Карлос Сафон.

Тень ветра

(страница 19 из 40)

скачать книгу бесплатно

   Спустя многие годы, каждый раз, когда он засовывал свой револьвер в рот очередному заключенному и нажимал на курок, старший инспектор полиции Франсиско Хавьер Фумеро вспоминал тот день, когда неподалеку от какой-то закусочной в Лас Планас голова его матери на его глазах разлетелась на куски, как спелый арбуз, а он ничего не почувствовал, кроме странной скуки, которую испытывал при виде мертвых. Жандармы, которых вызвал управляющий, встревоженный громким звуком выстрела, обнаружили мальчика сидящим на камнях с еще дымящимся ружьем на коленях. Он бесстрастно созерцал обезглавленное тело Марии Крапонции, которое уже облепили мухи. Заметив приближающихся к нему гвардейцев, Хавьер лишь пожал плечами. Его лицо, словно оспинами, было покрыто каплями крови. Пойдя на звук рыданий, жандармы нашли и Района Однояйцевого, под деревом, в траве, в тридцати метрах от места происшествия. Он дрожал, как ребенок, никого не узнавал и бормотал нечто нечленораздельное. Лейтенант гражданской гвардии, после долгих и мучительных размышлений, постановил, что случившееся было трагическим несчастным случаем. Именно так он и написал в отчете, решив оставить очевидную правду на своей совести. Когда гвардейцы спросили у мальчика, могут ли они для него что-нибудь сделать, Франсиско Хавьер Фумеро поинтересовался, нельзя ли ему оставить на память это старое ружье, ведь он так хочет стать военным, когда вырастет…

   – Вам нехорошо, сеньор Ромеро де Торрес?
   При упоминании отцом Фернандо имени зловещего инспектора Фумеро у меня внутри все похолодело, но на Фермина это произвело гораздо более сильное впечатление: он выглядел так, будто его поразило молнией, лицо приобрело желтовато-землистый оттенок, а руки дрожали.
   – Давление, должно быть, резко упало, – произнес Фермин срывающимся голосом придуманное на ходу объяснение. – Этот ваш каталонский климат для нас, южан, порой бывает смерти подобен.
   – Могу я предложить вам стакан воды? – участливо спросил священник.
   – Если только это не затруднит вашу светлость. И, может быть, пару шоколадных конфет, если есть. Просто чтобы поднять уровень глюкозы в крови, ну, вы понимаете…
   Святой отец протянул ему стакан, который Фермин с жадностью опорожнил одним глотком.
   – Из конфет у меня есть только ментоловые леденцы с эвкалиптом. Не желаете?
   – Господь воздаст вам за вашу доброту, отче.
   Фермин проглотил горсть леденцов и, спустя несколько мгновений, казалось, пришел в себя, вновь обретя свою обычную бледность.
   – А этого мальчика, сына того самого сторожа, героически потерявшего столь важную деталь мужского достоинства, защищая колонии, его точно звали Франсиско Хавьер Фумеро? Вы в том уверены?
   – Да, абсолютно. А вы разве знаете его?
   – Нет, – в один голос ответили мы. Падре Фернандо нахмурился.
   – Весьма удивительно, потому что Франсиско Хавьер сейчас очень известный, хотя и печально известный, персонаж.
   – Мы не совсем уверены, что понимаем, о чем вы…
   – Вы меня прекрасно понимаете.
Франсиско Хавьер Фумеро – старший инспектор криминального отдела полиции Барселоны, и его слава распространилась далеко за пределы полицейского управления, проникнув даже за стены нашего заведения. А вот вы, услышав это имя, стали на несколько сантиметров ниже ростом.
   – Вот теперь, когда ваша милость снова упомянули это имя, оно прозвучало уже знакомо…
   Отец Фернандо искоса взглянул на нас:
   – А ведь этот мальчик – не сын Хулиана Каракса. Или я ошибаюсь?
   – Духовный сын, ваше преосвященство, что с моральной точки зрения гораздо важнее.
   – В каких еще нечистых делах вы замешаны? Кто прислал вас сюда?!
   В этот момент я отчетливо понял, что нас вот-вот с позором выставят из кабинета священника, и, сделав Фермину знак замолчать, предпочел выложить карты на стол и рассказать отцу Фернандо правду.
   – Вы совершенно правы, святой отец, Хулиан Каракс – не мой отец. Но нас сюда никто не присылал. Несколько лет назад я случайно наткнулся на один роман Каракса – книгу, считавшуюся бесследно пропавшей. С тех самых пор я пытаюсь как можно больше узнать о судьбе Хулиана, в частности выяснить странные обстоятельства его гибели. А сеньор Ромеро де Торрес любезно согласился мне в этом помочь…
   – О какой именно книге вы говорите?
   – «Тень ветра». Вы ее читали?
   – Я читал все романы Хулиана.
   – И они у вас сохранились? Священник отрицательно покачал головой.
   – Могу я спросить, что с ними случилось?
   – Несколько лет назад кто-то проник в мою комнату и сжег все книги Каракса.
   – Вы кого-то подозреваете?
   – Разумеется. Инспектора Фумеро. Разве не по этой причине вы сейчас здесь?
   Мы с Фермином в растерянности переглянулись.
   – Инспектор Фумеро? Но зачем ему было сжигать эти книги?
   – Но кто же это сделал, если не он? В тот год, когда мы должны были окончить школу, Франсиско Хавьер пытался убить Хулиана из отцовского ружья, и если бы Микель его не остановил…
   – Но почему Фумеро хотел убить его? Ведь Хулиан был его единственным другом.
   – Франсиско Хавьер был без ума от Пенелопы Алдайя. Никто этого не знал. Думаю, даже сама Пенелопа едва ли подозревала о существовании такого поклонника. Фумеро долгие годы хранил этот секрет. Похоже, он исподтишка следил за Хулианом и, скорее всего, однажды увидел, как они с Пенелопой целовались. Я не знаю подробностей. Единственное, что я могу сказать наверняка, это то, что Франсиско Хавьер среди бела дня попытался застрелить Каракса. Микель Молинер, который никогда не доверял Фумеро, увидев у него в руках ружье, бросился на него и успел остановить. След от пули до сих пор еще виден над входом. Каждый раз, когда я прохожу там, я вспоминаю тот день.
   – Что стало с Фумеро?
   – Его и его семью вышвырнули из школы. Кажется, Франсиско Хавьера на какое-то время поместили в интернат. Мы ничего не знали о его судьбе до того дня, когда, спустя два года со дня происшествия в школе, мать Фумеро погибла при странных обстоятельствах. Якобы несчастный случай на охоте. Но это не был несчастный случай. Микель был прав с самого начала: Франсиско Хавьер Фумеро – убийца.
   – По этому поводу я многое мог бы вам рассказать… – пробормотал Фермин.
   – Во всяком случае, было бы не лишним с вашей стороны для разнообразия рассказать мне правду.
   – Мы можем заверить вас, что книги сжег не инспектор Фумеро.
   – А кто же в таком случае?
   – Мы уверены, что это был человек с обожженным лицом, называющий себя Лаином Кубером.
   – Не тот ли это… Я кивнул:
   – Он самый. Персонаж из романа Каракса. Дьявол. Отец Фернандо, в изумлении подавшись вперед в своем кресле, выглядел таким же растерянным, как и мы с Фермином.
   – Становится все очевиднее, что все нити этой запутанной истории ведут к Пенелопе Алдайя, но как раз о ней-то нам меньше всего известно, – заметил Фермин.
   – Не уверен, что смогу вам в этом помочь. Я видел ее всего несколько раз, да и то издали, и знаю о ней лишь то, что рассказывал Хулиан, а это, увы, не так много. Единственный человек, часто упоминавший при мне имя Пенелопы, это Хасинта Коронадо.
   – Хасинта Коронадо?
   – Няня Пенелопы. Она вырастила Хорхе и Пенелопу и обожала их до безумия, особенно девушку. Иногда она приходила в школу за Хорхе, так как дон Рикардо требовал, чтобы его дети ни на секунду не оставались без присмотра кого-либо из домашних. Хасинта была сущий ангел. Она знала, что мы с Хулианом принадлежали к семьям с весьма скромным достатком, и всегда приносила нам что-нибудь поесть, уверенная, что мы голодаем. Я говорил ей, что мой отец повар и что еды-то мне как раз хватало, но Хасинта настаивала на своем. Я частенько ждал ее, чтобы поболтать. Она была самым добрым существом на свете. Одинокая, не имевшая ни семьи, ни собственных детей, эта женщина посвятила всю свою жизнь воспитанию младших Алдайя. Пенелопу же Хасинта обожала всей душой. Она и сейчас только и говорит, что о своей любимице…
   – Вы все еще продолжаете видеться с Хасинтой?
   – Я изредка навещаю ее в приюте Святой Лусии, ведь у нее никого не осталось. Господь, по каким-то недоступным нашему пониманию причинам, не всегда воздает по заслугам в этой жизни. Хасинта, конечно, уже совсем старая, но все такая же одинокая, как и прежде.
   Мы с Фермином переглянулись.
   – А Пенелопа? Разве она не приходила к своей няне? Взгляд отца Фернандо потемнел, и глаза его стали похожи на бездонные черные колодцы.
   – Никто не знает, что случилось с Пенелопой. Эта девушка была всем для Хасинты. Когда Алдайя перебрались в Аргентину, она потеряла свою воспитанницу, и жизнь для Хасинты Коронадо закончилась.
   – Но почему они не взяли Хасинту с собой? Разве Пенелопа не уехала вместе со своей семьей? – спросил я.
   Священник только пожал плечами.
   – Этого я не знаю. Никто не видел Пенелопу и ничего не слышал о ней с 1919 года.
   – Именно в том году Каракс уехал в Париж, – заметил Фермин.
   – Пообещайте мне, что не станете беспокоить эту бедную старую женщину и ворошить ее давно погребенные печальные воспоминания.
   – Да за кого вы нас принимаете, ваше святейшество?! – сердито воскликнул Фермин.
   Подозревая, что из нас ему больше ничего не вытянуть, отец Фернандо заставил нас поклясться, что мы обязательно сообщим ему все, что нам удастся разузнать о Хулиане. Фермин, чтобы успокоить святого отца, даже вознамерился было принести клятву на Новом Завете, лежавшем на письменном столе священника.
   – Оставьте Евангелие в покое, ради бога. Мне будет достаточно вашего слова.
   – И ничего-то от него не ускользнет! Ну и глаз у вас, отче!
   – Пойдемте, я провожу вас к выходу.
   В сопровождении отца Фернандо мы прошли через сад, дойдя до ворот. Их кованые решетки были похожи на острые копья, устремленные вверх. Святой отец остановился на безопасном расстоянии от выхода, осторожно всматриваясь в извилистую улочку, ведущую в другой, реальный мир, словно боялся, что бесследно растворится в воздухе, если сделает еще несколько шагов и переступит порог школы. Наблюдая за священником, я спрашивал себя, когда в последний раз он покидал стены школы Святого Габриеля.
   – Я был очень огорчен, когда узнал, что Хулиан погиб, – сказал отец Фернандо упавшим голосом. – Несмотря на все, что произошло потом, и на то, что со временем мы отдалились друг от друга, все мы были хорошими друзьями: Микель, Алдайя, Хулиан и я. И даже Фумеро. Я почему-то всегда верил, что мы будем неразлучны всю жизнь, но у судьбы, должно быть, на все свои планы, и она знает то, чего нам знать не дано. У меня больше не было таких друзей, и не думаю, что когда-либо еще будут. Я искренне надеюсь, что вы найдете то, что ищете, Даниель.


   Ближе к полудню мы добрались до бульвара Бонанова. Каждый думал о своем. Я не сомневался, что Фермину не дает покоя зловещее появление инспектора Фумеро, и, взглянув на него искоса, увидел, что он озабочен и обеспокоен не на шутку. По небу растекалась пелена темных облаков, как лужа пролитой крови, а за ними мелькали всполохи цвета сухой листвы.
   – Если мы не поторопимся, попадем под ливень, – сказал я.
   – Вряд ли. Эти облака – ночные, похожие на кровоподтек. Они из тех, что по небу не носятся.
   – Только не говорите, что разбираетесь еще и в облаках.
   – Жизнь на улице дает тебе больше, чем ты хотел бы знать. Да, кстати, от одной мысли о Фумеро на меня нападает зверский голод. Что скажете, если мы зайдем в бар на площади Саррья и уговорим по бутерброду с тортильей [71 - Тортилья – испанское национальное блюдо: омлет с картошкой.] и луком?
   Мы направились к площади, где несколько старичков заискивающе сыпали перед местными голубями хлебные крошки, словно вся их жизнь состояла в этом немудреном занятии и в ожидании, когда голуби отведают их угощение. Мы заняли столик у двери бара, и Фермин отдал должное двум тортильям, своей и моей, бокалу пива, двум шоколадкам и чашке кофе с молоком и ромом [72 - Это зверское питье под названием «трифасико» очень популярно в Каталонии.]. На десерт он взял карамельку «Сугус». Человек за соседним столиком поглядывал на Фермина поверх газеты, думая, возможно, о том же, о чем и я.
   – И как в вас все это помещается, Фермин?
   – Наша семья всегда отличалась ускоренным обменом веществ. Моя сестра Хесуса, земля ей пухом, могла перекусить тортильей из шести яиц с кровяной колбасой и чесночным соусом в середине дня и после этого за ужином наесться до отвала. Ее называли Душная, у бедняжки так воняло изо рта… Она была вылитая я, представляете? С такой же физиономией и тощим, даже костлявым телом. Доктор Касерес сказал однажды моей матери, что мы, Ромеро де Торрес – промежуточное звено между человеком и рыбой-молотом, поскольку девяносто процентов нашего организма – это хрящ, сконцентрированный главным образом в носу и ушных раковинах. Хесусу часто принимали в деревне за меня, потому что у несчастной так и не выросла грудь, а бриться она начала раньше меня. Умерла она от туберкулеза в двадцать два, безнадежной девственницей, тайно влюбленной в ханжу-священника, который при встрече всегда ей говорил: «Привет, Фермин, ты уже совсем возмужал». Ирония судьбы.
   – Вы по ним скучаете?
   – По семье?
   Фермин пожал плечами с ностальгической улыбкой:
   – Не знаю… Мало что обманывает так, как воспоминания. Взять, к примеру, того же священника… А вы? Скучаете по матери?
   Я опустил глаза:
   – Очень.
   – Знаете, что я лучше всего помню о своей? – спросил Фермин. – Ее запах. Она всегда пахла чистотой, свежим хлебом, даже если проработала весь день в поле или носила одни и те же лохмотья целую неделю. Она всегда пахла всем самым лучшим, что есть в мире. А до чего неотесанная была! Ругалась, как грузчик, но пахла, как сказочная принцесса. По крайней мере так мне казалось. А вы? Что вам запомнилось о вашей матери, Даниель?
   Я поколебался мгновение:
   – Ничего. Уже много лет я вообще не могу ее вспомнить. Ни лицо, ни голос, ни запах. Все это исчезло в тот день, когда я узнал о Хулиане Караксе, и не вернулось.
   Фермин смотрел на меня, подыскивая слова:
   – У вас нет ее фотографий?
   – Может, и есть, только нет желания на них смотреть.
   – Почему?
   Я ни разу никому не говорил этого, даже отцу и Томасу.
   – Потому что мне страшно. Я боюсь увидеть на портрете своей матери чужую женщину… Вам, наверно, это покажется глупостью.
   Фермин покачал головой.
   – И вы думаете, что, если сумеете разгадать тайну Хулиана Каракса и вырвать его из забвения, лицо матери вернется к вам?
   Я молча смотрел на него. Ни иронии, ни осуждения не было в его взгляде. На один миг Фермин Ромеро де Торрес показался мне самым проницательным и мудрым человеком в мире.
   – Может быть, – ответил я не раздумывая.
   В полдень мы поехали на автобусе в центр. Сели впереди, за водителем, и Фермин, воспользовавшись этим, немедленно вступил с ним в дебаты по поводу небывалого развития, как в техническом отношении, так и в смысле комфорта, которое пережил общественный транспорт с тех пор, как он им пользовался в последний раз в сороковом году; особый интерес Фермина вызвало предупреждение на стенке: «Запрещено плевать и грубо выражаться». Он покосился на табличку и решил воздать должное писаным правилам, смачно харкнув на пол, чем заслужил испепеляющие взгляды трио благочестивых старушонок, ехавших на задних сиденьях с толстыми требниками в руках.
   – Дикарь, – прошипела святоша с восточного фланга, удивительно напоминавшая официальный портрет генерала Ягуэ [73 - Хуан Ягуэ Бланко, генерал, поддержавший Франко. Он занял Эстремадуру и прославился тем, что приказал расстрелять четыре тысячи человек на арене для боя быков в Бадахосе, потому что не мог этапировать их как военнопленных и боялся оставить в своем тылу: из них вышла бы целая армия, которая могла оказать сопротивление франкистам.].
   – Ну вот, – сказал Фермин. – Три святых у моей Испании: святая Досада, святая Ханжа и святая Жеманница. Ничего удивительного, что о нас рассказывают анекдоты.
   – Правильно, – вмешался водитель, – с Асаньей [74 - Асанья-и-Диэс Мануэль (880—1940) – президент Испании с 1936 по 1939 год. Асанья организовал Партию республиканского действия, которая помогла свергнуть короля Альфонса XIII. Выступил инициатором движения за ограничение власти церкви и роспуск ордена иезуитов. В 1936 году, будучи главой Народного фронта, стал президентом, сместив президента А. Самору. Вскоре началась гражданская война. В феврале 1939 года Асанья просил предоставить ему политическое убежище в Париже, а после признания режима Франко Великобританией и Францией 1 мая 1939 года сложил с себя полномочия президента. Умер в Монтобане (Франция) 4 ноября 1940 года.] было лучше. А что на улицах творится? Движение просто кошмарное.
   Человек сзади засмеялся, прислушиваясь к обмену мнениями. Я узнал его – он сидел рядом с нами в баре. Судя по выражению лица, он был на стороне Фермина и ожидал, что тот выдаст старушкам по первое число. Я на миг поймал его взгляд, он любезно улыбнулся и без особого интереса уставился в газету.
   Когда мы проезжали улицу Гандушер, Фермин завернулся в свой плащ и мирно задремал с открытым ртом.
   На аристократичном, изысканном бульваре Сан Хервасио он вдруг проснулся.
   – Мне снился падре Фернандо, – сказал он. – Только в моем сне он был в форме центрального нападающего мадридского «Реала», а рядом с ним сиял золотой кубок лиги.
   – И что это значит? – спросил я.
   – Если верить Фрейду, похоже, священник забил гол в наши ворота.
   – Мне он показался честным человеком.
   – По правде говоря – мне тоже. Может, даже более честным, чем надо для его собственного блага. Священников, смахивающих на святых, в конце концов делают миссионерами, авось их на краю света съедят москиты или пираньи.
   – Ну вы скажете тоже.
   – Восхищаюсь вашей простотой, Даниель. Вы верите даже в аистов и капусту. Скажете, нет? Вот вам пример; эта темная история с Микелем Молинером, которую на ходу сочинила Нурия Монфорт. Мне кажется, эта женщина навешала вам лапши на уши гораздо больше, чем это делается в колонке редактора «Обсерваторе романо». Теперь выходит, что она замужем за другом детства Алдайя и Каракса. Видали? Еще у нас имеется история Доброй нянюшки Хасинты, которая как будто правдоподобна, но слишком уж походит на последний акт пьесы дона Алехандро Касоны. Не говоря уж о блистательном появлении Фумеро в роли злодея под бурные аплодисменты публики.
   – Значит, вы считаете, что падре Фернандо нам солгал?
   – Нет. Согласен с вами, он производит впечатление честного человека, но сутана, хочешь не хочешь, давит на плечи, вот он и оставил кое-что про запас, если можно так выразиться. По-моему, он мог опустить что-то или приукрасить, но врать нарочно или исключительно из коварства он бы не стал. К тому же не думаю, чтобы он был способен изобрести такую запутанную историю. Если бы он умел врать лучше, он не преподавал бы алгебру и латынь, а был бы уже в епархии, в кардинальском кресле, и к кофе у него были бы мягкие крендельки.
   – И что нам теперь делать, по-вашему?
   – Рано или поздно нам придется выкопать мумию ангельской старушки и потрясти ее вниз головой, вдруг что вывалится. А пока я потяну за некоторые ниточки, может, выясню что-нибудь об этом Микеле Молинере. И надо бы приглядеться к Нурии Монфорт. Моя покойная мать называла таких, как она, лисами-плутовками.
   – Насчет нее вы ошибаетесь, – возразил я.
   – Вам стоит показать пару мягких сисек, и вы уже считаете, что видели святую Терезу, это в вашем возрасте простительно, ибо неизбежно. Предоставьте ее мне, Даниель, сияние вечной женственности меня уже не так оглупляет, как вас. В мои годы кровь устремляется в первую очередь к голове, а не к тому, что ниже пояса.
   – Кто бы говорил.
   Фермин достал бумажник и принялся пересчитывать наличность.
   – Да у вас целое состояние, – сказал я. – Все это осталось от утренней сдачи?
   – Отчасти. Остальное – законные накопления. Просто сегодня я встречаюсь с Бернардой, а этой женщине я не могу ни в чем отказать. Если понадобится, я ограблю «Банк Испании», только чтобы удовлетворить все ее капризы. А у вас какие планы на остаток дня?
   – Ничего особенного.
   – А та крошка?
   – Какая крошка?
   – Дурочка с переулочка, какая еще? Ладно, шучу. Сестра Агилара.
   – Не знаю.
   – Да знаете вы, знаете. Тут надо действовать решительно, а у вас для этого пока хрен не дорос.
   Тут к нам неспешно подошел контролер, жуя зубочистку, вернее, выделывая ею во рту невероятные трюки, которым позавидовал бы цирковой жонглер.
   – Простите, но вон те сеньоры просят вас выражаться поприличнее.
   – А не пошли бы они… – громко ответил Фермин.
   Контролер вернулся к трем дамам и пожал плечами, давая им понять, что сделал все от него зависящее и в его планы не входит ввязываться в драку, дабы защитить чей-то целомудренный слух.
   – Люди, у которых нет собственной жизни, всегда вмешиваются в чужую, – пробормотал Фермин. – О чем мы говорили?
   – О моем недостатке смелости.
   – Точно. Хронический случай. Послушайте-ка меня. Идите к своей девушке, ведь жизнь так быстро проходит, особенно молодость. Вы же слышали, что говорил священник. Слушали и не слышали.
   – Но она ведь не моя девушка.
   – Тогда завоюйте ее до того, как ее уведет кто-то еще, какой-нибудь оловянный солдатик.
   – Вы говорите о Беа как о трофее.
   – Нет, как о благословении Божьем, – поправил Фермин. – Послушайте, Даниель. Судьба обычно прячется за углом. Как карманник, шлюха или продавец лотерейных билетов; три ее самых человечных воплощения. Но вот чего она никогда не делает – так это не приходит на дом. Надо идти за ней самому.
   Всю оставшуюся дорогу я размышлял над этим философским перлом, а Фермин вновь задремал, что ему, с его наполеоновским талантом, было необходимо. Мы сошли на углу Гран-Биа и бульвара Грасия под небом цвета пепла, поглотившего все краски. Фермин застегнулся до самого горла и объявил, что отправляется домой, принарядиться перед свиданием с Бернардой.
   – Даже с моей в общем-то скромной внешностью приходится приводить себя в порядок не менее полутора часов. Нет духа без оболочки; это печальная реальность нашего тщеславного времени. Vanitas pecata mundi.
   Я стоял и смотрел ему вслед, на его удаляющийся одинокий силуэт в сером плаще, который бился на ветру, как флаг, а потом пошел домой, где собирался забыть обо всем на свете, с головой уйдя в хорошую книгу.
   Повернув за угол Пуэрто-де-Анхель и улицы Санта-Ана, я почувствовал, как сердце заколотилось часто-часто. Фермин, как всегда, оказался прав лишь отчасти. Судьба ждала меня перед нашей лавкой. На ней был серый шерстяной костюм, новые туфельки и шелковые чулки, и она изучала свое отражение в витрине.
   – Отец думает, что я на полуденной мессе, – сказала Беа, не отрываясь от своего занятия.
   – Он почти не ошибается. Здесь, совсем рядом, в церкви Святой Анны, непрерывный религиозный сеанс, который длится с девяти утра.
   Мы говорили как двое случайно задержавшихся у витрины незнакомцев, и наши отражения пытались встретиться взглядами в мутном стекле.
   – Это не шутка. Мне пришлось взять там воскресный листок, чтобы посмотреть тему проповеди. Ведь придется потом все ему подробно пересказывать.
   – Надо же, во все вникает.
   – Он поклялся оторвать тебе ноги.
   – Сначала ему придется выяснить, кто я такой. И вообще, пока ноги у меня целы, я бегаю быстрее.
   Беа напряженно поглядывала через плечо на прохожих, торопившихся укрыться от ветра и ненастья.
   – Зря смеешься, – сказала она. – Он не шутил.
   – Я не смеюсь. Я умираю от страха. Но мне приятно тебя видеть.
   Улыбка – мимолетная, нервная, острая.
   – Мне тоже, – призналась Беа.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Поделиться ссылкой на выделенное