Карлос Сафон.

Тень ветра

(страница 25 из 40)

скачать книгу бесплатно

   – Голос у тебя изменился, – сказала она. – А ты сам тоже изменился, Даниель?
   – Я такой же глупец, как раньше, если тебя это интересует.
   «Но вдобавок к тому еще и трус», – добавил я про себя. С той же бепомощной улыбкой, от которой даже в полумраке становилось больно, она, как десять лет тому назад, в Атенее, протянула руку, и я сразу все понял. Я поднес ее руку к своему мокрому лицу и почувствовал, как ее пальцы вновь знакомятся со мной, пока губы рисовали в тишине слова:
   – Я никогда не хотела причинить тебе боль, Даниель. Прости меня.
   Я взял ее руку и поцеловал ее в темноте.
   – Это ты меня прости.
   Наметившаяся было мелодрама рассыпалась в прах, едва в дверях появилась Бернарда. Хоть она и была пьяна, но заметила, что я без одежды, весь мокрый, в темной комнате подношу к губам руку Клары.
   – Господи боже мой, сеньорито Даниель, как вам не стыдно! Иисус и святые угодники! Есть же люди, которых собственный горький опыт не учит!
   Бернарда в растерянности отпрянула от меня, и мне оставалось надеяться только на то, что, когда действие коньячных паров схлынет, увиденное покажется Бернарде сном. Клара отступила на несколько шагов и протянула мне стопку одежды, которую принесла под мышкой.
   – Надень, это дядин костюм, времен его молодости. Дядя говорит, что ты здорово вырос, и теперь он тебе подойдет. Одевайся, я ухожу. Мне не следовало входить без стука.
   Я взял одежду: белье, теплое и приятно пахнущее, розовую хлопчатобумажную рубашку, носки, жилет, брюки и пиджак. Зеркало отразило типичного коммивояжера, только что без его неизменного оружия – улыбки.
   На кухне я застал доктора Солдевила, который на секунду выглянул, чтобы рассказать собравшимся о самочувствии Фермина.
   – Худшее позади, – объявил он. – Нет поводов для беспокойства. На вид все всегда серьезней, чем на деле. У вашего друга сломана левая рука и пара ребер, выбито три зуба, множество синяков, порезов и ушибов, но, к счастью, ни внутреннего кровотечения, ни сотрясения мозга. Он носил под одеждой свернутые газеты, для тепла и, как сам выразился, для придания силуэту мужественности, и они смягчили удары. Недавно наш пациент ненадолго пришел в сознание и просил вам передать, что чувствует себя как двадцатилетний и не отказался бы от бутерброда с кровяной колбасой и чесночным соусом, шоколадки и лимонных карамелек «Сугус». В принципе я не возражаю, но для начала все же лучше сок, йогурт и немного вареного риса. Кроме того, в доказательство своего прекрасного состояния и присутствия духа, пациент передает вам, что, когда сестра Ампарито накладывала ему шов на бедро, у него была прямо-таки юношеская эрекция.
   – Он такой мужественный, – извиняющимся тоном прошептала Бернарда, а я спросил:
   – Когда нам можно к нему?
   – Лучше не сейчас, наверное, к утру.
Ему нужно отдохнуть, а завтра я хотел бы отвезти его в больницу, сделать на всякий случай энцефалограмму. Но вообще-то я уверен, что сеньор Ромеро де Торрес будет как новенький через несколько дней. Судя по шрамам и отметинам на его теле, он бывал и в худших переделках и все-таки благополучно их пережил. Если вам нужна копия заключения для заявления в полицию…
   – Нет, не нужна, – прервал я.
   – Молодой человек, я вас предупреждаю, что все это очень серьезно, и полицию надо известить непременно.
   Барсело настороженно посмотрел на меня. Я глянул на него в ответ, он кивнул и обратился к доктору:
   – Всему свое время, доктор, не волнуйтесь. Сейчас важно, чтобы с ним все было в порядке. А заявление я подам сам, завтра, прямо с утра. Даже у властей должно быть право на чуточку ночного сна и покоя.
   Доктору явно не нравилось мое желание обойтись без полиции, но когда Барсело взял на себя ответственность, он пожал плечами и вернулся к больному. Как только он ушел, Барсело подал мне знак, чтобы я следовал за ним в кабинет. Бернарда, немного успокоенная бренди, все еще испуганно вздыхала.
   – Бернарда, займитесь чем-нибудь. Сделайте, скажем, кофе, и покрепче.
   – Да, сеньор. Сейчас.
   Вслед за Барсело я зашел в его комнату, где высились колонны книг и бумаг. Где-то неподалеку дребезжало пианино. Клара играла неуверенно, не попадала в ритм; уроки маэстро Нери явно не пошли впрок, по крайней мере в том, что касалось музыки. Барсело предложил мне сесть и стал набивать трубку.
   – Я позвонил твоему отцу и сказал, что с Фермином случилась небольшая неприятность и ты привез его сюда.
   – Он поверил?
   – Не думаю.
   – Угу.
   Он вдруг зажег трубку и откинулся назад в кресле, наслаждаясь своим мефистофельским видом. Где-то в дальних комнатах Клара мучала Дебюсси. Барсело поднял глаза к потолку. Я спросил:
   – Что сталось с учителем музыки?
   – Я его уволил. Злоупотребление служебным положением.
   – Угу.
   – А тебя-то случайно не избили за компанию? Говоришь как-то односложно, в детстве был разговорчивее.
   Дверь кабинета открылась, вошла Бернарда с подносом, на котором дымились две чашки и стояла сахарница. Ее пошатывало, и я прикинул, насколько велика вероятность, что меня окатят обжигающим кофе.
   – Разрешите. Не желаете ли добавить чуть-чуть бренди?
   – По-моему, бутылке «Лепанто» сегодня уже досталось. И вы тоже, Бернарда, идите спать. Мы с Даниелем не будем ложиться на случай, если что-то понадобится. Раз уж Фермин в вашей комнате, можете лечь в моей спальне.
   – Ой, сеньор, ни в коем случае!
   – Это приказ, и не спорьте. Чтобы через пять минут вы уже спали.
   – Но, сеньор…
   – Бернарда, пусть это будет моим подарком к Рождеству.
   – Как прикажете, сеньор Барсело. Но я лягу поверх одеяла, не хватало еще…
   Барсело дождался ее ухода, кинул в кофе семь кусочков сахара, размешал и хитро улыбнулся сквозь дым голландского табака:
   – Как видишь, приходится держать весь дом в ежовых рукавицах.
   – Да уж, дон Густаво, вы просто чудовище.
   – А ты – мастер ввязываться в неприятные истории. Теперь, когда нас никто не слышит, скажи, наконец, почему ты считаешь, что не следует ставить в известность полицию?
   – Потому что они уже знают.
   – Ты хочешь сказать… Я кивнул.
   – Во что же вы влипли, если не секрет? Я молча вздохнул.
   – Могу чем-нибудь помочь?
   Я поднял взгляд: Барсело улыбался без ехидства, похоже, он на минуту расстался со своей личиной ироничного всезнайки.
   – А не связано ли все это с той книгой Каракса, которую ты мне не продал, хотя следовало бы?
   Я удивленно вскинулся, и он тут же предложил:
   – Я мог бы помочь. Я обладаю тем, чего у вас нет: деньгами и здравым смыслом.
   – Увольте, дон Густаво, я и так впутал в это дело столько людей.
   – Одним больше, одним меньше, какая разница. Давай начистоту. Представь, что ты на исповеди.
   – Я не исповедовался уже много лет.
   – Оно и видно.


   Густаво Барсело слушал внимательно, с мудрым видом эскулапа или папского нунция, положив подбородок на сцепленные пальцы и поставив локти на стол. Он смотрел на меня не мигая и иногда кивал так, словно замечал в моем рассказе какие-то погрешности или одному ему ведомые детали, которые позволяли составить собственное мнение на основе тех фактов, что я выкладывал. Каждый раз, когда я останавливался, букинист испытующе поднимал брови и шевелил правой рукой, побуждая меня поскорее распутать клубок моей истории, которая, казалось, его изрядно забавляла. Иногда он поднимал палец или возводил глаза к потолку, словно отмечая неувязки в повествовании. Часто на его губах появлялась сардоническая улыбка, которую я относил на счет наивности или полного идиотизма моих умозаключений.
   – Знаете, если вам все кажется такой ерундой, я лучше помолчу.
   – Напротив. Глупцы говорят, трусы молчат, мудрецы слушают.
   – Кто это сказал? Сенека?
   – Нет. Сеньор Браулио Реколонс, хозяин мясной лавки на улице Авиньон, у него талант ко всему, что касается колбасы и метких максим. Продолжай, прошу тебя. Ты говорил о той острой на язык девушке…
   – Беа. Но это мое личное дело и не имеет никакого отношения ко всему остальному.
   Барсело тихо рассмеялся. Я собирался возобновить рассказ, но тут в дверях появился, тяжело дыша, доктор Солдевила, очень усталый.
   – Простите. Я, пожалуй, пойду. Пациент чувствует себя хорошо и, если так можно выразиться, полон энергии. Этот господин еще нас всех переживет. Он утверждает, что болеутоляющее его страшно взбодрило, и отказывается лежать в постели, при этом настаивает на разговоре с сеньором Даниелем о чем-то, чем отказался поделиться со мной, поскольку, по его словам, клятве Гиппократа, или Врунократа, как он выразился, не доверяет.
   – Мы сейчас же идем к нему. И простите бедного Фермина, его грубые слова, без сомнения, – последствия травмы.
   – Возможно, но я не исключаю, что он просто бессовестный тип. Постоянно щиплет медсестру за задницу и декламирует стишки о ее прекрасных полных бедрах.
   Мы проводили доктора и медсестру до дверей, горячо поблагодарили их за помощь, а войдя в спальню, обнаружили, что Бернарда ослушалась-таки приказа Барсело и уснула рядом с Фермином: тревога, бренди и усталость взяли свое. Фермин, весь в повязках, примочках и гипсе, нежно приобняв, гладил ее волосы. Все его лицо было сплошным ужасным на вид кровоподтеком, на котором был заметен только огромный нос, глаза побитого мышонка и уши-локаторы. Беззубая улыбка разбитых губ выражала триумф, и он встретил нас победным жестом: поднял руку и растопырил два пальца.
   – Как вы, Фермин? – спросил я.
   – Двадцать лет долой, – тихо, чтобы не разбудить Бернарду, ответил он.
   – Не притворяйтесь, Фермин, я же вижу, как вас отделали. Просто кошмар. Вы уверены, что все нормально? Голова не кружится? Никаких голосов не слышите?
   – Раз уж вы об этом, то иногда я вроде бы слышу какой-то неблагозвучный и неритмичный шум, как будто макака пытается играть на пианино.
   Барсело нахмурился: было слышно, как Клара все еще стучала по клавишам.
   – Не волнуйтесь, Даниель, со мной бывало и похуже. Этот Фумеро даже свое клеймо не может поставить как надо.
   – Так, значит, новое лицо у вас от самого инспектора Фумеро, – сказал Барсело. – Вы вращаетесь в высших сферах!
   – До этой части рассказа я еще не дошел, – ответил я.
   Фермин бросил на меня тревожный взгляд.
   – Успокойтесь, Фермин, Даниель вводит меня в курс ваших похождений, и я должен признать, что история интереснейшая. Да, Фермин, а как насчет того, чтобы и вам исповедаться? Имейте в виду, я два года проучился в семинарии.
   – А посмотреть на вас, так не меньше трех, дон Густаво.
   – О времена, о нравы! Никто нынче греха не боится. Вы первый раз в моем доме – и уже в постели со служанкой.
   – Посмотрите только на нее. Ах, бедняжка, вылитый ангел! Мои намерения чисты, дон Густаво.
   – Ваши намерения – дело ваше и Бернарды, она уже не маленькая. Ну ладно. В какие авгиевы конюшни вы вляпались?
   – Даниель, что вы успели рассказать?
   – Мы дошли до второго акта: появление femme fatale, – уточнил Барсело.
   – Нурии Монфорт? – спросил Фермин Барсело с наслаждением облизнулся:
   – Ах, там еще и не одна? Просто какое-то похищение из сераля [85 - «Похищение из сераля» – знаменитая опера Моцарта.].
   – В присутствии моей невесты попрошу говорить о таких вещах потише.
   – У вашей невесты в крови полбутылки бренди «Лепанто». Ее сейчас из пушек не разбудишь. Ну же, пусть Даниель расскажет остальное. Три головы лучше, чем две, особенно если третья – моя.
   Фермин, несмотря на повязки, попытался пожать плечами.
   – Я не возражаю, Даниель, решайте сами.
   Смирившись с тем, что дон Густаво Барсело оказался с нами в одной лодке, я довел рассказ до момента, когда Фумеро со своими людьми встретили нас на улице Монкада несколько часов назад. Когда я закончил, Барсело встал и принялся расхаживать по комнате, размышляя. Мы с Фермином осторожно наблюдали за ним, а Бернарда храпела, как бычок.
   – Девочка моя, – умиленно шепнул Фермин.
   – Тут много интересного, – сказал, наконец, букинист. – Ясно, что инспектор Фумеро завяз здесь по самые уши, вот только как и почему – не могу уловить. С другой стороны, эта женщина…
   – Нурия Монфорт.
   – Да, вот еще тема: Хулиан Каракс возвращается в Барселону, и его тут убивают через месяц, причем до этого никто его ни разу не встретил. Ясно, что та женщина врет, особенно насчет времени.
   – Я об этом и говорю с самого начала, – сказал Фермин. – Но ведь у нас тут горячая юность, которая ничего видеть не желает.
   – Кто бы говорил. Тоже мне, Святой Хуан де ла Крус [86 - Хуан де ла Крус, Иоанн Креста (в миру Хуан де Йепес-и-Альварес, 1542—1591) – испанский богослов, мистик, христианский писатель и поэт. Причислен католической церковью к лику святых.].
   – Стоп. Давайте успокоимся и обратимся к фактам. Кое-что в рассказе Даниеля кажется мне еще более странным, чем все остальное, и речь здесь не о чем-то эдаком, а об обычной и с виду банальной детали.
   – Просветите нас, дон Густаво.
   – Отец Каракса отказался опознавать тело Хулиана, сказав, что у него нет сына. Это очень странно, даже противоестественно. Ни один отец в мире так не скажет. Неважно, что между ними было при жизни, перед лицом смерти всякий становится сентиментальным. Стоя у гроба, мы видим только хорошее и то, что хотим видеть.
   – Какие слова, дон Густаво, – вставил Фермин. – Можно, я возьму их на вооружение?
   – Из всякого правила есть исключения, – возразил я. – Насколько нам известно, сеньор Фортунь был человеком весьма странным.
   – Все, что мы о нем знаем, это сплетни из третьих рук, – сказал Барсело. – Когда все в один голос называют кого-то чудовищем, тут одно из двух: он либо святой, либо о нем не говорят и половины того, что есть на самом деле.
   – Признайтесь, вы почему-то сразу полюбили этого шляпника, видать, за скудоумие.
   – При всем уважении к профессии, когда репутация негодяя подтверждена только консьержкой, я неизбежно начинаю в ней сомневаться.
   – Если следовать вашим правилам, то вообще ничему нельзя доверять. У нас вся информация из третьих рук, и даже из четвертых. И не только от консьержек.
   – Не верь тому, кто верит всем, – заявил Барсело.
   – Нынче вечером вы явно в ударе, дон Густаво, – похвалил Фермин. – Перлы так и сыплются. Мне бы ваш ясный ум.
   – Тут бесспорно только одно: вам нужна моя помощь в том, что касается организаци и, возможно, финансов. Конечно, если вы собираетесь покончить с этим делом до того, как инспектор Фумеро поселит вас в камере-люкс в Сан-Себас. Фермин, так вы со мной?
   – Я – как Даниель. Велит он мне, так я в младенца Иисуса наряжусь.
   – Даниель, что скажешь?
   – Вы сами все сказали. Что предлагаете?
   – Мой план таков: пока Фермин отдыхает, тебе, Даниель, наверное, стоит навестить сеньору Нурию Монфорт и выложить перед ней все карты. Ты, мол, в курсе, что она лжет и что-то скрывает, а дальше будет видно из разговора.
   – И чего мы этим добьемся?
   – Посмотрим, как она отреагирует. Может, ничего и не скажет. Или снова соврет. Важно, так сказать, вонзить бандерилью в быка, правда, в нашем случае речь идет о телочке (надо же, какой убийственный образ!), и посмотреть, куда она нас выведет. Вот тогда вы и вмешаетесь, Фермин. Даниель повесит кошке на шею колокольчик [87 - Образ из известной басни Лопе де Вега (а до этого – Эзопа) о том, как мыши решили повесить коту на шею колокольчик, чтобы всегда знать заранее о его приближении, но только никак не могли решить, кто из них должен это сделать.], а вы понаблюдаете и, как только она проглотит наживку, последуете за ней по пятам.
   – Может, она никуда и не пойдет, – возразил я.
   – Вот Фома неверующий! Пойдет. Рано или поздно – пойдет. И что-то мне подсказывает, что в этом случае скорее рано, чем поздно. Я исхожу из особенностей женской психологии.
   – А вы тем временем чем займетесь, доктор Фрейд? – спросил я.
   – Это мое дело. Со временем узнаешь и скажешь спасибо.
   Я взглянул на Фермина в поисках поддержки, но тот уже спал, обняв Бернарду, и не слышал триумфальной речи Барсело. Голова его покоилась на ее плече, а с уголка губ тянулась слюнка, как у сладко спящего ребенка. Бернарда издавала глубокий гулкий храп.
   – Хоть бы с этим у нее все было хорошо, – прошептал Барсело.
   – Фермин – замечательный человек, – уверил я его.
   – Должно быть, так, ведь не внешностью же он ее покорил. Ладно, пойдем.
   Мы погасили свет и осторожно вышли, прикрыв за собой дверь и оставив голубков в объятиях Морфея. Мне показалось, что первые лучи солнца осветили окна галереи в конце коридора.
   – А если я скажу, что не стоит вам в это вмешиваться? – тихо произнес я. – И вообще лучше забыть обо всем, что вы слышали?
   Барсело улыбнулся:
   – Поздно, Даниель. Ты должен был продать мне эту книгу много лет назад, тогда еще не было поздно.
   Домой я пришел на заре, облаченный в нелепый чужой костюм, волоча с собой по влажным улицам, сияющим алым утренним светом, горечь бесконечной ночи. Отец спал в столовой, прямо в кресле, ноги его были укрыты пледом, а на коленях лежала открытой любимая книга – вольтеровский «Кандид». Раза два в год отец ее перечитывал, смеясь от всей души. В тишине я смотрел на него. Редкие волосы поседели, кожа на скулах истончилась и покрылась морщинами. Я смотрел на человека, которого всегда считал сильным, даже непобедимым, и видел другого – хрупкого, сломленного и не знающего об этом. Но, кажется, сломленных здесь было двое… Я укутал его одеялом, которое он давно грозился отдать бедным, и поцеловал в лоб, словно желая защитить от невидимых нитей, которые протянулись к нему из моих воспоминаний, словно желая отделить его от меня и нашей тесной квартирки. Словно этим поцелуем я хотел обмануть время, уговорить его не трогать нас, пройти мимо и проявить над нами свою власть как-нибудь в другой раз, в другой жизни.


   Все утро я провел в подсобке, упиваясь мечтами и мысленно призывая образ Беа. Я вновь и вновь видел в своих объятиях ее обнаженное тело, ощущал нежный аромат ее дыхания. Как это ни удивительно, я картографически ясно помнил все изгибы ее тела, блеск влажных губ и бархатную, почти прозрачную светлую дорожку волосков, спускающуюся по ее животу, которую мой друг Фермин в своих импровизированных лекциях по телесной стратегии называл «дорожкой в Херес» [88 - Намек на популярную песню, герой которой скачет быстрее ветра на своей славной кобылке по дорожке в Херес-де-ла-Фронтера.].
   В миллионный раз посмотрев на часы, я с ужасом понял, что еще много времени отделяет меня от того момента, когда я смогу, наконец, увидеть Беа и вновь прикоснуться к ней. Я пытался заняться счетами, накопившимися за месяц, но шорох бумаги напомнил мне звук, с которым белье соскользнуло с бедер доньи Беатрис Агилар, сестры лучшего друга моего детства.
   – Даниель, ты что-то сегодня рассеян. Ты чем-то обеспокоен? Думаешь о Фермине? – спросил отец.
   Я кивнул, сгорая от стыда. Мой друг всего несколько часов назад заплатил сломанными ребрами за мое спасение, а я думаю о застежке лифчика.
   – Стоит нечистого помянуть, как он и сам тут как тут.
   Я поднял глаза и увидел в дверях Фермина Ромеро де Торреса во плоти, одетого в лучший костюм, с дешевой сигарой, триумфальной улыбкой на губах и свежей гвоздикой в петлице.
   – Боже, что вы здесь делаете? Вы должны лежать в постели!
   – Я уже належался. Я – человек действия. Без меня вы тут ни одного жалкого катехизиса не продадите.
   Фермин не собирался следовать рекомендациям доктора, он горел желанием вновь встать в строй. Его желтоватая кожа была усеяна кровоподтеками, он ужасно хромал и двигался, как поломанная кукла.
   – Фермин, ради всего святого, немедленно в постель, – в ужасе произнес отец.
   – И не подумаю. По статистике, в постели народу умирает больше, чем в окопах.
   Все наши протесты были тщетны. В конце концов отец уступил, потому что, судя по глазам бедняги Фермина, его гораздо сильнее самой жуткой боли ужасала перспектива валяться в своей комнате в одиночку.
   – Ладно, но только попробуйте поднять хоть что-нибудь тяжелее карандаша.
   – Не то что карандаша, обещаю даже ни одного щекотливого вопроса не поднимать.
   Недолго думая, Фермин облачился в свой голубой рабочий халат, вооружился тряпкой и бутылочкой спирта и устроился за прилавком. Он взялся привести в порядок обложки и корешки пятнадцати потрепанных экземпляров довольно популярной книги «Треугольная шляпа: История жандармерии, рассказанная александрийским стихом» [89 - Название гениальной поэмы о жандармерии, видимо, чисто случайно совпало с названием замечательного романа Педро Антонио де Аларкона (1833—1891) «Треугольная шляпа».]. Их доставили только этим утром. Автора, молодого бакалавра Фульхенсио Капона, наперебой расхваливали критики всей страны. Не прекращая своего занятия, Фермин косился на меня и подмигивал, как классический хромой бес из сказки.
   – Даниель, у вас уши просто огнем пылают.
   – Это я, должно быть, наслушался ваших глупостей.
   – Или у вас играет кровь. Когда вы с ней встречаетесь?
   – Не ваше дело.
   – Ой, как грубо! Избегаете острого? Сосуды расширяет…
   – Идите к черту.
   Как обычно, день был скучный и тянулся медленно. Один покупатель, у которого все было серым, и плащ, и внешность, попросил что-нибудь из Соррильи [90 - Хосе Соррилья (1817—1893) – поэт и драматург, один из самых ярких представителей испанского романтизма.], думая, что речь идет о хронике похождений малолетней проститутки из Астурии в Мадриде времен австрийской династии. Отец не нашелся что ответить, но Фермин пришел на помощь:
   – Вы путаете, сеньор. Соррилья – драматург, а вас, может быть, заинтересует «Дон Жуан»? Там полно женских юбок, и главный герой путается с монашкой.
   – Беру.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Поделиться ссылкой на выделенное