Карлос Сафон.

Тень ветра

(страница 23 из 40)

скачать книгу бесплатно

   Пенелопа была хрупкой, бледной и невесомой. Хасинте казалось, что девочка похожа на зимний цветок. Годами она берегла ее сон по ночам, собственноручно готовила ей еду, чинила ее одежду, находилась рядом в течение тысячи и одной болезни, и когда та произнесла первые слова, и когда стала женщиной. Сеньора Алдайя была скорее декорацией, появлявшейся и исчезавшей со сцены по требованию сценария. Перед сном она приходила попрощаться с дочерью и говорила ей, что любит ее больше всего на свете, что она для нее – самое важное во всей вселенной. Хасинта никогда не говорила Пенелопе о любви. Няня знала, что тот, кто любит истинной любовью – любит молча, делами, а не словами. Втайне Хасинта презирала сеньору Алдайя, это пустое и тщеславное создание, старевшее в коридорах дома под грузом драгоценностей, которыми муж, давно привыкший бросать якорь в чужих портах, покупал ее молчание. Она ненавидела ее, потому что из всех женщин Бог выбрал именно эту, чтобы привести в мир Пенелопу, в то время как ее собственное чрево, чрево истинной матери, оставалось заброшенным, бесплодным полем. Со временем даже фигура у Хасинты перестала походить на женскую: ее бывший муж как в воду глядел. Она похудела и стала похожа на обтянутый кожей скелет. Ее грудь превратилась в пару пустых кожаных кисетов, бедра казались мальчишескими. Ее тело, жесткое и угловатое, не останавливало на себе взгляд даже дона Рикардо Алдайя, которому обычно было достаточно одного намека на женственность, чтобы сразу ринуться в атаку, о чем хорошо знали служанки не только в его доме, но и в домах его знакомых. Так оно и лучше, – говорила себе Хасинта. У нее не было времени на глупости.
   Все ее время было для Пенелопы. Она читала ей, всюду сопровождала, купала, одевала, раздевала, причесывала, гуляла с ней, укладывала и будила. Но в первую очередь она с ней говорила. Все ее принимали за фанатичную няню, старую деву, для которой работа – единственный смысл жизни, но никто не знал правды: Хасинта была Пенелопе и матерью, и лучшей подругой. С тех пор как девочка научилась разговаривать и выражать свои мысли, что произошло гораздо быстрее, чем у любого другого ребенка на памяти Хасинты, обе делились друг с другом секретами, снами и мечтами.
   Со временем этот союз только окреп. Когда Пенелопа стала подростком, они были уже неразлучны. Хасинта видела, как Пенелопа превращается в женщину, чья светлая красота была очевидной не только для влюбленных глаз. Пенелопа сама была – свет. Когда в доме появился этот загадочный парень по имени Хулиан, Хасинта с первого же мгновения заметила, что от него к Пенелопе и обратно будто мчался поток. Между ними протянулись невидимые нити, точно такие же, какие соединяли с девочкой ее самое, но в то же время другие. Сильнее. Опаснее. Вначале она подумала, что возненавидит юношу но вскоре поняла, что не может ненавидеть Хулиана Каракса, и никогда ее чувства к нему не перерастут в ненависть. Пенелопа поддалась очарованию Хулиана, и с Хасинтой произошло то же самое.
Она желала только того, чего желала Пенелопа. Никто ничего не понял, никто не обратил внимания, но, как всегда, главное было предрешено еще до того, как началась сама история, и было уже поздно что бы то ни было менять.
   Лишь спустя много месяцев, полных вздохов и смутных желаний, Хулиан Каракс и Пенелопа смогли, наконец, впервые остаться наедине. Жили они от случайности к случайности: встречались в коридорах, переглядывались с противоположных концов стола, молча, будто случайно, касались друг друга. Первыми словами они смогли обменяться в библиотеке дома на проспекте Тибидабо в ненастную ночь, когда «Вилла Пенелопы» тонула в свете свечей. Всего лишь несколько украденных у тьмы секунд, за которые Хулиан прочитал в глазах девушки уверенность, что оба они чувствуют одно и то же, что их сжигает один и тот же тайный огонь. Казалось, никто этого не замечает. Никто, кроме Хасинты, которая с растущим беспокойством видела, как втайне от Алдайя из нитей, связавших взгляды Пенелопы и Хулиана, выткалась некая ткань. Она боялась за них.
   Уже тогда Хулиан начал проводить бессонные ночи, с полуночи до рассвета сочиняя рассказы, в которых изливал свою душу Пенелопе. Потом под каким-нибудь предлогом он приходил на проспект Тибидабо, улучив момент, тайно пробирался в комнату Хасинты и передавал их частями для Пенелопы. Иногда Хасинта вручала ему записку от девушки, и он читал и перечитывал ее целыми днями. Эта игра длилась месяцы. Пока время воровало у них счастье, Хулиан делал все возможное, чтобы быть рядом с Пенелопой. Хасинта ему помогала, она хотела видеть Пенелопу счастливой, хотела, чтобы этот свет не угас. Хулиан однако чувствовал, что ему все труднее делать вид, будто встречи их невинны и случайны, как вначале, и пора идти на жертвы. Он начал лгать дону Рикардо о своих планах на будущее, демонстрировать деланный энтузиазм по поводу банковской карьеры, симулировать отсутствующие на деле привязанность и симпатию к Хорхе Алдайя, чтобы оправдать свое неизменное присутствие в доме на проспекте Тибидабо. Говорил только то, чего другие ожидали от него услышать, ловил их взгляды и пожелания, заперев честность и искренность в той же темнице, где уже томилась неосмотрительность. И чувствовал, что продает свою душу по частям, боялся, что если когда-нибудь и заслужит Пенелопу, то ничего уже не останется от того Хулиана, которого она когда-то увидела впервые. Иногда он просыпался на заре, горя от ярости, с желанием заявить миру о своих истинных чувствах, встать лицом к лицу дона Рикардо Алдайя и сказать, что ему плевать на состояние патрона, на его планы и его компанию, и что нужна ему только Пенелопа, которую он хотел бы увезти как можно дальше от этого пустого и мертвенного мира, где тот ее запер. Но наступал день, и от его решимости не оставалось и следа.
   Время от времени Хулиан откровенничал с Хасинтой, которая уже привязалась к юноше больше, чем бы ей хотелось. Часто Хасинта ненадолго оставляла Пенелопу якобы для того, чтобы привести Хорхе из школы Святого Габриеля, а на самом деле – чтобы зайти к Хулиану, передать ему послания от Пенелопы. Так она познакомилась с Фернандо, который и через много лет остался ее единственным другом, даже теперь, когда она ждет смерти в аду приюта Святой Лусии, как ей и предрек ангел Захария. Иногда няня шла на уловки и брала с собой Пенелопу, устраивая парочке короткую встречу и наблюдая, как растет между ними любовь, которой она сама никогда не знала, в которой ей было вовсе отказано. Тогда же Хасинта заметила неприятного молчаливого юношу, которого звали Франсиско Хавьер, сына школьного привратника. Она видела, как он следил за ними, издалека пожирая Пенелопу глазами. Хасинта хранила фотографию, на которой официальный портретист Алдайя, Рекасенс, запечатлел Хулиана и Пенелопу у дверей шляпной лавки на Сан-Антонио. Композиция была совершенно невинная, и сделано фото средь бела дня, в присутствии дона Рикардо и Софи Каракс. Хасинта всегда носила его с собой.
   Однажды, ожидая Хорхе у выхода из школы, она забыла у фонтана свою сумку. Вернувшись за нею, заметила, что юный Фумеро бродит поблизости, нервно на нее поглядывая. Тем же вечером она хватилась портрета и, не найдя его в сумке, не сомневалась, что его украл тот парень. В другой раз, через несколько недель, Франсиско Хавьер Фумеро подошел к няне и спросил, может ли она передать кое-что от него Пенелопе. Когда Хасинта поинтересовалась, о чем идет речь, юноша вынул резную фигурку из сосны, завернутую в платок. Хасинта узнала в ней Пенелопу, и ее пробрала дрожь. Парень ушел прежде, чем она успела хоть что-то ему сказать. По дороге домой на проспект Тибидабо Хасинта выкинула фигурку из окна машины, словно зловонную тушку погибшей птицы. Не раз Хасинта просыпалась на рассвете вся в поту, преследуемая кошмарами, в которых тот юноша с мутным взглядом нависал над Пенелопой с холодной безразличной жестокостью насекомого.
   Вечерами, если Хорхе задерживался в школе, няня беседовала с Хулианом. Он тоже полюбил эту жесткую на вид женщину и доверял ей больше, чем себе самому. Когда в его жизни появлялись какие-нибудь трудности, она и Микель Молинер были первыми, а иногда и последними, кто об этом узнавал. Однажды Хулиан рассказал Хасинте, что видел, как его мать и дон Рикардо Алдайя беседовали во дворе у фонтанов. Дон Рикардо, казалось, наслаждался обществом Софи, и Хулиан почувствовал некоторое раздражение, поскольку знал о репутации магната и его диком аппетите по отношению к прелестям слабого пола, без различия касты и социального положения, знал он и о том, что только его жена – эта святая женщина – не удостаивалась его внимания.
   – Я рассказывал твоей маме, как тебе нравится новая школа, – сказал ему тогда дон Рикардо. Прощаясь, дон Рикардо подмигнул им и со смешком удалился. Мать Хулиана всю обратную дорогу молчала, явно задетая разговором с доном Рикардо Алдайя.
   Софи с опаской смотрела на растущее сближение Хулиана с семейством Алдайя, горестно замечая, что он забыл и о своих друзьях-соседях, и о семье. Но если мать подавленно молчала, шляпник выказывал свою обиду и досаду. Надежда на то, что клиентура шляпного магазина резко возрастет за счет сливок барселонского общества, быстро испарилась. Отец почти не видел сына и вынужден был взять в помощники и одновременно ученики Кимета, местного парнишку, бывшего друга Хулиана. Антони Фортунь был человеком, способным воодушевляться только в разговоре о шляпах. Он скрывал чувства в темнице своей души месяцами, до тех пор, пока они его вконец не отравляли. С каждым днем его настроение ухудшалось, он становился все раздражительнее. Его раздражало все на свете, начиная с усердия бедного Кимета и заканчивая стараниями жены сгладить неловкость, заставить его забыть обиду на сына.
   – Твой сын считает себя важной персоной, потому что эти богачи держат его за цирковую обезьянку, – мрачно говорил он.
   В один прекрасный день, через три года после первого визита дона Рикардо Алдайя в шляпную лавку «Фортунь и сыновья», шляпник оставил магазин на Кимета, сказав, что вернется в полдень. Он явился ни много ни мало в офис консорциума Алдайя на проспекте Грасия и попросил о встрече с доном Рикардо.
   – Как я буду иметь честь вас представить? – высокомерно спросил секретарь.
   – Как его личного шляпника.
   Дон Рикардо принял его, слегка удивленный, но в хорошем расположении духа, предполагая, что Фортунь принес счет. Эти мелкие торговцы никак не могу уразуметь, что такое деловой этикет.
   – Чем могу быть вам полезен, друг Фортунато? С места в карьер Антони Фортунь пустился объяснять дону Рикардо, насколько тот заблуждается насчет его сына Хулиана.
   – Мой сын, дон Рикардо, не тот, кем вы его считаете. Совсем наоборот, это невежественный, ленивый мальчишка, и всех талантов в нем – одно только тщеславие, которое в башку ему втемяшила мать. Поверьте, он никогда ничего не достигнет. Ему не хватает амбиций, характера. Нет, ловкости-то ему не занимать, и незнакомому человеку он вполне может пустить пыль в глаза. Кажется, будто он все знает, а на деле – ничего. Он – посредственность. Я знаю его лучше, чем кто-либо, и я подумал, что надо предупредить вас.
   Дон Рикардо Алдайя выслушал эту речь молча, глазом не моргнув.
   – Это все, Фортунато?
   Магнат нажал на кнопку на своем письменном столе и через миг в дверях возник секретарь, который его встретил.
   – Наш друг Фортунато уже уходит, Балсельс, – сказал он. – Будьте так любезны, проводите его до дверей.
   Холодный тон магната не понравился шляпнику.
   – С вашего позволения, дон Рикардо: Фортунь, а не Фортунато.
   – Как угодно. Вы очень неприятный человек, Фортунь. Я был бы рад больше никогда с вами не встречаться.
   Оказавшись снова на улице, Фортунь почувствовал себя еще более одиноким, чем когда-либо, весь мир был против него.
   Чуть ли не на следующий день все высокородные клиенты, появившиеся у него после знакомства с Алдайя, начали присылать сообщения об отмене заказов и погашении счетов. А через несколько недель пришлось уволить Кимета, потому что для двоих в магазине работы не было. К тому же парень тоже мало на что годился. Он был посредственностью и лентяем, как и все.
   С тех пор соседи стали замечать, что сеньор Фортунь постарел, с каждым днем выглядит все более одиноким, более желчным. Он почти ни с кем не разговаривал и проводил долгие часы в магазине, ничего не делая, наблюдая за прохожими по другую сторону витрины презрительно и в то же время жадно. Мода менялась, молодежь уже не носила шляп, а те, кто носил, предпочитали покупать их в других заведениях, уже готовыми, по последнему слову моды и дешевле. Шляпная торговля «Фортунь и сыновья» медленно погрузилась в темную и безмолвную летаргию.
   «Вы ждете моей смерти, – говорил он себе. – Может, я и доставлю вам это удовольствие».
   Не зная этого, он давно уже начал умирать.
   После того случая Хулиан окончательно сроднился с миром Алдайя, с Пенелопой, тем единственным будущим, которое мог себе представить. Так прошли почти два года: он тонул в омуте тайн, балансировал на краю бездны. Захария, на свой манер, предупреждал об этом уже давно. Тьма окружила Хулиана тесным кольцом.
   Первый знак ему был апрельским днем 1918 года. Хорхе Алдайя исполнялось восемнадцать, и дон Рикардо, считая это своей обязанностью как главы рода, решил организовать (точнее, приказал организовать) масштабное празднование дня рождения, вопреки желанию сына. Сам он присутствовать не собирался, объясняя это чрезвычайно важными и срочными деловыми переговорами. На самом же деле глава семейства намеревался уединиться в голубом люксе отеля «Колумб» с прекрасной дамой, недавно прибывшей из Санкт-Петербурга скрашивать досуг благородных сеньоров. Дом на проспекте Тибидабо стал похож на цирковой шатер: в саду для приглашенных расставили десятки палаток, развесили фонарики, флажки.
   Были приглашены почти все одноклассники Хорхе Алдайя из школы Святого Габриеля. По подсказке, Хулиана Хорхе включил в список приглашенных даже Франсиско Хавьера Фумеро. Микель Молинер предупредил их, что сын привратника будет чувствовать себя не в своей тарелке среди самовлюбленных и высокомерных отпрысков благородных семейств. Франсиско Хавьер получил приглашение, но интуитивно почувствовал то, о чем подумал Микель Молинер, и решил остаться дома. Когда донья Ивонна, его мать, узнала, что сын намеревается отказаться от приглашения в роскошный особняк Алдайя, она чуть не разорвала его на куски. Разве это не знак того, что скоро перед ней откроются двери высшего общества?
   Следующим шагом могло быть приглашение на чашку чая с пирожными от сеньоры Алдайя и других воистину утонченных дам. На сбережения, которые сделала, откладывая каждый месяц небольшую сумму из жалованья супруга, донья Ивонна купила сыну матросский костюмчик.
   Франсиско Хавьеру было тогда уже семнадцать лет, и тот костюм, синий, с короткими брючками, идеально соответствовавший утонченному вкусу доньи Ивонны, смотрелся на нем гротескно и унизительно. Под давлением матери Франсиско Хавьер решил принять приглашение и неделю вырезал из дерева ножик для вскрытия конвертов, который собирался подарить Хорхе. В назначенный день донья Ивонна настояла на том, чтобы проводить сына до самого входа в дом Алдайя. Она хотела вдохнуть атмосферы аристократичности и иметь удовольствие видеть, как перед ее сыном открываются двери, которые вскоре откроются перед ней самой. Абсурдный матросский костюм Франсиско Хавьеру оказался мал. Ивонна принялась что-то на ходу переделывать, из-за чего они приехали поздно. Между тем, пользуясь праздничной суматохой и отсутствием дона Рикардо, который в тот момент наверняка наслаждался прелестями одной из лучших представительниц славянского народа, то есть по-своему тоже праздновал, Хулиан сбежал из-за стола. Они с Пенелопой договорились встретиться в библиотеке, где не было риска натолкнуться на кого-то из просвещенного и изысканного высшего общества. Хулиан и Пенелопа так жадно и страстно целовались, что им было не до нелепой пары, подходившей в тот момент к крыльцу. Франсиско Хавьера, наряженного, как юнга перед первым причастием, и бордового от унижения, донья Ивонна тащила за собой едва ли не волоком. Ради такого случая она стряхнула пыль с большой соломенной шляпы и надела ее в довершение к платью в складочку и оборочку. Со стороны она напоминала ларек со сладостями, или, по словам заметившего ее издали Микеля Молинера, бизона, замаскировавшегося под мадам Рекамье. На лакеев у двери посетители не произвели особого впечатления. Донья Ивонна объявила о прибытии ее сына, Франсиско Хавьера Фумеро де Сотосебальос. Лакеи ехидно ответили, что имя им ни о чем не говорит. Донья Ивонна рассердилась, но попыталась сохранить вид достойной сеньоры и приказала сыну предъявить приглашение. К несчастью, из-за предпринятого впопыхах перешивания костюма, карточка так и осталась лежать на столе для шитья.
   Франсиско Хавьер попытался объясниться, но сильно заикался, а смешки лакеев не способствовали тому, чтобы недоразумение разъяснилось. Им предложили уходить подобру-поздорову. Донья Ивонна в ярости заявила, что охрана просто не знает, с кем имеет дело. Лакеи ей ответили, что место судомойки уже занято. Из окна своей комнаты Хасинта видела, как Франсиско Хавьер, уже уходя, вдруг остановился и обернулся. Он в один миг позабыл весь этот спектакль с охрипшей от воплей матерью и высокомерными слугами. Он увидел их. Хулиан целовал Пенелопу в окне библиотеки. Они целовались страстно, далекие от окружающего мира, они принадлежали друг другу…
   На следующий день Франсиско Хавьер появился в школе во время большой перемены. Новость о вчерашнем скандале уже была известна всем ученикам, послышались смешки и вопросы, что он сделал со своим матросским костюмчиком. Смех тут же смолк, когда у него в руках заметили отцовское ружье. Стало тихо, многие отошли подальше. Только Алдайя, Молинер, Фернандо и Хулиан смотрели на него, ничего не понимая. Не сказав ни слова, Франсиско Хавьер поднял оружие и прицелился. Свидетели потом скажут, что на его лице не отразилось ни ярости, ни гнева, Франсиско Хавьер был так же механически холоден, как во время уборки в саду. Первая пуля царапнула голову Хулиана, вторая пробила бы ему горло, если бы Микель Молинер не бросился на сына привратника и не выбил у него ружье. Хулиан Каракс ошеломленно смотрел на происходящее, не в силах сдвинуться с места. Все посчитали, что выстрелы предназначались Хорхе Алдайя в отместку за вчерашнее унижение. Уже позже, когда полиция арестовала Хавьера и семью привратника вышвырнули из дома, Микель Молинер подошел к Хулиану и сказал без тени зазнайства, что спас ему жизнь. Хулиану и в голову не приходило, что его жизнь, вернее, та ее часть, которую он мог хорошо себе представить, действительно подошла к концу.
   Для Хулиана и его товарищей шел последний год в школе Святого Габриеля. Многие из них, кто чаще, кто совсем изредка, уже обсуждали планы на будущее – во всяком случае те планы, которые строили на их счет родственники. Хорхе Алдайя знал, что отец пошлет его на учебу в Англию, Микель Молинер был уверен, что поступит в Барселонский университет. Фернандо Рамос не раз говорил, что хотел бы поступить в семинарию ордена иезуитов, и учителя считали эту перспективу наиболее для него подходящей. О Франсиско Хавьере Фумеро было известно только, что по настоянию дона Рикардо Алдайя он попал в исправительный дом где-то в Аранской долине, и там его ждала трудная жизнь. Хулиан видел, что их дороги расходятся, и спрашивал себя, что же будет с ним самим. Его литературные мечты и амбиции теперь казались ему более далекими и неосуществимыми, чем когда-либо, а единственное, чего он по-настоящему хотел – так это быть рядом с Пенелопой.
   Пока он думал о своем будущем, другие решали за него. Дон Рикардо Алдайя готовил ему должность в своей фирме, шляпник, со своей стороны, решил, что, если сын не хочет продолжать семейное дело, нечего ему сидеть у отца на шее. Втайне он начал хлопотать, чтобы Хулиана забрали на воинскую службу, ибо считал, что несколько лет жизни в лагерях излечат сына от мании величия. Хулиан ни о чем таком и не подозревал, а когда узнал – было уже поздно. В его мыслях безраздельно царила Пенелопа. Его тяготило, что приходится притворяться равнодушным к ней, мимолетные встречи его уже не устраивали. Он настаивал на более частых свиданиях, рискуя быть разоблаченным. Хасинта делала что могла: прикрывала их, безбожно врала, устраивала тайные свидания, придумывала тысячи хитростей, только чтобы подарить им несколько мгновений наедине. Даже она понимала, что этого недостаточно, что каждая минута, которую Хулиан и Пенелопа проводят вместе, связывает их еще сильнее. С недавнего времени Хасинта начала замечать в их глазах бесстрашный вызов желания, слепую жажду быть разоблаченными, чтобы их тайна разрешилась, наконец, громким скандалом и необходимость прятаться по углам и чердакам и любить друг друга на ощупь исчезла навсегда. Время от времени, когда Хасинта помогала Пенелопе одеваться, девушка, рыдая, делилась с ней желанием сбежать с Хулианом, сесть на какой-нибудь поезд и уехать туда, где их никто не знает. Хасинта представляла, каков мир за оградой особняка Алдайя, а потому, содрогаясь отговаривала девушку от опрометчивого шага. Пенелопа по натуре была покорной, и страх на лице Хасинты заставлял ее отказываться от этих мыслей. С Хулианом все было иначе.
   Той последней школьной весной Хулиан с тревогой заметил, что его мать и дон Рикардо Алдайя тайком встречаются. Вначале он боялся, что магнат считает Софи достойным дополнением к своей коллекции, но вскоре понял, что встречи в кафе носят характер совершенно формальный и сводятся к разговорам, и только. Софи встречалась с ним тайком. Когда Хулиан решился спросить у дона Рикардо напрямую, что происходит между ним и его матерью, тот рассмеялся.
   – От тебя ничего не скроешь, а, Хулиан? Я как раз собирался поговорить с тобой об этом. Мы с твоей матерью обсуждаем твое будущее. Она пришла ко мне несколько недель назад, очень беспокоилась, что отец хочет отправить тебя на следующий год в армию. Она, разумеется, желает тебе добра и пришла ко мне, надеясь, что вдвоем нам удастся что-то сделать. Не волнуйся, слово Рикардо Алдайя: ты не будешь пушечным мясом. У нас с твоей матерью большие планы на тебя. Доверься нам.
   Хулиан хотел бы ему верить, но дон Рикардо мог внушить что угодно, но только не доверие. Микель Молинер был согласен с ним.
   – Если ты хочешь бежать с Пенелопой – Боже правый! – тебе нужны деньги.
   Денег-то у Хулиана и не было.
   – Ничего, – сказал Микель, – для этого существуют состоятельные друзья.
   Итак, Микель с Хулианом стали планировать побег влюбленных. Бежать, по мнению Молинера, надо было в Париж; Микель полагал, что для умирающего с голоду представителя богемы лучшей декорации, чем Париж, не придумаешь. Пенелопа немного говорила по-французски, а для Хулиана, стараниями матери, французский был вторым родным языком.
   – Кроме того, Париж достаточно велик, чтобы затеряться, но достаточно тесен, чтобы не упустить своего.
   В распоряжении Микеля была небольшая сумма, составленная из денег, которые он откладывал годами, и того, что ему удалось выпросить у отца под самыми фантастическими предлогами. Отец, конечно, даже не догадывался, на что в действительности пойдут деньги.
   – Как только вы сядете в поезд, я стану нем как могила.
   В тот же вечер, отшлифовав с Молинером все детали побега, Хулиан пришел в дом на проспекте Тибидабо, чтобы рассказать свой план Пенелопе.
   – Ты не должна никому говорить о том, что я тебе скажу. Никому. Даже Хасинте, – начал он.
   Девушка завороженно слушала его. План Молинера был безупречен. Микель закажет билеты на выдуманное имя и наймет какого-нибудь незнакомца, чтобы тот забрал их из кассы. Если полиции повезет, и они выйдут на этого незнакомца, он сможет описать только человека, не похожего на Хулиана. Хулиан с Пенелопой встретятся в поезде, никаких ожиданий на перроне, где их могут заметить. Побег состоится в воскресенье, в полдень. Хулиан доберется до Французского вокзала, где его будет ждать Микель с билетами и деньгами.
   Самая сложная часть плана доставалась Пенелопе: надо было обманом заставить Хасинту под выдуманным предлогом увести ее с одиннадцатичасовой мессы домой. По дороге Пенелопа попросит отпустить ее ненадолго к Хулиану, пообещает вернуться раньше всех, а сама побежит на вокзал. Оба знали, что Хасинта не даст им убежать, если узнает правду. Слишком она их любила.
   – План просто идеальный, Микель, – сказал тогда Хулиан другу.
   Тот грустно кивнул:
   – Кроме одной детали. Уехав навсегда, вы многим причините страдания.
   Хулиан согласился, думая о матери и Хасинте. Ему в голову не пришло, что Микель Молинер говорило себе.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Поделиться ссылкой на выделенное