Карлос Сафон.

Тень ветра

(страница 24 из 40)

скачать книгу бесплатно

   Труднее всего было убедить Пенелопу, что нельзя ничего рассказывать Хасинте. Правду знал только Микель. Поезд отправлялся в час дня, и к тому моменту, когда отсутствие Пенелопы было бы замечено, они должны были пересечь границу. В Париже они сразу устроятся в гостинице под выдуманными именами, как муж и жена, и пошлют Микелю Молинеру письмо для родных, в котором признаются в своих чувствах, скажут, что у них все в порядке, что они их любят, объявят о том, что намерены обвенчаться в церкви, и попросят о прощении и понимании. Микель Молинер положит письмо в другой конверт, на котором не будет парижского почтового штемпеля, и отправит его из какого-нибудь городка поблизости.
   – Когда? – спросила Пенелопа.
   – Через шесть дней, – ответил Хулиан. – В это воскресенье.
   Микель Молинер настаивал, что им нельзя встречаться до самого побега, чтобы никто ничего не заподозрил. Как только они обо всем условятся, они должны перестать видеться, пока не окажутся в поезде, мчащем их в Париж. Шесть дней не видеть ее, не прикасаться к ней – Хулиану это представлялось вечностью. Они запечатали свой пакт, свой секретный брачный договор крепким поцелуем.
   После этого Хулиан завел Пенелопу в комнату Хасинты на третьем этаже, где не бывал никто, кроме прислуги, и где, как казалось Хулиану, они ничем не рисковали. Молча, сгорая от желания, они сбросили одежду: даже не сбросили, а содрали ее с себя, оставляя на коже царапины. Они словно пытались выучить тела друг друга наизусть, утопив шесть дней предстоящей разлуки в поту и слюне. Хулиан вошел в нее яростно, рывками словно припечатывая ее тело в пол. Пенелопа принимала его с открытыми глазами, обхватив ногами его поясницу, жадно приоткрыв рот. В ее взгляде не было ничего от детской робости, а горячее тело требовало все новых ласк. После, все еще сжимая ее в объятиях, не в силах оторваться от белоснежной груди, Хулиан вспомнил, что пора прощаться. Но едва он успел приподняться, как дверь комнаты медленно отворилась, и на пороге возник женский силуэт. На секунду у Хулиана мелькнула надежда, что это Хасинта, но… Это была сеньора Алдайя. Она ошеломленно смотрела на любовников со смесью изумления и отвращения, потом выдавила:
   – Где Хасинта?
   Не дождавшись ответа, сеньора Алдайя повернулась и молча исчезла. Пенелопа корчилась на полу в беззвучных рыданиях, а Хулиан явственно ощущал, как рушится мир вокруг него.
   – Хулиан, уходи. Уходи, пока нет отца.
   – Но…
   – Уходи. Он кивнул:
   – Что бы ни случилось, я жду тебя в воскресенье в поезде.
   Пенелопе удалось даже растянуть губы в улыбке:
   – Я приду. Иди же, пожалуйста…
   Хулиан оставил ее в комнате Хасинты, все еще обнаженную, и выскользнул из дома по черной лестнице. Та ночь была самой холодной в его жизни.
   Зато следующие дни были сплошным кошмаром.
Хулиан не спал всю ночь, прислушиваясь, нет ли за дверью убийц, подосланных доном Рикардо. Никто, однако, не пришел, даже сон – и тот его игнорировал. Назавтра, в школе, он не заметил никаких изменений в поведении Хорхе Алдайя, а потом, снедаемый беспокойством, признался во всем Микелю Молинеру. Тот со своим всегдашним флегматичным спокойствием покачал головой:
   – Ты – безумец, Хулиан, впрочем, это не новость. Странно, что у Алдайя все тихо… Хотя, если подумать, и это можно объяснить. Если, как ты говоришь, вас застукала сеньора Алдайя, то, похоже, она и сама не знает, что ей делать. За всю жизнь я встречался с ней трижды, и понял следующее: у нее мозги двенадцатилетнего ребенка и хронический нарциссизм. Она неспособна видеть и понимать то, чего ей не хочется видеть и понимать, особенно в самой себе.
   – Оставь при себе свои диагнозы, Микель.
   – Я только хочу сказать, что она до сих пор может пребывать в неуверенности насчет того, что, как, когда и кому рассказать. Сперва она должна как следует взвесить все последствия для себя самой: возможный скандал, ярость мужа… Похоже, она все еще колеблется.
   – Думаешь, она может и промолчать?
   – День-два… Но такой секрет от мужа ей не сохранить. Как насчет побега, все в силе?
   – Еще бы.
   – Рад слышать. Теперь пути назад просто нет.
   Остаток недели тянулся, как медленная мучительная агония. Хулиан каждое утро шел в школу, а тревога шла за ним по пятам. Он притворялся, будто и в самом деле присутствует на уроках, но способен был только на то, чтобы переглядываться с Микелем, а тот волновался чуть ли не больше его самого. Хорхе Алдайя никаких новых тем в разговорах не затрагивал, был так же вежлив, как обычно. Хасинта больше не приходила за Хорхе, вместо нее это делал шофер дона Рикардо. Хулиан буквально умирал от тревоги, казалось, он был готов к самому худшему, лишь бы закончилось это ожидание. В четверг после уроков Хулиан было поверил, что судьба на его стороне. Сеньора Алдайя промолчала, то ли по глупости, то ли от стыда, то ли еще по какой-то причине. Неважно. Только бы тайна не раскрылась до воскресенья. В ту ночь он смог заснуть, впервые за все это время.
   В пятницу сутра отец Романонес ждал его у ограды.
   – Хулиан, я должен тебе кое-что сказать.
   – Я слушаю, отец.
   – Я знал, что этот день настанет, и мне приятно быть первым, от кого ты узнаешь новость.
   – Какую новость, отец?
   Отныне Хулиан Каракс уже не был учеником школы Святого Габриеля. Ему было строжайше запрещено находиться в аудиториях, в здании вообще и даже в саду. Все его личные вещи и учебники переходили в собственность школы.
   – Формально это называется «экстренное исключение», – заключил отец Романонес.
   – А причина?
   – Я мог бы назвать дюжину, но ты и сам угадаешь подходящую. Прощай, Каракс. Удачи. Она тебе сейчас нужнее всего.
   Метрах в тридцати, во дворе, несколько учеников стояли и наблюдали за ними. Некоторые смеялись и махали руками, словно прощаясь, другие смотрели удивленно и сочувственно. Только Микель Молинер грустно улыбнулся ему, и Хулиан по губам прочел: «До воскресенья».
   Вернувшись домой, на Ронда де Сан-Антонио, Хулиан заметил у входа в шляпный магазин «Мерседес-Бенц» дона Рикардо. Он замер за углом и вскоре увидел, как тот выходит и садится в машину. Хулиан спрятался в подъезде, пока тот не уехал в сторону Университетской площади, и только потом побежал к дому. Там его ждала мать, вся в слезах.
   – Что ты наделал, Хулиан? – прошептала она без гнева.
   – Мама, простите меня…
   Софи стиснула сына в объятиях. Она казалась похудевшей и постаревшей, словно все кругом воровали у нее силы и молодость. «А я – больше всех», – подумал Хулиан.
   – Слушай меня, Хулиан. Отец сговорился с доном Рикардо отправить тебя в армию через несколько дней. У Алдайя большие связи… Беги, Хулиан. Беги туда, где никто из них тебя не найдет…
   Хулиану показалось, что в ее глазах метнулась какая-то тень, будто пожиравшая ее изнутри.
   – Мама, тут что-то еще? Вы чего-то недоговариваете?
   У Софи дрожали губы:
   – Уезжай. Нам обоим нужно исчезнуть отсюда навсегда.
   Хулиан крепко ее обнял и прошептал на ухо:
   – Не волнуйтесь за меня, мама, не волнуйтесь. Всю субботу Хулиан просидел в своей комнате, обложившись книгами и альбомами. Шляпник спустился в магазин на заре и не вернулся до поздней ночи. «У него не хватает смелости сказать обо всем прямо», – подумал Хулиан. В ту ночь он со слезами прощался с этой темной и холодной комнатой, со своими мечтами, которым теперь сбыться не суждено. Когда наступило воскресное утро, Хулиан взял сумку с каким-то бельем и книгами, подошел к матери, спавшей в столовой среди скомканных одеял, поцеловал ее в лоб и ушел. Улицы еще утопали в синеватой туманной дымке, медные отблески сияли на плоских крышах зданий старого города. Хулиан шел медленно, прощаясь с каждым подъездом, с каждым углом, и спрашивал себя, действительно ли время сохранит только хорошее и заставит его забыть об одиночестве, которое всегда шагало рядом с ним по этим улицам.
   На Французском вокзале было пустынно, только рельсы изгибались блестящими зеркальными саблями, теряясь в тумане. Хулиан сел на скамейку под куполом здания и достал книгу, которая помогла ему на несколько часов затеряться в волшебстве слов, сменить имя и тело, стать кем-то другим. Он с готовностью погрузился в неясные сны и переживания героев, ведь ему не оставалось никакого иного убежища… Он знал, что Пенелопа не придет. Что он увезет только свои воспоминания о ней. В полдень Микель Молинер отдал ему билет и все деньги, которые смог собрать. Друзья молча обнялись, и Хулиан впервые увидел, как Микель плачет. Часы подгоняли их, отсчитывая последние минуты.
   – Время еще есть, – шептал Микель, вглядываясь в конец перрона.
   В пять минут второго прозвучало последнее приглашение для пассажиров, отправляющихся в Париж. Поезд уже тронулся, и Хулиан повернулся к другу. Микель Молинер смотрел на него с перрона, пряча руки в карманах.
   – Пиши, – сказал он.
   – Да, как только приеду.
   – Нет. Не мне. Пиши книги, а не письма. Пиши ради меня, ради Пенелопы.
   Хулиан кивнул и только сейчас ощутил, как же ему будет не хватать друга.
   – И не забывай о своих мечтах, – сказал Микель. – Кто знает, когда они тебе пригодятся.
   – Всегда, – прошептал Хулиан в ответ, но рев паровоза заглушил слова.

   – Пенелопа рассказала мне, что произошло в ту ночь, когда мать застала их в моей комнате. Наутро сеньора позвала меня и спросила, знаю ли что-то о Хулиане, а я ответила, что он хороший юноша, друг Хорхе… Она приказала мне следить за тем, чтобы Пенелопа не выходила из комнаты до ее разрешения. Дон Рикардо был в Мадриде по делам и вернулся только в пятницу, сеньора тут же рассказала ему обо всем. Я видела, как дон Рикардо вскочил и ударил ее так сильно, что она упала, потом заорал как сумасшедший, чтобы она повторила, а сеньора просто умирала от ужаса. Никогда он таким не был, никогда. В него словно вселились разом все демоны. Красный от гнева, он поднялся в комнату Пенелопы и вытащил ее из постели за волосы, я пыталась его удержать, но он меня отшвырнул. И в тот же вечер вызвал к Пенелопе семейного врача. Врач осмотрел ее, о чем-то долго говорил с сеньором, и Пенелопу заперли на ключ. Сеньора приказала мне собирать вещи.
   Мне не позволили ни поговорить с Пенелопой, ни попрощаться. Дон Рикардо пригрозил полицией, если я хоть раз заикнусь о случившемся, меня вышвырнули из дома в ту же ночь, после восемнадцати лет верной службы, и даже идти мне было некуда. Через два дня ко мне в пансион на улице Мунтанер пришел Микель Молинер и объяснил, что Хулиан в Париже. От меня он хотел узнать, что произошло с Пенелопой и почему ее не было на вокзале. Каждый день, неделями, я приходила к дому, чтобы увидеться с Пенелопой, но меня даже и в ворота-то не пускали. Я простаивала за углом дни напролет в надежде, что ее куда-нибудь выведут, но нет. Из дома она не выходила. Сеньор Алдайя вызвал полицию, и с помошью влиятельных друзей упрятал меня в сумасшедший дом в Орте. Сказал, что я – какая-то помешанная, которая неизвестно почему преследует его семью. Там я провела два года как зверь в клетке, а когда вышла на свободу, первым делом прибежала на проспект Тибидабо к Пенелопе.
   – Вам удалось увидеть ее? – спросил Фермин.
   – В доме никого не было. Он был пуст, закрыт и выставлен на продажу. Мне сказали, что Алдайя уехали в Аргентину, но все мои письма по их новому адресу возвращались невскрытыми…
   – Что стало с Пенелопой? Вам удалось узнать? Хасинта отрицательно покачала головой:
   – С тех пор я ее не видела.
   Старушка зарыдала, а Фермин обнял ее и стал укачивать. Тело Хасинты Коронадо высохло настолько, что она казалась девочкой, а он рядом с ней – гигантом. У меня в голове кипели тысячи вопросов, но Фермин жестом дал понять, что разговор окончен. Он оглядел еще раз грязную, холодную дыру, где доживала свой век Хасинта Коронадо.
   – Пойдемте, Даниель, нам пора. Ступайте, я за вами.
   Я пошел вперед, а оглянувшись, увидел, как Фермин встал на колени перед старушкой и поцеловал ее в лоб. Она ответила ему беззубой улыбкой.
   – Скажите-ка, Хасинта, ведь вам нравится «Сугус»?

   По дороге к выходу мы натолкнулись на настоящего агента похоронной конторы с двумя помощниками, похожими на обезьян. У них был сосновый гроб, веревка и стопка каких-то старых простыней. От процессии зловеще пахло формалином и дешевым одеколоном, на их полупрозрачных лицах застыли утомленные улыбки. Фермин молча указал им на келью с покойником и жестом благословил все трио, они в ответ кивнули и уважительно перекрестились.
   – Идите с миром, – пробормотал Фермин и потащил меня к выходу, а монашка с масляным светильником в руке проводила нас мрачным обвиняющим взглядом.
   Когда мы вышли за ограду, темная грязная улица Монкада показалась мне долиной славы и надежд. Шедший рядом Фермин облегченно глубоко вздохнул; похоже, не только я был рад оставить позади это жуткое место. История Хасинты встревожила нас гораздо больше, чем мы ожидали.
   – Послушайте, Даниель, а что, если мы раздобудем парочку ветчинных котлеток вон там, в «Шампаньет», и еще по стаканчику шипучего вина, чтобы убрать изо рта дурной привкус?
   – Я бы не отказался.
   – Вы сегодня не встречаетесь с вашей красоткой?
   – Завтра.
   – Ну вы и плут. Решили потомить ее ожиданием, а? Как быстро мы учимся жизни…
   Мы не успели пройти и десяти шагов к шумному бару, всего лишь миновали несколько домов вниз по улице, как вдруг три призрачных силуэта вышли из тени нам наперерез. Двое головорезов встали у нас за спиной так близко, что я мог чувствовать затылком их дыхание. Третий, поменьше остальных, но гораздо более зловещий, заступил нам дорогу. Он был все в том же в плаще, его масляная улыбка лучилась удовольствием.
   – Ага, кто это у нас тут? Да это мой старый знакомый, человек с тысячей лиц, – сказал инспектор Фумеро.
   Фермин вздрогнул так, что мне показалось, будто брякнули все его кости, от его красноречия остался только сдавленный стон. Двое мясников скорее всего были агентами криминальной полиции, они уже держали нас за волосы и правую руку, готовые вывернуть ее при первом признаке сопротивления.
   – Надо же, какая удивленная физиономия… Думал, я давно потерял твой след, правда? Возомнил, что такое дерьмо, как ты, может обвести меня вокруг пальца и сойти за порядочного гражданина? Ты, конечно, придурок, но не такой же. Я слышал, ты суешь вот этот огромный нос не в свое дело, это плохо… Что ты там затеял с монашками? Облагодетельствовал какую-нибудь из них? И почем они теперь берут?
   – Я свято чту неприкосновенность чужих задниц, особенно если речь идет об обете безбрачия. Если бы вы поступали так же, вы неплохо сэкономили бы на пенициллине, да и с пищеварением проблем стало бы меньше.
   Фумеро злобно хохотнул:
   – Вот-вот, я и говорю. Храбрец. Если бы все подонки были вроде тебя, моя работа смахивала бы на праздник. Скажи-ка, ты себя как сейчас называешь? Гари Купер? Расскажи-ка мне, какого черта ты делал в приюте Святой Лусии, и тогда, быть может, отделаешься всего лишь парой синяков. Давай-давай, выкладывай, зачем вы туда ходили?
   – Ну конечно, к твоей ядреной матери. Сегодня у меня неплохое настроение, раз уж я до сих пор не отвел тебя в участок и не попробовал на тебе паяльную лампу. Ладно, будь же хорошим мальчиком и расскажи своему другу инспектору Фумеро, какого дьявола вы там делали. Проклятие, пойди мне навстречу, и не придется перекраивать физиономию этому парнишке, чьего покровителя ты из себя корчишь.
   – Только дотроньтесь до него, и я клянусь…
   – Ух ты, как страшно, я прямо обделался. Фермин сглотнул и собрался с духом:
   – Уж не в те ли штанишки от матросского костюмчика, который вам справила матушка, знаменитая судомойка? Жаль, если так, ведь моделька вам шла просто сказочно.
   Инспектор Фумеро побледнел, взгляд стал невыразительным.
   – Что ты сказал, урод?
   – Что, похоже, вы унаследовали вкус и добропорядочные манеры от доньи Ивонны Сотосебальос, дамы из высшего общества…
   Фермин не отличался мощным сложением, и первый же удар опрокинул его на землю. Он скорчился от боли в луже, в которую приземлился, а Фумеро бил его ногами по почкам, в живот, по лицу. Я потерял счет пинкам после пятого. Фермин не шевелился, не мог защищаться, не мог даже дышать. Двое крепко державших меня полицейских неуверенно засмеялись.
   – Стой спокойно, не вздумай вмешиваться, – шепнул один из них, – Мне бы совсем не хотелось сломать тебе руку.
   Я тщетно задергался, пытаясь освободиться, и случайно увидел лицо этого агента. Я тут же его узнал: это был тот самый человек в плаще с газетой из бара на площади Саррья, который потом оказался с нами в автобусе и смеялся над шутками Фермина.
   – Знаешь, больше всего меня бесят те, кто копается в дерьме и в прошлом! – кричал Фумеро, кружа над Фермином. – Что было, то было, понимаешь? Тебе говорю и твоему идиоту-приятелю. А ты, малыш, смотри и учись, ты следующий.
   Я смотрел, как инспектор Фумеро избивает Фермина под покосившимся фонарем, и даже рта открыть не мог. Помню ужасный, глухой звук от безжалостных ударов, сыпавшихся на тело моего друга. Я до сих пор ощущаю боль от них… А в тот момент я просто трусливо обмяк в руках полицейских, дрожа и плача от страха.
   Когда Фумеро надоело молотить неподвижное тело, он распахнул плащ, расстегнул молнию на брюках и стал мочиться прямо на Фермина. Тот не шевелился, похожий на груду старого тряпья. Пока Фумеро изливал свой щедрый поток на Фермина, я по-прежнему не мог сказать ни слова. Закончив, инспектор застегнул ширинку и подошел ко мне. Он был весь в поту и тяжело дышал, один из полицейских протянул ему платок, и Фумеро вытер лицо и шею. Потом он приблизился ко мне вплотную и впился в меня взглядом.
   – Ты не стоишь такого мордобоя, малец. Это проблемы твоего друга: вечно он вступается не за тех, за кого надо. В следующий раз я его уделаю по самое некуда, и виноват будешь ты.
   Я был готов к удару, к тому, что пришла моя очередь, и в глубине души даже ждал этого. Мне стало бы легче, побои избавили бы меня от стыда за то, что я и пальцем не шевельнул, чтобы помочь Фермину, а ведь он получил за то, что защитил меня, как всегда.
   Но Фумеро не ударил, лишь посмотрел с презрением и потрепал меня по щеке.
   – Не волнуйся, малыш, О трусов я руки не мараю.
   Полицейские расхохотались, радуясь тому, что спектакль окончен. Они явно хотели оказаться отсюда как можно дальше и так и ушли в темноту, смеясь. Я бросился к Фермину, который пытался подняться и нашарить в грязной воде выбитые зубы. Кровь была у него повсюду: на губах, на веках, шла из ушей и носа. Увидев меня живым и здоровым, он еле заметно усмехнулся, и я подумал, что умру на месте. Я упал перед ним на колени и осторожно поддержал, а весил он даже меньше, чем Беа.
   – Фермин, боже мой, надо в больницу… Тот отказался наотрез:
   – Отвезите меня к ней.
   – К кому, Фермин?
   – К Бернарде. Если я и сдохну, то хоть у нее на руках.


   Той ночью я вновь оказался в доме на Королевской площади, хотя когда-то поклялся, что в жизни не переступлю этот порог. Двое завсегдатаев «Шампаньет» наблюдали сцену избиения, стоя в дверях кафе, и теперь вызвались помочь дотащить Фермина до стоянки такси на улице Принсеса, а официант позвонил по номеру, который я ему дал, и предупредил о нашем приезде. В такси мы ехали, казалось, вечно. Фермин потерял сознание еще до того, как машина тронулась с места, я прижимал его к себе и пытался согреть. Моя одежда пропитывалась его теплой кровью. Я шептал ему, что мы скоро приедем, что все будет хорошо, и голос мой дрожал. Таксист поглядывал на меня в зеркало.
   – Слушайте, мне неприятности ни к чему! Если этот тип отдаст концы, я вас высажу.
   – Помалкивайте и езжайте быстрее.
   Когда мы добрались до улицы Фернандо, Густаво Барсело, Бернарда и доктор Солдевила уже ждали у дверей. Увидев нас, в крови и грязи, Бернарда в панике запричитала. Доктор нащупал пульс Фермина и заверил нас, что пациент жив. Вчетвером мы сумели втащить его на верхний этаж, в комнату Бернарды, где медсестра, которую привел с собой врач, уже приготовила все, что нужно. Как только больной оказался на кровати, она стала его раздевать, а доктор Солдевила приказал нам выйти и не мешать сестре заниматься делом. Он захлопнул двери у нас перед носом с лаконичным «он выживет».
   В коридоре Бернарда безутешно рыдала и кричала, что стоит встретить хорошего мужчину, вмешивается Бог и просто выдергивает его из рук. Дон Густаво Барсело увел ее на кухню и так накачал бедняжку бренди, что она едва держалась на ногах. Когда речь бедной горничной стала совсем неразборчивой, он налил себе и залпом выпил.
   – Извините, – начал я. – Я не знал, куда идти…
   – He переживай, ты все правильно сделал. Солдевила – лучший травматолог в Барселоне, – ответил он, как будто ни к кому конкретно не обращаясь.
   – Спасибо, – пробормотал я.
   Барсело вздохнул и налил мне добрую порцию бренди. Я отказался, стакан перешел в руки Бернарды, и в одно мгновение от бренди ничего не осталось.
   – Иди-ка прими душ и переоденься в чистое, – сказал Барсело. – Если ты явишься домой в таком виде, перепугаешь отца до смерти.
   – Не надо, со мной все в порядке.
   – Тогда прекрати дрожать. Давай, иди, в моей ванной есть горячая вода, дорогу ты знаешь. А я пока позвоню твоему отцу и скажу… Не представляю, что я ему скажу. Ладно, что-нибудь придумаю.
   Я кивнул.
   – Это все еще твой дом, Даниель, – произнес Барсело мне вслед. – Здесь по тебе скучают.
   Ванную Густаво Барсело я нашел, а вот выключатель – не смог, и решил мыться в потемках. Сбросив заляпанную грязью и кровью одежду, я залез в роскошную ванну. Через огромное окно с внутреннего двора лился неясный жемчужный полумрак, который едва обрисовывал контуры предметов и узор, выложенный кафельной плиткой на полу и стенах. Вода обжигала и лилась с таким напором, что по сравнению с нашей скромной ванной на улице Санта-Ана здесь я чувствовал себя как в роскошном отеле, хоть и не был в таких никогда. Я замер под горячими струями в клубах пара.
   Эхо ударов, падавших на Фермина, все еще отдавалось у меня в ушах. Я не мог забыть ни слов Фумеро, ни лица того полицейского, который меня держал, возможно, для того, чтобы уберечь от побоев. Вода становилась все холоднее, наверное, запас кипятка в водонагревателе гостеприимного хозяина иссяк. Я дождался последних капель и закрыл кран, пар поднимался от моей кожи, как шелковые нити. Через занавеску я вдруг заметил неподвижный силуэт в дверях, невидящие глаза сверкали, как у кошки.
   – Выходи, Даниель, не бойся. При всей моей испорченности, видеть тебя я все равно не в состоянии.
   – Здравствуй, Клара.
   Она протянула в мою сторону чистое полотенце, я взял и завернулся в него с тщательностью школьницы. Даже в темноте, наполненной паром, я видел, как Клара улыбается, догадываясь о том, что я делаю.
   – Я не слышал, как ты вошла.
   – Я не постучалась. Почему ты моешься в потемках?
   – А откуда ты знаешь, что свет не горит?
   – Лампочка не жужжит, – сказала она. – Ты исчез и даже не зашел проститься.
   «Зайти-то я зашел, – подумал я, – только ты была очень занята». Слова замерли на губах, горечь и обида вдруг показались смешными.
   – Да, ты права. Извини.
   Я вышел из душа и встал на мохнатый коврик. Капельки воды сияли серебром, свет из окна набрасывал белую вуаль на лицо Клары. Она осталась такой же, как я ее помнил. Четыре года, кажется, прошли для меня почти даром.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Поделиться ссылкой на выделенное