Карлос Сафон.

Тень ветра

(страница 10 из 40)

скачать книгу бесплатно

   Я медленно открыл дверь. Комната казалась глубоким колодцем, наполненным темнотой. Тусклый свет за нашими спинами едва мог справиться с непроницаемым мраком, простиравшимся перед нами. Окно, выходившее во внутренний двор, было заклеено пожелтевшими от времени газетами. Я сорвал несколько листков, и узкий луч мутного уличного света пронзил густую тьму. – Господи Иисусе… – прошептала консьержка. Комната была заполнена распятиями, десятками распятий. Они свешивались на концах шнурков с потолка, покачиваясь от потока воздуха, они были прибиты к стенам. Распятия были везде: в каждом углу, вырезанные ножом на деревянной мебели, нацарапанные на плитках пола, нарисованные красной краской на зеркалах. На покрытом густой пылью полу виднелись следы, идущие от самого порога вокруг старой кровати с голым пружинным матрацем, от которой остался лишь остов из проволоки и трухлявого дерева. В другом углу у окна стоял закрытый секретер, увенчанный тремя металлическими распятиями. Я осторожно открыл его. В щелях деревянной шторки не было пыли, и я предположил, что его совсем недавно открывали. Внутри я насчитал шесть ящиков, замки были взломаны. Один за другим я внимательно осмотрел их. Пусто.
   Присев на корточки у секретера, я пальцами провел по глубоким царапинам на дереве. Я пытался представить себе руки Хулиана, вырезающего эти иероглифы, значение которых, известное только ему одному, затерялось где-то во времени. В глубине секретера я нашел стопку тетрадей и стакан с карандашами и ручками. Взяв одну тетрадь, я мельком пролистал ее. Какие-то рисунки, слова, математические примеры, обрывочные фразы, цитаты из книг, незаконченные стихи… Все тетради казались одинаковыми. Некоторые рисунки повторялись страница за страницей, обретая новые штрихи и оттенки. Мое внимание привлекла фигура человека, который словно состоял из языков пламени. Другое изображение представляло собой то ли ангела, то ли змею, обвившую крест. И в каждой тетради я находил множество набросков, в которых угадывался силуэт огромного дома, странного, украшенного башнями и готическими сводами. Штрихи и линии были четкими и уверенными, молодой Каракс обладал недюжинным талантом рисовальщика, но все рисунки так и остались эскизами.
   Я уже собирался положить последнюю тетрадь на место, как вдруг что-то выскользнуло из нее и упало мне под ноги. Это была фотография той самой девушки с полуобгоревшей картинки. Девушка была запечатлена в великолепном саду, а сквозь кроны деревьев проступали очертания дома, наброски которого я только что видел в тетрадях Каракса. Я сразу узнал его: это был особняк «Эль Фраре Бланк» [37 - Эль Фраре Бланк (Белый монах) – здание в стиле модерн под номером 31 по проспекту Тибидабо, построенное между 1903 и 1913 годом. В настоящее время там ресторан.] на проспекте Тибидабо. На оборотной стороне фотографии от руки было написано:

   Любящая тебя,
   Пенелопа

   Я спрятал ее в карман, закрыл секретер и улыбнулся консьержке.
   – Уже посмотрели? – спросила она, торопясь поскорее уйти из этого странного места.
   – В общем да, – сказал я. – Вы говорили, что некоторое время спустя после отъезда Хулиана в Париж на его имя пришло письмо, но сеньор Фортунь велел вам его выбросить…
   Консьержка мгновение колебалась, но потом утвердительно кивнула:
   – То письмо я спрятала в ящик комода в гостиной, на случай, если француженка когда-нибудь вернется.
Оно все еще должно быть там.
   Мы подошли к комоду и открыли верхний ящик. Конверт цвета охры лежал в груде остановившихся часов, потерянных пуговиц и монет, вышедших из обращения лет двадцать назад. Взяв конверт, я внимательно осмотрел его.
   – Вы читали письмо?
   – Да за кого вы меня принимаете?
   – Не обижайтесь, это было бы естественно, принимая во внимание данные обстоятельства. Ведь вы думали, что бедняга Хулиан умер…
   Пожав плечами, консьержка, не глядя на меня, пошла к двери. Воспользовавшись моментом, я спрятал конверт в карман пиджака и закрыл ящик.
   – Послушайте, вы только не подумайте ничего плохого… – сказала, остановившись, привратница.
   – Да нет, ну что вы. О чем там говорилось?
   – Письмо было о любви. Почти как в радиосериалах, но только намного печальнее, это точно. Похоже, что все в нем – правда. Я чуть не расплакалась, когда читала его.
   – У вас такое доброе сердце, донья Аурора.
   – А вы сущий дьявол.

   В тот же вечер, простившись с доньей Ауророй и пообещав регулярно сообщать ей все, что мне удастся разузнать о Хулиане Караксе, я направился к управляющему домом. Сеньор Молинс, знававший когда-то и лучшие времена, прозябал теперь в пыльном кабинете, погребенном в полуподвале на улице Флоридабланка. Молинс был тучен и улыбчив, он крепко сжимал в зубах недокуренную сигару, которая, казалось, приросла к его усам. Было невозможно определить, спит он или бодрствует, так как дышал он со свистом, похожим на храп. У него были жирные прилизанные на лбу волосы и плутоватые маленькие глазки. Сеньор Молинс был одет в костюм, за который ему не дали бы и десяти песет на рынке Лос Энкантес, но его жалкий вид с лихвой компенсировал кричащий галстук гавайской расцветки. Судя по обстановке, его контора теперь годилась лишь на то, чтобы управлять мышами в катакомбах Барселоны времен Реставрации.
   – У нас тут небольшой ремонт, – пояснил Молинс извиняющимся тоном.
   Чтобы сойти за своего я пару раз будто невзначай обронил имя доньи Ауроры, намекая на то, что наши семьи много лет дружат домами.
   – Да, в юности она многим вскружила голову, – с мечтательным видом начал Молинс. – С годами она располнела, впрочем, и я уже не тот, что прежде. В вашем возрасте я был настоящий Адонис. Девушки на коленях умоляли, чтобы я проявил к ним благосклонность, а то и ребенка сделал. Нынешний-то двадцатый век – дерьмо. Так чем могу быть вам полезен, молодой человек?
   Я рассказал ему более или менее достоверную историю о своем предполагаемом дальнем родстве с семьей Фортунь, и уже спустя несколько минут пустой болтовни Молинс, покопавшись в своих архивах, нашел мне адрес адвоката, занимавшегося делами Софи Каракс, матери Хулиана.
   – Так… Хосе Мария Рекехо, улица Леона XIII, 59. Правда, всю корреспонденцию мы каждые полгода отсылаем до востребования на центральный почтамт на Виа Лаетана.
   – Вы знакомы с сеньором Рекехо?
   – Кажется, говорил раза два по телефону с его секретаршей. Вообще-то, все дела с ним я веду по переписке, и занимается этим моя секретарша, она сейчас в парикмахерской. У нынешних адвокатов нет времени ни на что, они не те, что были раньше, во времена моей молодости. В этой профессии уже не осталось истинно благородных людей.
   Оказалось, что и заслуживающих доверия адресов нынче тоже не осталось. Мне было достаточно бросить взгляд на карту города на столе управляющего, чтобы мои сомнения подтвердились: адреса, по которому якобы находилась контора адвоката Рекехо, не существовало. Я так и сказал сеньору Молинсу, но тот воспринял эту новость как анекдот.
   – Да бросьте! – сказал он, смеясь. – Что я вам говорил?! Одни проходимцы.
   Управляющий от смеха согнулся в своем кресле и снова громко всхрапнул.
   – У вас есть номер этого почтового ящика?
   – Тут в картотеке записано 2837, хотя я никогда не могу разобрать цифры, нацарапанные моей секретаршей, ну вы же понимаете, эти женщины не способны к математике, они годятся только на…
   – Могу я взглянуть на карточку?
   – Разумеется, смотрите.
   Он протянул мне листок. Цифры вполне можно было разобрать. Номер почтового ящика до востребования был указан как 2321. Я в ужасе представил себе, как же должна вестись бухгалтерия в этой конторе.
   – Вы часто общались с сеньором Фортунем, пока он был жив? – спросил я Молинса.
   – Ну, постольку-поскольку. Суровый был тип. Помню, когда я узнал, что француженка от него сбежала, я пригласил его пойти вместе с моими приятелями поразвлечься с девочками в одном шикарном заведении, здесь, рядом с Ла Палома. Ну, чтобы немного его подбодрить, понимаете? Ничего более. И представляете, с того дня он больше ни словом со мной не перемолвился, даже на улице здороваться перестал, словно мы и не знакомы вовсе. Как вам такое?
   – Просто слов нет. Ну, а что еще вы можете рассказать мне о семье Фортунь? Вы их хорошо помните?
   – То были совсем другие времена, – пробормотал Молинс, и в его голосе послышались ностальгические нотки. – Я ведь знал и старого Фортуня, основавшего мастерскую. Ну, а о сыне что я могу сказать… Вот его жена была страх как хороша. Какая женщина! И порядочная, да, несмотря на все слухи и сплетни, что о ней ходили.
   – Например, о том, что Хулиан не был законным сыном Фортуня?
   – А вы-то сами откуда об этом знаете?
   – Как я уже сказал, я их родственник. Про это всем известно.
   – Всем не всем, а доказательств тому нет.
   – И все же люди говорят…
   – Да людям лишь бы кудахтать. Нет, человек произошел не от обезьяны, он произошел от курицы.
   – Так что же все-таки об этом говорили?
   – Не желаете пропустить стаканчик? Отличнейший ром, из Игуалады, но опьяняет как карибский…
   – Пожалуй, нет, благодарю, но я составлю вам компанию. И я с удовольствием послушаю ваш рассказ…

   Антони Фортунь, которого все называли шляпником, познакомился с Софи Каракс в 1899 году возле собора Барселоны, где он только что дал обет святому Евстафию, который, среди великого множества святых, славился невзыскательностью и особым усердием в помощи в делах сердечных. Антони Фортуню уже исполнилось тридцать, но он все еще был холост и страстно мечтал жениться, причем немедленно. Софи, молодая француженка, жила тогда в пансионе для девиц и давала частные уроки фортепьяно и сольфеджио отпрыскам знатных семей Барселоны. У нее не было ни семьи, ни имущества, ничего, кроме молодости и музыкального образования, которое ей дал отец, пианист из театра в Ниме, прежде чем скончался от туберкулеза в 1886 году. Антони же, напротив, был на пути к процветанию. Незадолго до того он унаследовал дело своего отца – известную шляпную мастерскую на Сан-Антонио, где и научился ремеслу, которому мечтал когда-нибудь обучить сына. Софи Каракс казалась ему хрупкой, красивой, юной, покладистой и весьма способной к деторождению. Святой Евстафий не обманул ожиданий Фортуня: после четырех месяцев настойчивых ухаживаний Софи приняла его предложение. Сеньор Молинс, друг деда Фортуня, предупреждал Антони, что он женится неизвестно на ком, что, хотя Софи и кажется хорошей девушкой, этот брак слишком ей выгоден и лучше подождать хотя бы год…Но Антони лишь отвечал, что уже достаточно знает о своей будущей жене, а все остальное его не волнует. Они поженились в часовне Пино и провели свой трехдневный медовый месяц на курорте Монгат. Утром накануне отъезда шляпник пришел к сеньору Молинсу и, настаивая на том, чтобы это осталось строго между ними, попросил посвятить его в тайны супружеской опочивальни. Тот, саркастически усмехнувшись, предложил Фортуню расспросить обо всем таком саму новобрачную. Молодожены вернулись в Барселону, не проведя на курорте и двух дней. Соседи говорили, что Софи плакала, поднимаясь по лестнице. Висентета через несколько лет решилась поведать, что, по рассказам Софи, шляпник к ней и пальцем не притронулся, а когда она сама проявила инициативу и хотела соблазнить его, Фортунь стал обзывать ее проституткой, крича, что ему отвратительны все те непристойности, которые она ему предлагает. Через шесть месяцев Софи объявила мужу, что ждет ребенка. От другого мужчины.
   Антони Фортунь, много раз видевший, как его отец избивает мать, в данных обстоятельствах сделал то же самое, ибо счел такое поведение наиболее уместным. Он остановился только тогда, когда понял, что еще один удар просто убьет Софи. Но, даже полумертвая от побоев, Софи отказалась назвать имя отца ребенка. Антони Фортунь, руководствуясь одному ему понятной логикой, решил, что речь идет не о ком ином, как о дьяволе, ведь ребенок был плодом греха, а грех, как известно, имеет только одного отца: сатану. Таким образом, убежденный, что в стенах его дома и в чреве его жены поселился грех, шляпник, как одержимый, принялся везде развешивать кресты и распятия: на стенах, на дверях комнат, даже на потолке. Когда Софи увидела, как муж завешивает крестами спальню, куда он сам ее выселил, она ужасно перепугалась и, со слезами на глазах, спросила, не сошел ли он с ума. Фортунь, ослепленный яростью, обернулся и дал ей пощечину. «Ты такая же шлюха, как и все!» – кричал он, пинками выгоняя супругу на лестничную площадку, предварительно исполосовав до полусмерти ремнем. На следующий день, когда Антони открыл входную дверь, чтобы спуститься вниз, в мастерскую, Софи вся в крови лежала у порога, дрожа от холода. Врачам так и не удалось вылечить многочисленные переломы правой руки. Софи Каракс больше никогда не садилась за пианино. У нее родился мальчик, и она назвала его Хулианом в память о своем отце, Жюльене Караксе, которого потеряла слишком рано, – впрочем, как и все в своей жизни. Фортунь хотел было выгнать ее из дома, но решил, что скандал не слишком благоприятно отразится на его бизнесе. Никто не станет покупать шляпы у человека с репутацией рогоносца. Это было бы нелепо. Софи переехала в холодную темную спальню в задней части дома, где и родила сына с помощью двух соседок по лестничной площадке. Антони не появлялся дома три дня. Когда он, наконец, пришел, Софи объявила ему: «Это сын, которого тебе дал Господь. Если хочешь кого-то наказать, наказывай меня, но не это невинное создание. Ребенку нужен дом и отец. Мои грехи не имеют к нему никакого отношения. Умоляю, сжалься над нами».
   Первые месяцы были для обоих самыми трудными. Антони Фортунь решил унизить жену, превратив ее в служанку. Они уже не делили ни стол, ни постель и не говорили друг другу ни слова, за исключением случаев, когда возникала необходимость уладить какие-то хозяйственные дела. Раз в месяц, обычно в полнолуние, Антони на рассвете являлся в спальню супруги и молча набрасывался на свою жену со страстью, но без достаточной сноровки. Пользуясь этими редкими и напоминавшими насилие моментами близости, Софи пыталась наладить отношения с мужем, шепча ему на ухо слова любви и одаряя умелыми ласками. Однако шляпник не был падок на подобные глупости, и все волнения страсти испарялись у него за считанные минуты, если не секунды. Сколько он ни задирал на ней ночную рубашку, его атаки ожидаемых плодов не принесли: Софи больше не беременела. Со временем шляпник перестал наведываться в спальню к своей жене и приобрел привычку читать до рассвета Священное Писание, стремясь найти в нем утешение и унять бушующую в душе бурю.
   С помощью Евангелия шляпник пытался разбудить в своем сердце любовь к этому мальчику с серьезным проницательным взглядом, обожавшему надо всем подшучивать и всюду видевшему привидения. Но, несмотря на все свои старания, Фортунь не находил в маленьком Хулиане ни одной своей черты и не считал его родным сыном. Самого же Хулиана, казалось, не слишком интересовали ни уроки катехизиса, ни производство шляп. На Рождество он забавлялся тем, что по-своему переставлял фигурки в рождественских яслях и разыгрывал невероятные сцены, как три волхва похищали младенца Иисуса с весьма непристойными целями. Вскоре он увлекся рисованием, изображая ангелов с волчьими зубами, и выдумывал странные истории о призраках в плащах, появляющихся из стен и пожирающих мысли спящих людей. Со временем шляпник потерял всякую надежду направить этого мальчика на путь истинный. Хулиан не был одним из Фортуней и не мог им стать. Ему было скучно в школе, и он возвращался домой с тетрадями, полными изображений чудовищных существ, крылатых змей и оживших домов, которые передвигались, поглощая неосмотрительных прохожих. Уже тогда было ясно, что фантастический мир привлекает Хулиана намного сильнее, чем окружавшая его обыденная реальность. Из всех разочарований, которыми так щедро наградила его жизнь, ничто не ранило Антони Фортуня сильнее, чем этот ребенок, которого послал ему дьявол, чтобы вдоволь поиздеваться над ним.
   В десять лет Хулиан объявил, что хочет стать художником, как Веласкес, так как мечтает создать шедевры, которые великий мастер не смог написать за всю свою жизнь, посвящая себя пустому, но вынужденному рисованию портретов слабоумных членов королевской семьи. Вдобавок, то ли для того чтобы скрасить одиночество, то ли в память об отце, Софи вздумала давать Хулиану уроки фортепьяно. Мальчик обожал музыку, живопись и прочие материи, начисто лишенные какой-либо выгоды с точки зрения сильной половины человечества. Хулиан очень быстро освоил начатки гармонии и решил, что сам будет сочинять музыку, а не следовать партитурам из учебников сольфеджио, что явно не было в порядке вещей. В то время Антони Фортунь еще полагал, что причина умственной неполноценности мальчика лежит в неправильном питании, поскольку, из-за кулинарных пристрастий матери, в его рационе было слишком много французских блюд. Всем известно, говорил он, что избыток сливочного масла приводит к моральному упадку и снижению восприимчивости. Отныне и впредь он навсегда запретил Софи использовать этот продукт в приготовлении пищи. Но результаты подобных ограничений оказались далеки от ожидаемых.
   В двенадцать лет Хулиан постепенно утратил свой прежний лихорадочный интерес к живописи и Веласкесу, однако все проснувшиеся вновь надежды Фортуня оказались напрасными. Мечты Хулиана о Прадо [38 - Музей Прадо – знаменитая художественная галерея в Мадриде.] сменились другим, еще более пагубным увлечением. Он обнаружил библиотеку на улице Кармен и использовал каждую минуту, свободную от работы в шляпной мастерской, чтобы приходить в это святилище книг и жадно проглатывать романы, стихи и труды по истории. За день до того, как ему исполнилось тринадцать, Хулиан заявил, что хочет стать каким-то Робертом Луисом Стивенсоном – по всему видно, иностранцем. Пусть радуется, заявил в ответ Фортунь, если его возьмут хотя бы в каменотесы. Именно тогда он окончательно убедился, что его сын – болван.
   Часто по ночам, тщетно пытаясь заснуть, Фортунь в ярости ворочался в постели, размышляя над тем, как рушатся его надежды. В глубине души он любит этого мальчика, признавался он себе. И, хотя она этого не заслуживает, любит и эту дамочку, что предала его в первый же день их совместной жизни. Он любит их всем сердцем, но по-своему, правильной любовью. Он просил Бога только об одном: указать ему верный путь, чтобы все трое были счастливы, и желательно, чтобы это счастье было таким, как понимал его он, Антони Фортунь. Он молил Всевышнего подать ему какой-нибудь знак, сигнал, хоть намек на его присутствие, но Господь в своей безграничной мудрости, а может, просто утомленный бесконечными просьбами стольких страдающих душ, продолжал безмолвствовать. Пока Антони Фортунь терзался угрызениями совести и досадой, в соседней комнате медленно угасала Софи, наблюдая, как ее собственная жизнь тонет в потоке обмана, одиночества и вины. Она не любила мужчину, которому служила, но чувствовала, что принадлежит ему, и возможность бросить Фортуня и уехать куда-нибудь вместе с сыном казалась ей немыслимой. Она с горечью вспоминала о настоящем отце Хулиана и со временем научилась ненавидеть его и презирать все, что он собой воплощал, хотя это было именно то, чего она так страстно желала. Отсутствие разговоров супружеская чета Фортунь с избытком компенсировала скандалами. Оскорбления и взаимные упреки летали в воздухе как кинжалы, задевая любого, кто вставал на их пути, то есть чаще всего Хулиана. Шляпник никак не мог потом вспомнить, за что на этот раз избил жену. Он помнил только ощущение злобы и обжигающего стыда. Фортунь каждый раз клялся себе, что подобное впредь не повторится и что, если будет нужно, он сам сдастся властям, чтобы они заключили его под стражу.
   Антони Фортунь верил, что с Божьей помощью сможет стать лучше, чем его собственный отец. Но рано или поздно его кулаки вновь обрушивались на Софи, и со временем Фортунь принял как нечто непреложное эту данность: раз она не может вполне принадлежать ему как супруга, он будет владеть ею, как палач своей жертвой. Так семья Фортунь прожила долгие годы, заставив замолчать собственные сердца и души, пока, наконец, от продолжительного безмолвия они не позабыли все слова, выражающие истинные чувства и не превратились в чужаков, живущих под одной крышей, – с ними случилось то, что случается во многих семьях, населяющих этот огромный город.

   Было уже почти три часа, когда я вернулся в лавку. Войдя, я поймал на себе полный сарказма взгляд Фермина, устремленный с высоты приставной лестницы, на которой он стоял, наводя блеск на собрание «Национальных эпизодов» славного дона Бенито [39 - Цикл из сорока шести исторических романов Бенито Переса Гальдоса (1843—1920).].
   – Да я просто не верю своим глазам! А мы-то уж думали, вы отправились в Америку на поиски лучшей жизни.
   – Я задержался по дороге. А где отец?
   – Раз уж вы не явились вовремя, он сам отправился разносить оставшиеся заказы. Он поручил передать вам, что сегодня вечером едет в Тиану [40 - Вила де Тиана – поселок в 15 км от Барселоны.] оценивать частное собрание книг одной вдовы. Ваш отец из тех, кто сражает таких клиентов наповал без единого слова. Он сказал, чтобы вы его не ждали и сами закрыли лавку.
   – Он сердится?
   Фермин покачал головой, спускаясь с лестницы с кошачьей ловкостью.
   – Разумеется, нет. Ваш отец просто святой. Кроме того, он был очень доволен, узнав, что вы обзавелись невестой.
   – Что?
   – Ну и плут же вы, так долго скрывали. И ведь что за девушка, слушайте, один ее взгляд способен парализовать уличное движение! И вся такая утонченная, воспитанная. Сразу видно, ходила в хорошую школу, хотя во взгляде есть что-то порочное… Знаете, если бы мое сердце не было похищено Бернардой… Да ведь я вам еще не рассказал о нашем ужине… Вы только послушайте, искры летели, искры… Будто в ночь Святого Хуана… [41 - В Иванову («Хуанову») ночь в Испании тоже принято жечь костры и через них прыгать.]
   – Фермин, – оборвал его я. – О чем, черт возьми, вы тут говорите?
   – О вашей невесте.
   – Нет у меня никакой невесты, Фермин!
   – Ладно, сейчас вы, молодежь, называете это по-другому, «герлфренд» или там…
   – Фермин, можно еще раз и сначала? О чем вы? Фермин Ромеро де Торрес озадаченно посмотрел на меня, продолжая жестикулировать на сицилийский манер сложенными щепотью пальцами руки.
   – Так вот. Сегодня вечером, час или полтора назад, к нам в лавку зашла юная особа и спросила вас. Ваш отец и ваш покорный слуга, мы оба при том присутствовали, и, отбросив все сомнения, я вас могу заверить, что девушка совсем не была похожа на привидение. Я могу вам описать даже ее запах: вроде лаванды, только более сладкий. Ну просто как свежеиспеченная сдобная булочка.
   – Так значит, это булочка вам сказала, что она моя невеста?
   – Ну, прямо не сказала, но улыбнулась как-то между прочим, словом, вы меня понимаете, и сказала, что ждет вас в пятницу вечером. Нам с вашим отцом все это показалось очевидным как дважды два.
   – Беа… – прошептал я.
   – Эрго: она существует! – обрадовался Фермин.
   – Да, но она не моя невеста.
   – Тогда не понимаю, чего вы ждете.
   – Она – сестра Томаса Агилара.
   – Вашего друга-изобретателя? Я кивнул.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Поделиться ссылкой на выделенное