Жюль Верн.

Господин Ре-Диез и госпожа Ми-Бемоль

(страница 2 из 3)

скачать книгу бесплатно

   – Успокойтесь, господин кюре, – ответил мэтр Эффаран. – Я починю вам орган за две недели и, если хотите, сам сяду за него на рождество…
   Пока он говорил, его необычайно длинные руки находились в непрерывном движении, он растягивал пальцы, словно резиновые перчатки, хрустел суставами.
   Кюре от всего сердца поблагодарил музыканта и спросил, что тот думает о местном органе.
   – Хороший инструмент, – ответил мэтр Эффаран, – но неполный.
   – Чего же ему недостает? Ведь в нем двадцать четыре регистра и даже регистр человеческого голоса!
   – Ах, господин кюре, ему недостает только одного регистра, который я сам изобрел и стараюсь вносить во все органы.
   – Что же это за регистр?
   – Регистр детского голоса, – ответил этот странный человек, выпрямившись в полный рост. – Да, я сам изобрел это усовершенствование. Я добьюсь идеала, и тогда мое имя станет известнее, чем имена Фабри, Кленг, Эрхарт, Смид, Андре, Кастендорфер, Кребс, Мюллер, Агрикола, Кранц, имена Антеньяти, Костанцо, Грациади, Серасси, Тронци, Нанкинини, Ка-ллидо, Себастьян Эрард, Аббей, Кавайе-Колль…
   Должно быть, господин кюре решил, что этот список будет исчерпан лишь к приближающейся вечерне.
   А органист, взлохматив шевелюру, продолжал:
   – И если мне удастся выполнить то, что я задумал с вашим органом, то его нельзя будет сравнить ни с органом собора святого Александра в Бергамо, ни с органом собора святого Павла в Лондоне, ни с органами Фрисбурга, Гаарлема, Амстердама, Франкфурта, Вейгарте-на, ни с теми, что стоят в соборе Парижской Богоматери, в церквах Мадлен, Сен-Рош, Сен-Де-ни и Бовэ.
   Он говорил об этом вдохновенно, сопровождая свои слова изящно округлыми жестами рук. Нет сомнения, он мог бы испугать кого угодно, только не кюре, ведь тот с помощью нескольких латинских слов способен уничтожить самого дьявола.
   К счастью, зазвучали колокола к вечерне, и мэтр Эффаран взял свою украшенную пером шляпу, почтительно раскланялся и пошел к своему помощнику, который ждал его на площади. Как только он вышел, старой служанке почудилось, что запахло серой. На самом деле это пахло от печки.


   Само собой разумеется, с этого дня только и речи было об этом событии, взбудоражившем весь городок. Великий музыкант по имени Эффаран, он же великий изобретатель, взялся украсить наш орган регистром детского голоса. И тогда на рождество после пастухов и волхвов, которым аккомпанируют низкие регистры органа, раздадутся чистые звонкие голоса ангелов, кружащихся над младенцем Иисусом и Марией.
   Ремонт органа начался на следующий же день; мэтр Эффаран со своим помощником принялись за дело. На переменках мы с приятелями бегали в церковь посмотреть. Нам разрешали подняться на хоры при условии, что мы не будем мешать.
Весь корпус органа был открыт и возвращен к первозданному состоянию. Орган – это не что иное, как флейта Пана, [8 - Пастушеская свирель, изобретение которой приписывают древнегреческому богу Пану. Она состояла из 7 флейт разной величины, скрепленных между собой в таком порядке, чтобы при вдувании воздуха издавалась гамма.] наделенная специальным деревянным устройством, мехами и регистрами, иначе говоря, приспособлениями, регулирующими доступ воздуха в трубы. Орган Кальфермата насчитывал 24 регистра, 4 клавиатуры с 54 клавишами, а также педальную двухоктавную клавиатуру. Каким дремучим казался нам этот лес деревянных и металлических труб! В нем легко было заблудиться! А какие странные слова слетали с уст мэтра Эффарана: кромхорн, бомбарда, престант, назард! [9 - Названия регистров органа.] Подумать только, ведь в нем были шестнадцатифутовые регистры из дерева и тридцатидвухфуто-вые из металла! В его трубах могла бы разместиться вся школа во главе с господином Вальрюгисом! С изумлением, граничащим с ужасом, разглядывали мы беспорядочное нагромождение труб.
   – Анри, – говорит Хокт, осмеливаясь взглянуть вниз, – это похоже на паровую машину…
   – Нет, скорее на артиллерийскую батарею, – возражал Фарина, – это пушки, а их жерла выбрасывают ядра музыки.
   Я никак не мог придумать сравнения, но, когда представлял себе порывы ветра, которые вырывались из этих огромных труб, меня охватывала дрожь, и я не мог унять ее даже несколько часов спустя.
   Мэтр Эффаран невозмутимо трудился среди всей этой сумятицы. На самом деле орган Кальфермата был в достаточно хорошем состоянии и требовал лишь незначительного ремонта, скорее чистки от многолетней пыли. Труднее было установить регистр детского голоса. Это приспособление, заключенное в коробку, состояло из набора хрустальных флейт, откуда должны были литься волшебные звуки. Мэтр Эффараи – прекрасный органный мастер и не менее искусный органист – надеялся, что наконец преуспеет там, где прежде его подстерегали неудачи. Однако я заметил, что действовал он наугад, ощупью, пробуя то так, то эдак, и когда не получалось, он испускал крики, словно разъяренный попугай, которого дразнит хозяйка.
   Брр… От этих криков я дрожал всем телом и чувствовал, как на голове дыбом встают наэлектризованные волосы. Да, то, что я видел в церкви, производило на меня неизгладимое впечатление. Содержимое гигантского органа напоминало мне огромное животное со вспоротым брюхом и лежащими отдельно внутренностями и чрезвычайно волновало мое воображение. Я грезил об этом во сне и наяву, я непрестанно об этом думал. Больше всего меня занимал регистр детского голоса, я не смел дотронуться до коробки с флейтами, мне казалось, что это клетка, полная детей, которых мэтр Эффаран растит, чтобы заставить петь в своих руках органиста.
   – Что с тобой, Иозеф? – спрашивала меня Бетти.
   – Не знаю, – отвечал я.
   – Может быть, ты слишком часто поднимаешься на хоры?
   – Да… возможно.
   – Не ходи туда больше, Иозеф.
   – Хорошо, Бетти.
   Но в тот же день я помимо своей воли снова возвращался в церковь. Мне неудержимо хотелось затеряться среди этого леса труб, пробраться в самые затаенные уголки, следить оттуда за мэтром Эффараном, слушать, как стучит в глубине корпуса органа его молоток. Я ничего не рассказывал дома, отец и мать сочли бы, что я сошел с ума.


   Как-то утром за неделю до рождества мы были в классе – девочки по одну сторону, мальчики по другую. Господин Вальрюгис восседал на кафедре; его почтенная сестра вязала в своем углу длинными спицами, похожими на шампуры. И в ту минуту, когда Вильгельм Телль оскорбил шляпу Геслера, внезапно открылась дверь.
   Вошел кюре. Все мы встали, приветствуя его. Следом за ним появился мэтр Эффаран. Мы опустили глаза под проницательным взглядом органиста. Что он делал в школе и почему его сопровождал кюре? Мне показалось, что органист рассматривает меня внимательнее, чем остальных детей. Должно быть, он узнал меня, и мне стало не по себе.
   Тем временем господин Вальрюгис спустился с кафедры и предстал перед кюре со словами:
   – Чем я обязан этой чести?…
   – Господин учитель, хочу представить вам мэтра Эффарана, который пожелал познакомиться с вашими учениками.
   – Но почему?
   – Он спросил у меня, есть ли в Кальфермате детская хоровая капелла. Я ответил утвердительно и добавил, что во времена, когда ею руководил бедный Эглизак, она звучала превосходно. Тогда мэтр Эффаран изъявил желание ее послушать, поэтому я привел его сегодня в вашу школу и прошу прощения за беспокойство.
   Господин Вальрюгис не требовал извинений. Все, что делал кюре, было разумно. На сей раз Вильгельм Телль подождет.
   Повинуясь знаку господина Вальрюгиса, мы сели. Я пододвинул кресло господину кюре, мэтр Эффаран присел к столу, за которым сидели девочки, те живо подвинулись, чтобы освободить ему место. Ближе всех к нему оказалась Бетти, и я видел, что бедняжку пугали длинные руки и длинные пальцы органиста, выписывавшие в воздухе перед ее лицом причудливые арабески.
   Мэтр Эффаран взял слово и произнес своим резким голосом:
   – Это дети из хоровой капеллы?
   – Не все входят в нее, – ответил учитель.
   – А сколько же?
   – Шестнадцать.
   – Мальчики и девочки?
   – Да, – ответил кюре, – мальчики и девочки, ведь в этом возрасте голоса одинаковы…
   – Заблуждение, – живо возразил мэтр Эффаран, – настоящего знатока не обманешь…
   Удивились ли мы, услышав такое суждение? Ведь в самом деле, голос Бетти и мой были настолько похожи, что нельзя было различить, кто из нас говорит; позже это изменится, потому что у мальчиков голос ломается, а у взрослых мужчин и женщин голоса звучат уже совсем по-разному.
   Как бы то ни было, спорить с таким человеком, как мэтр Эффаран, было бесполезно, и каждый принял это к сведению.
   – Пусть выйдут вперед те, кто пел в хоре, – попросил он, подняв руку, как дирижер палочку.
   Восемь мальчиков и восемь девочек, среди которых были мы с Бетти, выстроились в два ряда лицом друг к другу, и мэтр Эффаран подверг нас столь тщательной проверке, какую нам ни разу не учиняли во времена Эглизака. Нужно было открыть рот, высунуть язык, глубоко вздохнуть и не дышать, показать ему, изо всех сил открывая рот, голосовые связки, которые, казалось, он хотел потрогать руками. Мне пришло в голову, что он будет нас настраивать, как скрипку или виолончель. Честное слово, нам было не по себе. Тут же находились господин Вальрюгис и его сестра, они были весьма смущены и не осмеливались произнести ни слова.
   – Внимание! – крикнул мэтр Эффаран. – Распеваемся. Гамму в до мажоре. Вот камертон. Камертон? Я думал, он достанет из кармана маленькую вещицу с двумя ответвлениями, какой пользовался бедняга Эглизак, чтобы показать нам правильное «ля». Но тут последовала новая неожиданность. Мэтр Эффаран опустил голову и слегка согнутым большим пальцем резко ударил себя чуть ниже затылка. Удивительно! Раздался металлический звук – именно «ля» с его восемьюстами семьюдесятью обертонами. Как ни странно, мэтр Эффаран сам был камертоном. Затем он показал нам «до» на малую терцию выше и произнес, покачивая указательным пальцем:
   – Внимание! Первый такт – пауза! И вот мы запели гамму сначала наверх, потом вниз.
   – Плохо, плохо, – вскричал мэтр Эффаран, когда стихла последняя нота. – Я слышу шестнадцать различных голосов вместо одного.
   Мне показалось, что он слишком требователен, ведь мы часто пели хором и очень верно – этим мы всегда заслуживали много похвал.
   Мэтр Эффаран качал головой, бросая направо и налево недовольные взгляды. Мне показалось, что его уши, обладавшие некоторой подвижностью, поднимались, как у собак, кошек и других четвероногих.
   – Повторяем! – кричал он. – Теперь по очереди. Каждый должен получить свою собственную ноту, физиологическую, если так можно выразиться, одну-единственную, которую он и будет петь в хоре.
   Одну ноту? Физиологическую? Что означало это слово? Мне очень бы хотелось узнать, какой же была собственная нота этого чудака или нота господина кюре, ведь их у него накопилась целая коллекция – одна фальшивее другой!
   Мы начали, испытывая одновременно некоторую боязнь – а вдруг этот страшный человек будет с нами грубо обращаться – и некоторое любопытство – какая же будет собственная нота у каждого из нас, которую мы будем взращивать в своей гортани, как цветок в горшке?
   Первым начал Хокт, и после того, как он спел всю гамму, мэтр Эффаран решил, что физиологической для него будет нота «соль» – самая точная, самая звонкая из тех, что может издать его горло. После Хокта настала очередь Фарина, которого навеки приговорили к «ля». Затем тщательной проверке были подвергнуты другие мальчики, и за каждым была официально закреплена его излюбленная нота. Тогда впервые вышел я.
   – Ах, это ты, малыш, – сказал органист. Он сжал мне голову и стал до хруста крутить ее из стороны в сторону, но все-таки отвинтить не смог.
   – Поищем твою ноту.
   Я спел гамму от «до» до «до», сначала наверх, потом вниз. Казалось, мэтр Эффаран остался недоволен, потому что велел повторить сначала… Нет, не то… Плохо. Я чувствовал себя униженным. Неужели мне, одному из лучших учеников певческой школы, не достанется собственной ноты?
   – А теперь, – вскричал мэтр Эффаран, – хроматическую гамму!… Может быть, там я отыщу твою ноту?
   И мой голос стал подниматься по полутона в верхней октаве.
   – Хорошо, хорошо! – сказал органист. – Я поймал ее.
   – Это… – спросил я, волнуясь.
   – Это ре-диез.
   И на одном дыхании я спел ре-диез. Кюре и учитель не могли скрыть удовлетворения.
   – Теперь девочки! – скомандовал мэтр. А я подумал: «Вот если бы Бетти тоже достался ре-диез! Это было бы неудивительно, ведь наши голоса так подходят друг другу».
   Одна за другой девочки выходили вперед. У этой была «си», у той «ми». Потом пришел черед Бетти Клер. Она робко подошла к мэтру Эффарану.
   – Давай, малышка.
   И Бетти запела нежным, мелодичным, как у щегла, голоском. Но ей, как и мне, пришлось обратиться к хроматической гамме. И наконец мэтр Эффаран выбрал для нее ми-бемоль.
   Сначала я огорчился, но, поразмыслив, решил, что можно только радоваться. У Бетти был ми-бемоль, а у меня ре-диез. Разве это не одно и то же? И я захлопал в ладоши.
   – Что с тобой, мальчик? – спросил органист, нахмурившись.
   – Я очень обрадовался, – осмелев, ответил я, – ведь у нас с Бетти одинаковые ноты…
   – Одинаковые? – вскричал мэтр Эффаран. Он так резко выпрямился, что коснулся рукой потолка.
   – Одинаковые ноты, – повторил он, – ты полагаешь, что ре-диез и ми-бемоль одно и то же, невежда! Ты заслужил ослиный колпак! Неужели ваш Эглизак научил вас таким глупостям? А Вы это терпели, кюре? И Вы, учитель? И Вы, достопочтенная?
   Сестра господина Вальрюгиса искала чернильницу, чтобы запустить в органиста, но тот продолжал бушевать:
   – Несчастный, значит, ты не ведаешь о том, что такое комма, восьмая тона, на которую ми-бемоль отличается от ре-диеза? Неужто никто здесь не способен отличать восьмые тона? Неужели в ушах жителей Кальфермата только твердые, как камень, дырявые барабанные перепонки?
   Ни один из нас не смел шелохнуться. Оконные стекла дрожали от раскатов пронзительного голоса мэтра Эффарана. Я был в отчаянии, что из-за меня разразилась эта сцена, расстроен из-за того, что между нашими голосами все же существовала разница, пусть даже всего на одну восьмую тона. Кюре укоризненно качал головой, а господин Вальрюгис бросал на меня грозные взгляды…
   Но внезапно органист успокоился и произнес:
   – Внимание! Каждый должен встать на свое место в гамме.
   Мы поняли, что это значит, и каждый встал в соответствии со своей нотой: Бетти на четвертое место в качестве ми-бемоль, я как ре-диез за ней. Иначе говоря, мы являли собой флейту Пана или скорее трубы органа, поскольку каждая из них может издавать одну-единственную ноту.
   – Хроматическую гамму! – вскричал мэтр Эффаран. – И не фальшивить, иначе…
   Ему не нужно было повторять. Первый мальчик – «до» – начал, за ним запели другие. Бетти спела ми-бемоль, я – ре-диез, и казалось, тонкий слух органиста уловил между ними разницу. Мы спели сначала наверх, затем три раза подряд вниз. Похоже, что мэтр Эффаран остался нами доволен.
   – Хорошо, дети, – сказал он. – Я сделаю из вас живую клавиатуру. Кюре недоверчиво покачал головой.
   – Почему бы и нет? – возразил мэтр Эффаран, – ведь составили же рояль из кошек, исходя из того, как они мяукали, когда их тянули за хвост! Да, кошачий рояль, кошачий рояль, – повторил он.
   Мы засмеялись, не совсем понимая, шутит ли органист или говорит серьезно. Позже я узнал, что он не шутил, говоря о рояле из кошек, которые мяукали, когда им зажимали хвосты. Господи! Чего только не придумают люди!
   Мэтр Эффаран взял шляпу, попрощался и вышел со словами:
   – Не забудьте свою ноту, особенно ты, господин Ре-диез, и ты, госпожа Ми-бемоль.


   Вот так посетил нашу школу мэтр Эффаран. Я остался под сильным впечатлением от его визита. Мне казалось, что в глубине моей гортани беспрерывно вибрирует ре-диез. Тем временем ремонт органа был близок к завершению. Еще неделя, и наступит рождество. Все свободное время я проводил на хорах. Это было сильнее меня. Я, как умел, помогал мастеру и его ассистенту, из которого невозможно было вытянуть ни слова. Теперь регистры были настроены, мехи в порядке, и весь орган выглядел как новый, поблескивая в полутемной церкви своими трубами. Все было готово к празднику, кроме знаменитого устройства с детскими голосами. Здесь-то работа и застопорилась. Особенно это было заметно по ярости мэтра Эффарана. Он пробовал раз, другой, третий… Ничего не получалось. Не знаю, чего недоставало его регистру, но, по-моему, сам он тоже не знал. Поэтому-то и был так разочарован, проявляя свое разочарование в страшных вспышках гнева. Он обрушивался на орган, на мехи, на помощника, на несчастного Ре-диеза, который и так выбивался из сил. Иногда мне казалось, что сейчас он все разобьет вдребезги, и я спасался бегством… А что скажут жители Кальфермата, обманутые в своих надеждах, если главный праздник в году не будет отмечен со всей подобающей торжественностью? К тому же, детская капелла была распущена и выступать на рождество не сможет. Оставался один орган.
   И вот настал этот торжественный день. За последние сутки вконец отчаявшийся мэтр Эффаран проявлял такую ярость, что мы опасались за его рассудок. Неужели ему придется отказаться от регистра детского голоса? Я не знал. Он нагонял на меня такой страх, что больше я не осмеливался даже шагу ступить ни на хоры, ни в церковь.


   В канун рождества было принято укладывать детей спать, как только начинало смеркаться, а будить перед самой службой, чтобы в полночь они могли находиться в церкви. И вот вечером этого дня я проводил малютку Ми-бемоль до дверей ее дома. Теперь я называл Бетти только так.
   – Ты не проспишь службу? – спросил я.
   – Нет, Иозеф. Только не забудь свой молитвенник.
   – Не волнуйся.
   Я вернулся домой, где меня уже ждали.
   – Иди ложись! – велела мне мать.
   – Хорошо, – ответил я, – но мне не хочется спать.
   – Все равно.
   – И все-таки…
   – Делай, как велит мать! – вмешался отец. – А мы разбудим тебя, когда настанет пора.
   Я подчинился, поцеловал родителей и поднялся в свою комнатку. На спинке стула уже висел отглаженный костюм, начищенные ботинки стояли у двери. Мне останется лишь встать с постели, помыть лицо и руки и надеть праздничную одежду. В мгновение ока я скользнул под одеяло, задул свечу, но от снега, лежавшего на крышах соседних домов, в комнату проникал слабый свет.
   Само собой разумеется, я уже вышел из того возраста, когда ставят башмаки к камину в надежде найти в них подарок. И я подумал, что это было чудесное время и что больше оно уже не вернется. В последний раз, года три-четыре службой, чтобы в полночь они могли находиться в церкви. И вот вечером этого дня я проводил малютку Ми-бемоль до дверей ее дома. Теперь я называл Бетти только так.
   – Ты не проспишь службу? – спросил я.
   – Нет, Иозеф. Только не забудь свой молитвенник.
   – Не волнуйся.
   Я вернулся домой, где меня уже ждали.
   – Иди ложись! – велела мне мать.
   – Хорошо, – ответил я, – но мне не хочется спать.
   – Все равно.
   – И все-таки…
   – Делай, как велит мать! – вмешался отец. – А мы разбудим тебя, когда настанет пора.
   Я подчинился, поцеловал родителей и поднялся в свою комнатку. На спинке стула уже висел отглаженный костюм, начищенные ботинки стояли у двери. Мне останется лишь встать с постели, помыть лицо и руки и надеть праздничную одежду. В мгновение ока я скользнул под одеяло, задул свечу, но от снега, лежавшего на крышах соседних домов, в комнату проникал слабый свет.
   Само собой разумеется, я уже вышел из того возраста, когда ставят башмаки к камину в надежде найти в них подарок. И я подумал, что это было чудесное время, и что больше оно уже не вернется. В последний раз, года три-четыре назад, моя милая Ми-бемоль нашла в своих домашних туфельках красивый серебряный крестик… Не выдавайте меня, это я положил его туда. Мало-помалу эти приятные воспоминания отступали. Я подумал о мэтре Эффаране. Представил себе, что он сидит подле меня в своем длиннополом сюртуке, длинноногий, длиннорукий, с длинным лицом… Как я ни старался забиться с головой под подушку, я все равно его видел, чувствовал, как его пальцы касаются моей постели… Я долго ворочался, но наконец мне удалось заснуть. Сколько я спал? Не знаю. Внезапно я проснулся от того, что мне на плечо легла чья-то рука.
   – Ну, Ре-диез! – произнес знакомый голос. Голос мэтра Эффарана. – Пора! Ты что, хочешь опоздать к мессе? Я слушал, не понимая.
   – Что же, вытаскивать тебя из постели, как хлеб из печи?
   С меня сдернули одеяло. Я открыл глаза, и меня ослепил яркий свет фонаря, который держали предо мною. Как я испугался! Со мной действительно говорил мэтр Эффаран.
   – Ну, Ре-диез, одевайся!
   – Одеваться?
   – Может быть, ты собираешься пойти в церковь в ночной рубашке? Слышишь колокола? И правда, колокола уже звонили во всю мощь.
   – Скажи, Ре-диез, ты будешь одеваться? Я оделся в один миг, хотя и бессознательно. Мэтр Эффаран помогал мне, а все, что он делал, он делал быстро.
   – Пошли! – сказал он, взяв свой фонарь.
   – А где родители? – спросил я.
   – Они уже в церкви…
   Я удивился, что они меня не подождали. Наконец мы вышли. Дверь открылась, потом захлопнулась за нами, и вот мы на улице. До чего же холодно! Площадь была совсем белой, а небо усеяно звездами. В глубине площади на фоне темного неба выделялась церковь с колокольней, верхушка которой казалась освещенной звездным светом. Я шел за мэтром Эффараном, но вместо того, чтобы двигаться прямо к церкви, он сворачивал то на одну, то на другую улицу, останавливался перед домами, и двери сами собой распахивались перед ним. Оттуда выходили мои товарищи в праздничной одежде: Хокт, Фарина – все те, кто пел в хоре. Потом настала очередь девочек, и первой вышла моя маленькая Ми-бемоль. Я взял ее за руку.
   – Мне страшно, – прошептала она. Я не осмеливался сказать: «И мне тоже», из боязни, что напугаю ее еще больше.
   Наконец мы собрались: все, у кого была своя собственная нота. Целая хроматическая гамма, это не шутки! Но что замыслил органист? Быть может, за неимением регистра, имитирующего детские голоса, он решил составить его из детского хора?
   Хотим мы того или нет, но нужно подчиняться этому фантастическому персонажу, как музыканты оркестра подчиняются дирижеру, когда в его пальцах вздрагивает палочка. Вот и боковая дверь в церковь, мы входим попарно. В церкви холодно, темно и тихо. А ведь он говорил, что меня здесь ждут родители… Я задаю ему этот вопрос, осмеливаюсь задать.
   – Замолчи, Ре-диез, – отвечает мне он, – лучше помоги подняться на хоры малютке Ми-бемоль.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное