стоял у края могилы. По знаку священника могильщики принялись за работу при свете газовых фонарей. Спрятав цветок в карман пальто, я молча пошел прочь, так и не найдя в себе сил вслух произнести слова, что жили в моей душе.
   Смеркалось, когда я добрался до выхода и понял, что, скорее всего, уже опоздал на последний автобус. Настроившись на длительную пешую прогулку вдоль кладбищенской стены, я зашагал по дороге, ведущей в Барселону. В двадцати метрах от ворот был припаркован черный автомобиль с зажженными фарами. За рулем сидел какой-то мужчина и курил. Поравнявшись с ним, я увидел, что это был Паласиос, который тут же открыл дверцу и знаком пригласил меня сесть.
   – Садись, я подброшу тебя до дома. В это время здесь нет ни автобусов, ни такси.
   Я секунду поколебался:
   – Предпочитаю прогуляться.
   – Не говори глупости. Садись.
   Он говорил тоном человека, привыкшего командовать и не сомневающегося, что ему тут же подчинятся.
   – Пожалуйста, – добавил он.
   Я сел в машину, и полицейский завел мотор.
   – Энрике Паласиос, – представился он, протягивая мне руку.
   Я не ответил на его рукопожатие.
   – Высадите меня на бульваре Колумба, дальше я сам доберусь.
   Автомобиль рывком тронулся с места. Мы выехали на шоссе и довольно долго молчали.
   – Я хочу, чтобы ты знал: мне очень жаль сеньору Монфорт.
   Эти слова в его устах прозвучали для меня как непристойность.
   – Я вам очень признателен за то, что вы тогда спасли мне жизнь, но должен сказать, что мне глубоко наплевать на ваши сожаления, сеньор Энрике Паласиос.
   – Я не такой, как ты думаешь, Даниель. Мне бы очень хотелось помочь тебе.
   – Если вы рассчитываете, что я скажу, где Фермин, то можете высадить меня прямо сейчас.
   – Меня абсолютно не интересует, где твой друг. Я сейчас не на службе.
   – Ты мне не доверяешь, и я тебя не виню. Но по крайне мере выслушай меня. Все зашло слишком далеко. Эта женщина не должна была погибнуть. Прошу тебя, не лезь в это дело и навсегда забудь о существовании того человека, Каракса.
   – Вы говорите так, будто я могу что-то изменить. Я всего лишь зритель. А представление разыгрываете вы и ваш шеф.
   – Я сыт по горло похоронами, Даниель. И не имею ни малейшего желания присутствовать на твоих тоже.
   – Тем лучше, вас никто и не приглашает.
   – Я говорю серьезно.
   – Я тоже. Будьте любезны остановиться, я выйду.
   – Через пару минут мы будем на бульваре Колумба.
   – Это не имеет значения. От вашей машины несет смертью, так же как и от вас. Дайте мне выйти.
   Паласиос сбавил ход и притормозил у обочины. Я вышел из машины и захлопнул дверцу, стараясь избежать его взгляда. Я ожидал, что он тут же уедет, но полицейский не торопился трогать с места и даже опустил стекло. Мне показалось, что я прочел на его лице искренность, даже боль, но все же я не мог поверить своим глазам.
   – Нурия Монфорт умерла у меня на руках, Даниель, – сказал он. – Мне кажется, ее последние слова предназначались тебе.
   – Что она сказала? – от холода у меня перехватило Дыхание. – Она упомянула мое имя?
   – Она бредила, но, думаю, она имела в виду тебя. В последний момент она сказала, что есть тюрьмы пострашнее слов. Потом, перед самой смертью, она попросила передать тебе, чтобы ты ее отпустил. Я ошарашенно взглянул на него:
   – Кого отпустил?
   – Какую-то Пенелопу. Я решил, что это, должно быть, твоя невеста.
   Паласиос наклонил голову, и автомобиль исчез в темноте. Я стоял, ошеломленный, глядя, как огни машины растворяются в сине-алых сумерках. Спустя мгновение я уже брел по направлению к бульвару Колумба, твердя про себя последние слова Нурии Монфорт и не находя в них смысла. Дойдя до площади Порталь де ла Пас, я остановился посмотреть на волнорезы возле причала для прогулочных катеров. Я присел на ступеньки, ведущие к мутной воде, в том самом месте, где одной изжитой много лет назад ночью впервые увидел Лаина Кубера, человека без лица.
   – Есть тюрьмы пострашнее слов, – прошептал я.
   Я внезапно понял, что слова Нурии Монфорт предназначались не мне. Не я должен был отпустить Пенелопу. В своей последней просьбе она обращалась не ко мне, незнакомцу, а к человеку, которого она тайно любила пятнадцать лет, – Хулиану Караксу.


   Я добрался до площади Сан Фелипе Нери, когда совсем стемнело. Скамья, на которой мне впервые встретилась Нурия Монфорт, все так же стояла там, под фонарем, вся покрытая, словно татуировками, именами влюбленных, бранными словами и обещаниями, вырезанными перочинным ножом. Я поднял взгляд туда, где на третьем этаже была квартира Нурии, и вдруг заметил в окне подрагивающие медно-красные отблески. Это горела свеча.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Поделиться ссылкой на выделенное