Карлос Сафон.

Тень ветра

(страница 28 из 40)

скачать книгу бесплатно

   – Я понимаю, что вы солгали мне, чтобы защитить человека, который убил того, кого вы называли вашим другом, и много лет покрывали преступника. А ведь речь идет о человеке, который всю свою жизнь посвятил уничтожению всех следов, оставшихся от Хулиана Каракса, который сжигает его книги. Я понимаю, что вы солгали мне насчет вашего мужа, которого нет ни в тюрьме, ни, судя по всему, в этом доме. Вот это я понимаю.
   Нурия Монфорт медленно покачала головой:
   – Уходи, Даниель. Уходи из этого дома и не возвращайся. Ты сделал достаточно.
   Я пошел к двери, а она осталась в гостиной. На полпути я оглянулся: Нурия Монфорт сидела на полу, прислонившись к стене, от былой изысканности образа не осталось и следа.

   Глядя себе под ноги, я пересек площадь Сан Фелипе Нери, мучаясь от боли, которой поделилась со мной та женщина, от той скорби, чьим невольным орудием я стал. «Ты не представляешь, что ты наделал, Даниель». Мне хотелось бежать. У перехода напротив церкви я заметил краем глаза, как тощий носатый священник, стоявший на ступеньках с требником и четками, украдкой меня благословил.


   В магазин я опоздал на сорок пять минут. При виде меня отец осуждающе нахмурился и поглядел на часы.
   – Ты представляешь себе, который час? Знаешь же, что мне нужно ехать в Сан Кугат к клиенту, и бросаешь меня здесь одного.
   – А Фермин? Его еще нет?
   Отец торопливо покачал головой, он всегда спешил, когда был в плохом настроении.
   – Кстати, тебе письмо. Там, у кассы.
   – Папа, прости меня, но…
   Он жестом дал понять, чтобы я оставил извинения при себе, взял плащ и шляпу и ушел не попрощавшись. Злиться он перестанет еще по пути на вокзал, насколько я его знаю. Удивляло отсутствие Фермина. Я его видел в маскарадном костюме священника на площади Сан Фелипе Нери, он ждал Нурию Монфорт, чтобы проследить, в какое таинственное место та направится. Моя вера в успех этой стратегии рассыпалась в прах, наверняка Фермин проследит за ней до аптеки или булочной. Отличный план. Я подошел к кассе, поглядеть, о каком письме говорил отец. На конверте, белом и прямоугольном, как могильная плита, вместо распятия была надпись, лишившая меня последних следов присутствия духа, которое еще оставалось у меня, чтобы кое-как скоротать день до вечера.

   Военный комиссариат Барселоны.
   Призывной пункт

   – Алилуйя, – прошептал я.
   Я знал, что там, внутри, даже не открывая, но все же распечатал, чтобы окончательно добить самого себя. Письмо было лаконичным, два абзаца эпистолярной прозы военного образца, по стилю нечто среднее между пламенным воззванием и опереточной арией. Меня извещали, что я, Даниель Семпере Мартин, в двухмесячный срок буду иметь честь приступить к исполнению самого святого долга любого испанского мужчины: служить Родине и носить форму национальной армии, призванной вести священную войну в защиту последнего духовного оплота Западной цивилизации.
Я надеялся, что Фермин сумеет найти во всем этом хоть что-то забавное и заставит нас улыбнуться над гениальной поэмой о «падении жидомасонского заговора» [96 - При жизни Франко считалось, что жидомасонский заговор – это заговор иностранных держав, призванный погубить величайшую державу, оплот христианской цивилизации, каковой, по мнению официльной пропаганды, являлась Испания.].
   Два месяца. Восемь недель. Шестьдесят дней. Я даже мог прикинуть время в секундах и получить число в километр длиной. Мне оставалось пять миллионов сто восемьдесят четыре тысячи секунд свободы. Может, дон Федерико, по словам отца, способный собрать «Фольксваген», сделает мне часы с дисковыми тормозами? Может, хоть кто-нибудь объяснит мне, как поступить, чтобы не потерять Беа навсегда? Зазвенел колокольчик на двери, и я подумал, что вернулся Фермин, осознавший наконец, что наши игры в детективов не тянут даже на захудалый анекдот.
   – О, наследник на страже фамильного замка, как и должно быть, вот только с кислой физиономией. Взбодритесь, молодой человек, а то вы с вашей улыбочкой похожи на картинку с рекламы моющих средств, – сказал Густаво Барсело, облаченный в пальто из верблюжьей шерсти и потрясавший ненужной ему тростью, как папским жезлом. – Даниель, отец дома?
   – Сожалею, дон Густаво. Он поехал к клиенту и вернется примерно через…
   – Прекрасно. Я не к нему пришел, и то, что я тебе скажу – не для его ушей.
   Он подмигнул мне, стягивая перчатки и настороженно оглядывая лавку.
   – А наш Фермин? Он где?
   – Пропал без вести на поле брани.
   – Предполагаю, работая над делом Каракса?
   – Душой и телом. В последний раз, когда я его видел, он носил сутану и благословлял всех направо и налево.
   – Ого… Это я виноват, что подбил вас на эту авантюру. И кто тянул меня за язык?!
   – Вы обеспокоены, что-то случилось?
   – Не совсем. Ну, в какой-то степени, да…
   – Что вы хотели мне сказать, дон Густаво?
   Букинист мягко улыбнулся. Его обычные заносчивость и высокомерие исчезли, сменившись опасливой осторожностью и ясно читавшейся озабоченностью.
   – Сегодня утром я познакомился с доном Мануэлем Гутьерресом Фонсека, пятидесяти девяти лет от роду, холостым, работником муниципального морга Барселоны с 1924 года. Тридцать лет службы на пороге тьмы, как сам он говорит. Дон Мануэль – кабальеро старой закалки, вежливый, приятный и любезный. Вот уже пятнадцать лет снимает комнату на улице Сениса, делит ее с дюжиной попугайчиков, умеющих подражать похоронному маршу. У него абонемент на галерку в Лисео, он любит Верди и Доницетти. Он сказал мне, что в его работе главное – следовать инструкции. В инструкции предусмотрено все, даже такие случаи, когда никто не знает, что делать. Однажды, пятнадцать лет назад, дон Мануэль открыл принесенный полицейскими брезентовый мешок и обнаружил голову своего лучшего друга детства. Остальные части тела лежали в другой сумке. Дон Мануэль сдержал слезы и последовал инструкции.
   – Хотите кофе, дон Густаво? Вы сильно побледнели.
   – Пожалуй.
   Я приготовил ему чашку, положил восемь кусочков сахара, и он выпил одним глотком.
   – Лучше?
   – Начинаю оживать. Так я веду к тому, что дон Мануэль дежурил в тот день, когда тело Хулиана Каракса привезли в морг на вскрытие, в сентябре 1936 года. Конечно, дон Мануэль не помнил имени, но архивы и двадцать дуро в счет его пенсионных накоплений заметно освежили его память. Ты слушаешь? Я зачарованно кивнул.
   – Дон Мануэль помнит тот день в подробностях, потому что это был тот редкий случай, когда пришлось отступить от инструкции. По сведениям полиции, труп обнаружили в одном из переулков Раваля перед рассветом. Тело прибыло в морг в середине утра. При нем были только книга и паспорт, в котором указывалось, что предъявитель сего – Хулиан Фортунь Каракс, уроженец Барселоны, 1900 года рождения. В паспорте стоял таможенный штамп Ла Хункеры, из которого следовало, что Хулиан Каракс приехал в страну месяц назад. Причиной смерти, видимо, являлось пулевое ранение. Дон Мануэль не врач, но со временем приходит опыт. На его взгляд, выстрел в область сердца был произведен в упор. По паспортным данным нашли сеньора Фортуня, отца Каракса, которого в тот же вечер привели в морг на опознание.
   – До сих пор все совпадает с рассказом Нурии Монфорт.
   Барсело кивнул:
   – Совершенно верно. Но Нурия Монфорт умолчала о следующем. Дон Мануэль заподозрил, что полиция не особенно заинтересована в раскрытии дела, и взял инициативу в свои руки. При погибшем нашли книгу с его собственным именем на обложке, и дон Мануэль тем же вечером, в ожидании сеньора Фортуня, позвонил в издательство и сообщил о случившемся.
   – Нурия Монфорт сказала, что работник морга позвонил туда три дня спустя, когда тело уже похоронили в общей могиле.
   – Дон Мануэль утверждает, что звонил в тот же день, когда тело привезли в морг. Ему ответила сеньорита и поблагодарила за звонок. Дон Мануэль вспомнил, что его немного шокировала реакция сеньориты, он сказал: «Она как будто уже знала».
   – А сеньор Фортунь? Это правда, что он отказался опознать сына?
   – Это меня больше всего озадачивало. Когда стемнело, в сопровождении нескольких полицейских явился маленький трясущийся человечек. Это и был сеньор Фортунь. Дон Мануэль говорит, что единственное, к чему нельзя привыкнуть, это к таким моментам, когда родственники приходят опознавать своих погибших. По словам дона Мануэля, такого и врагу не пожелаешь. Хуже всего, когда умерший молод и опознавать приходится родителям, молодой жене или мужу. Дон Мануэль хорошо запомнил сеньора Фортуня, он едва держался на ногах, полицейские подхватили его под руки, он плакал, как ребенок, и причитал: «Что они сделали с моим сыном? Что они сделали с моим сыном?»
   – Он видел тело?
   – Дон Мануэль хотел было просить агентов пропустить эту процедуру, единственный раз в своей жизни усомнившись в непогрешимости инструкции. Труп был в плохом состоянии и, похоже, пролежал где-то более суток до прибытия в морг, а не с рассвета, как утверждала полиция, и Мануэль боялся, что при виде тела старичок вообще рассыплется. Сеньор Фортунь твердил, не умолкая, что это невозможно, что Хулиан не может быть мертв… Тогда Дон Мануэль снял простыню с тела, и агенты официально спросили его, принадлежит ли оно его сыну Хулиану.
   – И?
   – Сеньор Фортунь молча смотрел с минуту на труп, потом отвернулся и ушел.
   – Ушел?
   – Буквально убежал.
   – А полицейские? Они его не задержали? Разве не положено было опознать тело?
   Барсело криво усмехнулся:
   – Теоретически. Но Дон Мануэль помнит, что в зале был кое-кто еще, третий полицейский, который неслышно вошел позже остальных, пока готовили сеньора Фортуня, и молча следил за сценой, стоя у стены с сигаретой в зубах. Когда Дон Мануэль сказал ему, что согласно инструкции курить здесь нельзя, один из агентов приказал ему замолчать. После ухода сеньора Фортуня третий полицейский подошел к столу, глянул на труп и плюнул ему в лицо. Потом забрал паспорт, отдал приказ отправить тело в Кан Тунис [97 - Район Барселоны, расположенный вплотную к кладбищу Монтжуик.] и утром похоронить в общей могиле.
   – Не вижу смысла.
   – Дон Мануэль тоже. Это не соответствовало инструкции. «Мы же не знаем, кто этот человек», – сказал он. Полицейские ничего не ответили. Тогда Дон Мануэль в гневе заявил: «Или на самом деле вам прекрасно известно, кто он такой? Нужно быть слепым, чтобы не понять, что он мертв по крайней мере сутки». Дон Мануэль знал свои обязанности назубок, и уж кем-кем, а дураком не был. Услышав его протесты, третий полицейский подошел к нему, уставился прямо в глаза и спросил, не желает ли он отправиться в последний путь за компанию с покойным. Дон Мануэль похолодел от ужаса: у того человека были глаза сумасшедшего, и сомневаться в серьезности его намерений не приходилось. Дон Мануэль пролепетал, что всего лишь стремится следовать инструкции, где ясно сказано, что человека нельзя хоронить, пока не известно, кто он. «Кем я скажу, тем он и будет», – ответил полицейский. Затем взял регистрационный бланк и подписал его, закрывая дело. Эту подпись дон Мануэль не забудет никогда, потому что во время войны и после нее тоже, видел ее на десятках регистрационных бланков и свидетельств о смерти, тела с этими документами брались неизвестно откуда и не поддавались опознанию…
   – Инспектор Франсиско Хавьер Фумеро…
   – Гордость и опора Главного полицейского управления. Даниель, ты знаешь, что это значит?
   – Что мы с самого начала тыкались в пустоту, как слепые котята.
   Барсело взял шляпу, трость и направился к выходу, тихо ответив:
   – Нет, тычки, пожалуй, на нас посыплются только сейчас.


   Вечер я провел, разглядывая злосчастное письмо о пополнении мною рядов наших славных вооруженных сил и ожидая новостей от Фермина, который все еще был неизвестно где, хотя лавку я закрыл полчаса назад. На звонок в пансион на улице Хоакина Коста ответила донья Энкарна, она была слегка навеселе и сказала, что Фермина не видела с самого утра.
   – Если он не явится через полчаса, ужин будет есть в холодном виде, у меня не «Ритц». Надеюсь, ничего такого не случилось?
   – He волнуйтесь, донья Энкарна, мы дали ему важное поручение, так что он, наверное, задержится. Кстати, если он придет до того, как вы ляжете спать, будьте добры, скажите ему, чтобы мне перезвонил. Я – Даниель Семпере, сосед вашей приятельницы Мерседитас.
   – Хорошо, но имейте в виду, в половине девятого я уже в постели.
   Затем я позвонил Барсело, Фермин вполне мог быть там, опустошая кладовые Бернарды или тиская ее по углам. Я даже не подумал, что ответить может Клара.
   – Даниель, вот так сюрприз!
   «Что верно, то верно», – подумал я и с велеречивостью, достойной профессора дона Анаклето изложил цель моего звонка, стараясь при этом показать, что дело это интересует меня лишь постольку-поскольку.
   – Нет, Фермина здесь весь день не было. И Бернарда все время со мной, я бы знала. Знаешь, мы с ней о тебе говорили.
   – Скучная тема для разговора.
   – Бернарда говорит, что ты очень хорош собой, совсем взрослый.
   – Принимаю витамины. Долгое молчание.
   – Даниель, может, когда-нибудь мы снова станем друзьями? Сколько лет должно пройти, чтобы ты меня простил?
   – Мы и так друзья, Клара, и мне нечего тебе прощать. Ты же знаешь.
   – Дядя говорит, что ты все еще пытаешься разузнать что-нибудь о Хулиане Караксе. Заходи как-нибудь перекусить, расскажешь новости. Мне тоже есть что тебе рассказать.
   – На днях непременно.
   – Я выхожу замуж, Даниель.
   Я смотрел на трубку с ощущением, что то ли ноги проваливаются в пол, то ли мой позвоночник резко укоротился на десяток сантиметров.
   – Даниель, ты слышишь?
   – Да.
   – Ты удивлен?
   Я с огромным трудом сглотнул вязкую, как цемент, слюну:
   – Нет. Удивительно, что ты не вышла замуж уже давно, претендентов-то у тебя, я думаю, хватало. И кто этот счастливчик?
   – Его зовут Хакобо, ты его не знаешь. Он– друг дяди Густаво, один из руководителей «Банка Испании». Мы познакомились на оперном концерте, который организовал дядя, Хакобо поклонник оперного искусства. Он старше меня, но мы хорошие друзья, а ведь это самое главное, правда?
   У меня на языке вертелась колкость, но язык я прикусил. И ощутил, как рот наполняется ядом.
   – Конечно… Ну ладно, поздравляю.
   – Ты никогда меня не простишь, Даниель! Я всегда буду для тебя Кларой Барсело, предательницей.
   – Ты для меня всегда будешь Кларой Барсело, и точка. Ты прекрасно знаешь.
   Еще одна пауза, из тех, после которых появляется седина.
   – А ты, Даниель? Фермин говорит, что у тебя девушка, и очень красивая.
   – Клара, у меня клиент, я должен идти. Перезвоню на неделе, и договоримся о встрече. Еще раз поздравляю.
   Со вздохом я повесил трубку.
   Отец вернулся от клиента весьма подавленный и молчаливый. Я накрывал на стол, он готовил ужин, не интересуясь даже Фермином и делами в лавке. Весь ужин мы глядели в тарелки, делая вид, будто слушаем неумолчно голосившее радио. Отец почти не ел, только перемешивал ложкой безвкусный водянистый суп, словно искал на дне золото. Я сказал:
   – Ты бы съел хоть ложку.
   Отец пожал плечами. Радиоголоса продолжали молоть чепуху, и он встал, чтобы его выключить. Спросил, наконец:
   – Что там в письме из военкомата?
   – Меня призывают через два месяца. Его взгляд состарился лет на десять.
   – Барсело сказал, что позаботится, чтобы после учебки меня перевели в барселонский гарнизон, я даже смогу приходить домой на ночь.
   Отец слабо кивнул. Мне тяжело было смотреть на него, и я встал убрать со стола. Отец остался сидеть с отсутствующим видом, уперевшись локтями в стол и опустив подбородок на переплетенные пальцы рук.
   Собираясь мыть тарелки, я вдруг услышал шаги на лестнице, четкие, быстрые, тяжелые, словно забивающие гвозди и даже выстукивающие зловещий код. Я поднял глаза на отца. Шаги замерли на нашей площадке. Отец встал, встревоженный, и тут раздались удары в дверь, и кто-то крикнул громовым, разъяренным голосом, который мне был смутно знаком:
   – Полиция! Открывайте!
   Тысячи игл впились мне в сердце. Дверь задрожала от новой серии ударов. Отец подошел и посмотрел в глазок.
   – Что вам нужно в такой час?
   – Откройте или мы вышибем дверь, сеньор Семпере! Повторять не буду.
   Я узнал голос Фумеро и похолодел. Под испытующим взглядом отца мне пришлось кивнуть, и он, подавив вздох, открыл. Фумеро и два его постоянных спутника в серых плащах, похожие на марионеток, стояли на пороге в желтоватом свете с лестницы.
   – Где?! – крикнул Фумеро и кинулся в гостиную, отшвырнув отца с дороги.
   Тот попытался его задержать, но один из агентов заломил ему руку за спину и толкнул к стене, действуя с холодной, привычной сноровкой. Это был тот, что следил за нами, тот, что держал меня, пока Фумеро избивал Фермина у приюта Святой Лусии, тот, что шпионил за мной два дня назад. Он посмотрел на меня пустыми, невыразительными глазами. С самым спокойным видом, какой только мог изобразить, я шагнул Фумеро навстречу. У инспектора глаза были налиты кровью, через всю левую щеку тянулась свежая едва подсохшая царапина.
   – Где?!
   – Что где?
   Фумеро опустил голову, встряхнулся, пробормотал что-то про себя. Когда он поднял лицо, оно оказалось искажено звериным оскалом, и в руке был зажат револьвер. Сверля меня взглядом, Фумеро ударил рукояткой по вазе с увядшими цветами: та распалась на кучу осколков, по скатерти потекла вода. Я невольно вздрогнул. Отец, которого крепко держали, что-то неразборчиво кричал в прихожей, но я не мог разобрать слов, ибо в состоянии был воспринять лишь холод револьверного дула, вдавленного мне в щеку, и еще запах пороха.
   – Не морочь мне голову, ублюдок, иначе папаше придется соскребать с пола твои мозги! Ясно?!
   Дрожа, я кивнул. Фумеро с силой вдавил дуло мне в скулу, и я почувствовал, как рвется кожа, но не осмелился даже моргнуть.
   – Последний раз спрашиваю, где он?!
   Я видел собственное отражение в черных зрачках инспектора, сужавшихся по мере того, как напрягался палец на курке.
   – Здесь его нет. Я с полудня его не видел. Это правда.
   Фумеро не двигался с полминуты, не отводя оружия от моего лица и облизывая губы.
   – Лерма! – приказал он. – Глянь!
   Один из агентов пошел осматривать квартиру, а из рук третьего безуспешно пытался вырваться отец.
   – Если ты мне соврал и мы его найдем в доме, клянусь, я сломаю твоему отцу обе ноги! – прошептал Фумеро.
   – Отец ничего не знает, оставьте его в покое.
   – Это ты не знаешь, во что ввязался. Но как только я найду твоего друга, игра закончится. Ни судов, ни больниц, ни хрена. На этот раз я лично выведу его в расход и получу при этом массу удовольствия, поверь! Торопиться не буду. Можешь так и передать ему при встрече. Я его из-под земли достану. А следующий – ты.
   Агент Лерма вошел в столовую и отрицательно качнул головой. Фумеро убрал револьвер и произнес:
   – Жаль.
   – В чем его обвиняют? Почему вы его ищете? Фумеро повернулся ко мне спиной и подошел к агентам. По его знаку они отпустили отца, который выдавил:
   – Вы еще об этом пожалеете!
   Глаза Фумеро остановились на нем, и отец инстинктивно сделал шаг назад. Я испугался, что это только начало и визит Фумеро затянется, но он вдруг встряхнул головой, тихо засмеялся и, ничего не добавив, вышел. Лерма последовал за ним, а третий полицейский, мой постоянный шпик, задержался на миг на пороге, глядя на меня так, будто хотел что-то сказать.
   – Паласиос! – заорал Фумеро, его голос эхом прокатился по лестнице.
   Паласиос опустил глаза и исчез за дверью. Я вышел на площадку. Из приоткрытых соседских дверей во тьму вырывались клинья желтого света и выглядывали испуганные лица. Три темных силуэта терялись в нижних пролетах лестницы, и гром шагов удалялся, будто рокот ядовитого моря, оставлявший след страха и черноты.
   В полночь мы снова услышали стук в дверь, но на этот раз другой, слабый, еле слышный. Отец, промывавший мне перекисью водорода рану на щеке, напряженно замер. Мы переглянулись. Стук повторился.
   На мгновение я подумал, что это Фермин, спрятавшийся в темном углу на лестнице.
   – Кто там? – спросил отец.
   – Дон Анаклето, сеньор Семпере.
   Отец перевел дыхание, и мы впустили профессора. Никогда прежде я не видел его таким бледным.
   – Дон Анаклето, что с вами? Вам плохо? – спросил отец провожая его в гостиную.
   У профессора в руках была свернутая газета, и он просто протянул ее нам, с выражением ужаса на лице. Бумага была еще теплой, типографская краска – свежей.
   – Это завтрашний выпуск, – прошептал дон Анаклето. – Шестая страница.
   Я сразу заметил под заголовком два фото: на одном был Фермин, более плотный, с более густыми волосами, моложе лет на пятнадцать-двадцать. А на другом – лицо женщины с закрытыми глазами и мраморной кожей. Мне понадобилось время, чтобы узнать ее, ведь мы виделись всегда в полумраке.

   НИЩИЙ УБИВАЕТ ЖЕНЩИНУ СРЕДЬ БЕЛА ДНЯ
   Агентство новостей / Барселона
   Полиция разыскивает нищего, который вчера вечером убил ударами ножа Нурию Монфорт Масдедеу, тридцати семи лет, жительницу Барселоны.
   Преступление произошло днем, в районе Сан-Хервасио, где без всякого видимого повода она подверглась нападению со стороны нищего, который, по сведениям Главного полицейского управления, следил за ней по неустановленным причинам.
   Убийца, Антонио Хосе Гутиеррес Алькайете, пятидесяти одного года, уроженец Билья Инмунда, провинция Касерес, является известным рецидивистом с серьезными психическими расстройствами. Ему удалось бежать из тюрьмы Модело шесть лет назад, и он до сих пор скрывается от властей под разными именами. В момент совершения преступления он был одет в сутану. Он вооружен и, по словам полицейских, очень опасен. Пока неизвестно, был ли мотив и имелась ли какая-то связь между убийцей и его жертвой, но источники в Главном полицейском управлении допускают такую вероятность. Жертва получила шесть ранений холодным оружием в область живота, груди и шеи. Нападение имело место вблизи школы, и свидетели из числа учеников известили учителей, которые, в свою очередь, вызвали полицию и «скорую». Из полицейского рйпорта известно, что раны жертвы оказались смертельными. Женщина скончалась по пути в клиническую больницу Барселоны в 18.15.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Поделиться ссылкой на выделенное