Карлос Сафон.

Тень ветра

(страница 15 из 40)

скачать книгу бесплатно

   Беа рассмеялась, и было заметно, как сильно она нервничает.
   – Сама не понимаю, что на меня нашло. Не обижайся, но иногда гораздо легче говорить с незнакомцем, чем с кем-то, кто тебя хорошо знает. Интересно, почему?
   Я пожал плечами.
   – Наверное, потому, что чужие люди нас воспринимают такими, какие мы есть на самом деле, а не такими, как им бы хотелось нас видеть.
   – Это тоже сказал твой друг Каракс?
   – Нет, это я только что придумал, чтобы произвести на тебя впечатление.
   – А как ты воспринимаешь меня?
   – Как загадку.
   – Это самый странный комплимент из всех тех, что мне когда-либо делали.
   – Это не комплимент, это, скорее, угроза.
   – Объясни.
   – Загадки для того и нужны, чтобы их разгадывать, чтобы узнать, что скрывается внутри.
   – Возможно, ты разочаруешься, увидев, что внутри.
   – Возможно, буду очень удивлен. И ты тоже.
   – Томас не говорил мне, что ты такой нахал.
   – Наверное, потому, что все свое нахальство я приберегал для тебя.
   – Почему?
   Потому что я тебя боюсь, подумал я.
   Мы зашли в старое кафе рядом с театром Полиорама. Сев за столик возле окна, заказали бутерброды с ветчиной и кофе с молоком, чтобы согреться. Спустя некоторое время, официант, тщедушный тип с гримасой хромого беса на лице, подошел к нам с видом важного лица, находящегося на официальном визите:
   – Это вы закаывали бутерброы с вечино?
   Мы дружно кивнули.
   – Очен жаль, но я выужден сообщить вас от имей руковоства, что не остало ни ломтя вечины. Моу преложить вам свиную коубасу нехкольких сортов, тефтели, жаакое. Все самое свежее, певый сор. Есь ще сардины, это на случай, ехли вы не можете есь мясо по релииозным убеждениям. Ведь седня пятница…
   – Мне только кофе с молоком, больше ничего не надо, спасибо, – ответила Беа.
   Я умирал с голоду.
   – Принесите нам две порции картофеля фри под майонезом, – сказал я. – И не забудьте хлеб, пожалуйста.
   – Бует сделано, сеньор. Вы уж прохтите за неудоство. Обычно у на есь все, даже большевиская икра. Но седня вечером был полуфинал Еврокуфка, пришло стоко нароу, вы се даже не представляеть, что за игра.
   И официант удалился, церемонно раскланявшись. Беа с интересом наблюдала за ним.
   – Откуда он? Из Хаэна? [56 - Хаэн – один из крупнейших городов Андалусии.] Этот акцент…
   – Из Санта Колома де Граманет [57 - Поселок неподалеку от Барселоны, где обосновались выходцы из Андалусии, переехавшие из своих нищих деревень в более благополучную Каталонию.], – уточнил я. – Ты, наверное, редко ездишь в метро.
   – Отец говорит, что в метро полно всякого сброда, и, если едешь одна, тебя могут облапать какие-нибудь цыгане.
   Я хотел ей возразить, но промолчал.
Беа рассмеялась. Вскоре принесли кофе и картошку, и я, не думая о приличиях, с жадностью набросился на еду. Беа не попробовала ни кусочка. Обхватив обеими руками дымящуюся чашку, она, улыбаясь, наблюдала за мной со смесью любопытства и удивления.
   – Что же такое ты собирался показать мне сегодня, чего я никогда раньше не видела?
   – Много разного. То, что я покажу тебе, имеет отношение к одной истории. Ты мне как-то сказала, что обожаешь читать…
   Беа кивнула, удивленно подняв брови.
   – Ну, так вот, это история о книгах.
   – О книгах?
   – О проклятых книгах, о человеке, написавшем их, об одном персонаже, сошедшем со страниц романа, чтобы предавать эти книги огню, о предательстве и об утраченной дружбе. Это история о любви, о ненависти и о мечтах, живущих в тени ветра.
   – Так пишут на обложках дешевых романов, Даниель.
   – Видимо, это потому, что я работаю в книжной лавке и перечел их множество. На самом деле эта история так же реальна, как и то, что хлеб, который нам принесли, по меньшей мере трехдневной давности. И как все правдивые истории, она начинается и заканчивается на кладбище, хотя это кладбище несколько отличается от тех, что ты видела.
   Беа улыбалась, как ребенок, которому пообещали показать фокус или загадали загадку.
   – Я вся внимание.
   Я допил последний глоток кофе и несколько мгновений молча смотрел на нее, думая, как сильно мне хочется спрятаться в этом прозрачном, ускользающем от меня взгляде. Я думал и об одиночестве, которое настигнет меня сегодня же ночью, когда мы с Беа простимся, когда у меня не будет больше ни фокусов, ни историй, чтобы удержать ее рядом. Я думал о том, как мало могу предложить ей и как много мне от нее хотелось бы получить.
   – У тебя уже мозги скрипят, Даниель, – сказала она. – Что ты там задумал?
   Я начал свой рассказ с того далекого рассветного утра, когда, проснувшись, никак не мог вспомнить лица своей матери, и все говорил и говорил, уже не останавливаясь, до того самого момента, когда очутился в наполненном тенями и мраком доме Нурии Монфорт. Беа молча слушала меня, внимательно смотря мне в глаза, без малейшего намека на осуждение или насмешку. Я рассказал ей о своем первом визите на Кладбище Забытых Книг и о той ночи, которую провел за чтением «Тени ветра». Я рассказал о своей встрече с человеком без лица и о письме Пенелопы Алдайя, которое всегда носил с собой, сам не зная почему. Я рассказал, что так и не смог поцеловать ни Клару Барсело, ни одну другую девушку, и как у меня дрожали руки, когда губы Нурии коснулись моей щеки несколько часов назад. Я рассказал, что только что понял, о чем вся эта история: она об одиноких людях, о потерях и о невозвратности былого, и поэтому я настолько погрузился в нее, что она переплелась с моей собственной жизнью. Так читатель забывает себя на страницах очередного романа, потому что те, кого он жаждет любить, – всего лишь тени, родившиеся в душе чужого ему человека.
   – Не говори больше ничего, – прошептала Беа. – Только отведи меня в это место.
   Была уже глубокая ночь, когда мы очутились у входа на Кладбище Забытых Книг на улице Арко-дель-Театро. Взявшись за ручку дверного молотка в виде головы черта, я постучал три раза. На улице дул ледяной ветер, пропитанный запахом угля. Мы укрылись в дверном портале, ожидая, пока откроют дверь. Лицо Беа было в нескольких сантиметрах от меня. Она улыбалась. Вскоре за дверью послышались легкие шаги, и раздался усталый голос хранителя.
   – Кто там? – спросил Исаак.
   – Это Даниель Семпере, Исаак.
   Мне показалось, будто он выругался вполголоса. Вслед за тем послышался шум и скрежет замка, достойного быть описанным в романах Кафки. Наконец дверь приоткрылась и в отблесках светильника показался орлиный профиль Исаака Монфорта. Увидев меня, сторож вздохнул и закатил глаза.
   – Даже не знаю, зачем было спрашивать, – сказал он. – Ну кто еще, кроме вас, может заявиться в такое время?
   Исаак кутался в странную смесь халата, бурнуса и русской шинели. Его стеганые тапочки в совершенстве гармонировали с шерстяной клетчатой шапкой, похожей на берет с кисточкой.
   – Надеюсь, я не вытащил вас из постели, – сказал я.
   – Ну что вы! Я только-только начал читать молитву боженьке на сон грядущий.
   Он посмотрел на Беа с таким выражением, словно перед ним подожженная связка динамитных шашек.
   – Для вашего же блага, надеюсь, это не то, о чем я подумал, – начал он весьма угрожающим тоном.
   – Исаак, это моя подруга Беатрис, и, с вашего позволения, я хотел бы ей все здесь показать. Не волнуйтесь, она человек надежный.
   – Семпере, я знавал грудных детей, у которых было больше здравого смысла, чем у вас.
   – Мы только на минутку.
   Исаак сокрушенно засопел, внимательно рассматривая Беа с почти полицейской подозрительностью.
   – А вы знаете, что в данный момент находитесь в одной компании с умственно отсталым? – спросил он.
   Беа вежливо улыбнулась:
   – Кажется, я уже начинаю это понимать.
   – Изумительная наивность. Вы знаете правила? Беа кивнула, и Исаак, бормоча что-то себе под нос, пропустил нас, привычно вглядываясь в уличный мрак.
   – Я был у вашей дочери Нурии, – сказал я как бы мимоходом. – У нее все в порядке. Много работы, но, в общем, все хорошо. Она передавала вам привет.
   – Ну конечно, и парочку отравленных стрел в придачу. Вы совершенно не умеете врать, Семпере. Но все равно, спасибо за попытку. Давайте, проходите уже.
   Он протянул мне светильник и принялся запирать входную дверь, не обращая на нас никакого внимания.
   – Когда закончите, вы знаете, где меня найти.
   Вдоль призрачных стен начинался бесконечный лабиринт книг, едва различимый в полумраке. От светильника под нашими ногами на полу расползались пятна мутного света. Беа, ошеломленная, остановилась на пороге. Я улыбнулся, узнавая на ее лице то же самое выражение, которое, должно быть, видел на моем много лет назад мой отец. Мы углубились в туннели и галереи лабиринта, открывшегося нашему взору. Метки, оставленные мной в последний раз, когда я приходил сюда, были на месте.
   – Пойдем, я хочу что-то показать тебе, – сказал я Беа.
   Пока мы шли, я несколько раз сбивался с пути, теряя собственный след, и нам приходилось возвращаться назад в поисках последней метки. Беа смотрела на меня со смесью тревоги и восхищения. Порой мой внутренний компас подсказывал мне, что мы потерялись в этом кольце спиралей, поднимавшемся к самому центру лабиринта. Но я снова и снова находил путь в запутанном клубке коридоров и подземных переходов, пока, наконец, мы не добрались до узкой галереи, казавшейся мостом в темноту. Я встал на колени возле самой последней полки и отыскал моего старого друга, надежно спрятанного за рядами томов, погребенных под толстым слоем пыли, которая блестела словно изморозь в лучах тусклого света. Я взял книгу и протянул ее Беа.
   – Знакомься, это Хулиан Каракс.
   – «Тень ветра», – прочла Беа, проводя пальцами по выцветшим буквам на переплете. – Я могу взять ее? – спросила она.
   – Выбери любую, только не эту.
   – Но это несправедливо. После всего того, что ты мне рассказал, я хочу именно эту книгу.
   – Может быть, в другой раз. Только не сегодня. Я взял у нее из рук книгу и поставил обратно.
   – А я приду сюда без тебя и возьму ее, и ты ничего не будешь знать, – сказала она насмешливо.
   – Ты ее и за тысячу лет не найдешь.
   – Это ты так думаешь. Я видела твои метки и тоже знаю легенду о Минотавре.
   – Исаак тебя не впустит.
   – Ошибаешься. Я ему понравилась больше, чем ты.
   – С чего это ты взяла?
   – Умею читать по глазам.
   Я, сам того не желая, почему-то ей поверил и постарался спрятать взгляд.
   – Выбери любую другую. Вот, например, многообещающее название: «Свиньи центрального плоскогорья, знакомые незнакомцы: В поисках корней иберийской свиньи», автор Ансельмо Торквемада. Наверняка этой книги было продано гораздо большее количество экземпляров, чем всех романов Хулиана Каракса. От свиней всегда много пользы.
   – Вот эта мне нравится больше.
   – «Тэсс из рода д' Эрбервилей». Это оригинал. Отважишься взяться за Томаса Гарди на английском?
   Она исподлобья посмотрела на меня.
   – Значит, берешь.
   – А ты сомневаешься? Мне кажется, эта книга меня ждала. Словно кто-то спрятал ее здесь специально для меня задолго до того, как я родилась.
   Я в изумлении уставился на нее. Беа усмехнулась:
   – Я что-то не то сказала?
   И тогда, сам не понимая, что делаю, я вдруг наклонился и поцеловал ее, едва прикоснувшись губами к ее губам.
   Была уже почти полночь, когда мы подошли к дому Беа. Почти всю дорогу мы молчали, не отваживаясь произнести то, о чем думал каждый из нас. Мы шли на расстоянии, словно прячась друг от друга. Беа шагала впереди, нервно выпрямив спину, зажав свою «Тэсс» под мышкой, а я следовал за ней всего в нескольких десятках сантиметров, ощущая вкус ее губ на своих губах. Я все еще чувствовал на себе косой взгляд Исаака, которым он наградил меня, когда мы с Беа уходили с Кладбища Забытых Книг. Я очень хорошо знал этот взгляд: именно так тысячу раз смотрел на меня отец, словно спрашивая, сознаю ли я, что творю. Последние часы пролетели для меня будто в другом измерении. Это был волшебный мир прикосновений и взглядов, которые я не понимал, но которые повергали в небытие рассудок и стыд. И сейчас, когда мы возвращались в реальность, как обычно подстерегавшую нас в сумерках улиц и кварталов, колдовство постепенно рассеивалось, оставляя после себя лишь болезненное желание и беспокойство, которому не было названия. Одного взгляда на Беа было достаточно, чтобы понять, что мои попытки сдерживать эмоции и обрести благоразумие были лишь жалким отголоском той снежной бури, которая бушевала у нее в душе. Мы остановились у подъезда и посмотрели друг на друга, даже не пытаясь скрыть захлестывавшие нас чувства. К нам медленно подошел ночной сторож, протяжным голосом напевая мелодии болеро и аккомпанируя себе громким позвякиванием внушительной связки ключей, которые он держал в руках.
   – Наверное, ты предпочтешь, чтобы мы больше не встречались, – предположил я не слишком убедительно.
   – He знаю, Даниель. Сейчас я ничего не знаю. Ты этого хочешь?
   – Нет. Конечно нет. А ты?
   Она пожала плечами, через силу улыбнувшись.
   – Ты сам как думаешь? – спросила она. – Знаешь, а ведь я солгала тебе тогда, в университетском дворике.
   – Насчет чего?
   – Насчет того, что не хотела тебя видеть.
   Мимо опять прошел сторож, искоса посмотрев на нас и усмехнувшись, не проявляя абсолютно никакого интереса к парочке влюбленных у подъезда и их перешептываниям, что, должно быть, с высоты его лет казалось банальным и старым как мир.
   – Я никуда не тороплюсь, – произнес он. – Пойду постою на углу да выкурю сигаретку, а вы уж скажете, как закончите.
   Я подождал, пока сторож отойдет.
   – Когда я снова тебя увижу?
   – Не знаю, Даниель.
   – Завтра?
   – Ради бога, Даниель! Я не знаю.
   Я кивнул. Беа погладила меня по щеке.
   – Сейчас будет лучше, если ты уйдешь.
   – Ты ведь знаешь, где меня найти, правда? Она наклонила голову.
   – Я буду ждать.
   – Я тоже, Даниель.
   Я уходил, не отводя взгляда от ее глаз. Сторож, на своем веку повидавший немало подобных сцен, уже шел открывать ей дверь в подъезд.
   – Ну нахал, – пробормотал он мне, проходя мимо. – Такая конфетка…
   Я подождал, пока Беа зайдет в парадное, и пошел прочь, оборачиваясь на каждом шагу. Меня вдруг охватила странная, абсурдная уверенность в том, что все возможно, мне казалось, будто даже эти пустынные улицы и враждебный ледяной ветер излучают надежду. Дойдя до площади Каталонии, я заметил, что огромная стая голубей собралась в самом ее центре. Стая казалась огромным покрывалом из белых крыльев, покачивающимся на ветру. Я уже хотел обойти их, но в тот же момент понял, что голуби уступают мне дорогу. При этом ни один не поднялся в воздух. Я осторожно стал пробираться между ними, а птицы расступались под моими ногами и снова смыкались за мной. Дойдя до центра площади, я услышал звон колоколов собора, отбивающих полночь. Я на мгновение остановился, со всех сторон окруженный океаном серебристых птиц, и подумал, что сегодня был самый странный и самый чудесный день моей жизни.


   Когда я поравнялся с витриной, в нашей лавке все еще горел свет. Я подумал, что отец засиделся допоздна, разбирая свою корреспонденцию или же придумывая какой-нибудь новый предлог, чтобы дождаться моего прихода и расспросить о свидании с Беа. Сквозь стекло я заметил чей-то силуэт, раскладывающий книги в стопки, и узнал худощавый и нервный профиль Фермина, сосредоточенно занимавшегося привычным делом. Я постучал по стеклу. Фермин поднял голову, приятно удивленный, и махнул мне рукой, приглашая зайти.
   – Все еще работаете, Фермин? Ведь уже так поздно.
   – На самом деле я пытался скоротать время, чтобы потом зайти к бедняге дону Федерико и подежурить у него. Мы с Элоем из оптики договорились дежурить по очереди. Я ведь сплю очень мало, самое большее часа два-три. А вы, как я посмотрю, парень не промах, Даниель. Уже за полночь, из чего могу сделать вывод, что ваше свидание с той малышкой прошло с оглушительным успехом.
   Я пожал плечами.
   – Честно говоря, не знаю, – признался я.
   – Вам удалось ее обнять?
   – Нет.
   – Добрый признак. Никогда не доверяйте тем, кто охотно позволяет себя лапать на первом же свидании. Но тем более остерегайтесь тех, кому для этого требуется разрешение священника. Самые лакомые кусочки ветчины – простите за грубое сравнение – всегда посредине. Ну, если, конечно, подвернулась возможность, не будьте ханжой и пользуйтесь случаем. Однако если ищете серьезных отношений, как, например, я с моей Бернардой, запомните это золотое правило.
   – У вас все так серьезно?
   – Более чем. У нас духовная связь. А как у вас с этой красоткой Беатрис? То, что она пальчики оближешь, сразу бросается в глаза, но суть вопроса вот в чем: она из тех, в кого влюбляешься, или из тех, кто пленяет, пробуждая наши природные инстинкты?
   – Понятия не имею, – сказал я. – По-моему, и то, и другое.
   – Смотрите, Даниель, тут все просто. Это как с несварением желудка. Чувствуете что-нибудь здесь, в самой середине? Ну, как если бы проглотили кирпич? Или же ощущаете только общий жар?
   – Скорее, похоже на кирпич, – сказал я, впрочем, ощущая и некоторый жар тоже.
   – Ну, значит, дело серьезное, берегитесь. Присядьте-ка, а я заварю вам липовый цвет.
   Мы уселись за стол в подсобке, окруженные сотнями книг и тишиной. Город спал, и наша лавка казалась дрейфующим кораблем в океане тьмы и покоя. Фермин протянул мне дымящуюся чашку и смущенно улыбнулся. Какая-то мысль явно не давала ему покоя.
   – Я могу задать вам вопрос личного характера, Даниель?
   – Разумеется.
   – Только умоляю ответить на него со всей откровенностью, – сказал он и откашлялся. – Как вы считаете, я мог бы стать отцом?
   Должно быть, на моем лице отразилось такое замешательство, что он тут же поторопился добавить:
   – Я не имею в виду биологическое отцовство, пусть с виду я и кажусь тщедушным и худосочным, Провидению было угодно наградить меня необычайной мужской потенцией и силой боевого быка из Миуры [58 - Миура – знаменитейшая ферма по разведению быков для корриды, основанная в 1842 году. Выращенные здесь быки знамениты своим бойцовским нравом, благородством и числом великих тореро, погибших от их рогов.]. Я говорю о другом типе отцовства. Смог бы я быть хорошим отцом, понимаете?
   – Хорошим отцом?
   – Ну да, как ваш, например. Человек с головой, сердцем и душой. Тот, кто способен слушать, направлять и уважать свое чадо, а не душить в нем собственные недостатки. Тот, кого сын будет любить не только за то, что он – его отец, а еще и восхищаться им как человеком. Тем, на кого он будет равняться, стремиться всегда и во всем на него походить.
   – Почему вы спрашиваете об этом меня, Фермин? Я думал, вы не верите в брак, семью и прочие вещи. Ярмо и все такое, помните?
   Фермин кивнул:
   – На самом деле это для дилетантов. Брак и семья будут тем, что мы сами из них сделаем. А без этого они превращаются в хлев, полный лицемерия. Хлам и пустое словоблудие, ничего более. Но если есть истинная любовь, не та, о какой кричат на всех углах, а любовь, которую надо уметь доказывать и проявлять…
   – Вас просто не узнать, Фермин.
   – Да, я другой человек. Благодаря Бернарде мне захотелось стать лучше, чем я есть.
   – Почему это?
   – Чтобы быть ее достойным. Вам этого сейчас не понять, потому что вы слишком молоды. Но со временем вы заметите, что самое главное – это не то, что даешь кому-то, а то, чем поступаешься. Мы о многом говорили с Бернардой. Она по характеру истинная мамаша, уж вы-то знаете. Она никогда об этом не говорит, но мне кажется, что самое большое счастье, которое могло бы быть в ее жизни, это материнство. А мне эта женщина нравится даже больше, чем персики в сиропе. Ради нее я готов пойти в церковь и вознести молитвы Святому Серафиму или кому там ей надо, и это после тридцати двух лет клерикального воздержания.
   – А вы не слишком торопитесь, Фермин? Вы ведь едва с ней знакомы…
   – Знаете, Даниель, в моем возрасте либо уже знаешь наперед все ходы, либо ты пропал. Эту жизнь стоит прожить ради трех-четырех вещей, а все остальное – удобрения. Я наделал много глупостей, признаю, но сейчас единственное, чего хочу, это сделать счастливой Бернарду и однажды умереть у нее на руках. Я хочу снова стать уважаемым человеком, понимаете? Не ради себя, ведь лично мне глубоко наплевать на уважение этой своры макак, какую обычно все называют человечеством. Я хочу этого ради нее, потому что Бернарда верит во все эти вещи, в радиосериалы, в священников, в респектабельность, в Богоматерь Лурдскую. Она такая, и я люблю эту женщину именно такой, какая она есть, и не хочу менять в ней ничего, ни единого черного волоска из тех-то растут на ее подбородке. Именно поэтому я хочу, чтобы Бернарда гордилась мной, хочу, чтобы она думала: мой Фермин – настоящий мужчина, как Кэри Грант, Хемингуэй или Манолете [59 - Манолете (Мануэль Родригес Санчес) – тореро, погибший в 1947 году в возрасте 30 лет. По мнению поклонников корриды – величайший тореро всех времен.].
   Я задумчиво скрестил руки на груди, оценивая ситуацию.
   – А вы уже говорили с Бернардой об этом? Ну, о том чтобы завести детей?
   – Ради Бога, конечно нет! За кого вы меня принимаете? Вы считаете, я брожу по миру, сообщая женщинам, что мечтаю их обрюхатить? Только не думайте, не то чтобы я этого не хотел, совсем нет, потому что этой дурочке Мерседитас я бы прямо сейчас заделал тройняшек и жил бы себе как король, но…
   – Бернарда вам говорила, что мечтает о семье?
   – О таких вещах не говорят, Даниель. Я это вижу по ее глазам.
   Я кивнул:
   – В таком случае, если для вас так важно мое мнение, я уверен, что вы будете замечательным отцом и супругом, хотя сами вы можете и не верить в подобные вещи.
   Его лицо озарилось радостью:
   – Вы и правда так думаете?
   – Ну конечно.
   – Вы даже не представляете, какой груз сняли с моей души! Потому что стоит мне вспомнить собственного родителя и подумать, что и я сам могу стать для кого-то тем, чем он был для меня, у меня немедленно возникает желание подвергнуть себя тотальной стерилизации.
   – Да успокойтесь, Фермин! Кроме того, я уверен, что ваши способности племенного производителя не одолеет никакое лечение, тем более хирургическое вмешательство.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Поделиться ссылкой на выделенное