Александр Житинский.

Путевка в Кижи

(страница 1 из 2)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Александр Николаевич Житинский
|
|  Путевка в Кижи
 -------


   Потом, много лет спустя, Валентин вдруг вспомнит эту историю, лежа на пляже в Ялте. Он вспомнит ее в тот момент, когда Маша поднимется с деревянного топчана и пойдет к морю своей походкой балерины, чуть выворачивая носки наружу. Валентин заметит взгляды мужчин ей вслед и еще раз с привычным удовольствием подумает о том, что жена по-прежнему похожа на девочку – такая же легкая и стройная, несмотря на то, что ей уже тридцать шесть лет. Он подумает, что, наверное, так и должно было случиться, глядя, как Маша обходит полных бесформенных женщин, возле которых копошатся в песке многочисленные дети; что теперь у них с женой есть почти все для полноценной и счастливой жизни, а та история прочно забылась, превратившись в нечто, похожее на заброшенный и заколоченный старый дом, куда не нужно возвращаться, потому что все равно ничего не вернуть – ни одной минуты, прожитой там до того дня, когда дом внезапно опустел, был навсегда покинут и остался стоять лишь по недоразумению, хотя его давно следовало снести. К сожалению, снести его никак не удается, он существует где-то, и они с Машей тщательно обходят его стороной, уже пятнадцать лет стараясь не замечать – вот как сейчас жена не заметит голого малыша, с ног до головы оклеенного песком. Этот малыш возникнет на ее пути, смешно покачиваясь на кривых толстых ножках, словно перетянутых невидимыми ниточками, а Маша спокойно свернет в сторону и равнодушно пройдет мимо. Она даже не улыбнется малышу – и Валентин поймет, почему она не сможет ему улыбнуться – а пойдет дальше к воде, твердо вздрагивая при каждом шаге всем своим загорелым до черноты телом, точно ветка дерева, лишенная листьев, – пока не погрузится в воду и не поплывет к красным буйкам запретной для купальщиков зоны. Она не оглянется на него ни разу, и тут, именно в эти секунды, Валентин опять вспомнит все, начиная с проклятых подушек в рюкзаке, о которых ему до сих пор стыдно и неловко думать. Он вспомнит те три дня и еще раз скажет себе, что тогда он поступил правильно и умно, и никакой его вины в случившемся нет. Но почему-то именно подушки в рюкзаке будут напоминать о себе с особой издевательской насмешкой, словно дразня своей бессмысленностью, – две семейные пуховые подушки, засунутые в туристский рюкзак для того, чтобы тот выглядел заполненным и не был в то же время слишком тяжел.

   Валентин готовил рюкзак в комнатке, где они с Машей жили вот уже полгода с той поры, как поженились. Комнатка не принадлежала им, а была меньшей из двух комнат квартиры Машиных родителей. Почти половину ее занимал старинный шифоньер с выгнутыми дверцами. На шифоньере помещались книги, сложенные в стопки, а внутри него находилось все имущество молодой пары.
   Валентин выдвинул из-под тахты ящик, где хранилась постель, и мигом сорвал с подушек наволочки.
Подушки, как и одеяло, были небогатым Машиным приданым. Собственно, все в этой комнате было ее приданым, потому что Валентин переехал к Маше из аспирантского общежития, имея при себе лишь небольшой чемоданчик с одеждой да несколько связок книг.
   Торопясь, он засунул в открытый рюкзак первую подушку, облепленную крохотными волосками перьев, умял ее и положил сверху вторую. Рюкзак заполнился и приобрел выпуклую форму. Валентин стянул шнурки и пристегнул клапан. Лишь теперь он облегченно вздохнул, радуясь, что теща не застала его за этим занятием, которое трудно было бы ей объяснить. Теща с самого утра не давала ему покоя, расспрашивая его о предстоящей поездке. Валентину приходилось изворачиваться, что-то придумывать на ходу, а это портило настроение, и без того неважное. Слава богу, что теща не попросила показать путевки, а впрочем, и на это у него имелся вполне правдоподобный ответ. Он намеревался объяснить, что путевки будут выданы руководителем туристской группы непосредственно перед посадкой на теплоход.
   Валентин имел основания гордиться своей предусмотрительностью. Не считая того, что идея этого плана принадлежала ему, а Маша лишь удивлялась его находчивости, готовая было уже выложить все матери, – а там начнутся ахи да вздохи – надо ли? это опасно! и тому подобное – итак, не считая идеи, ему же принадлежала тщательная подготовка и разработка мелочей. И здесь он был на высоте, приготовив родителей Маши к мысли, что молодым необходимо дня три отдохнуть и, может быть, съездить куда-нибудь, если будет такая возможность. Неожиданно нашлась и возможность в виде двух путевок на теплоходе в Кижи, о которых он сообщил, придя из института и удивительно правдиво изобразив восторг. Он боялся за машу, которой в теперешнем ее состоянии было нелегко сыграть искреннюю радость, но и она не подвела его, так что теще и тестю осталось лишь порадоваться такому удачному стечению обстоятельств.
   – Валя, не забудьте фотоаппарат, – напомнила из кухни теща.
   – Он сломался. Я его в ремонт сдал! – крикнул Валентин, еще раз убеждаясь, что предусмотрено абсолютно все. Фотоаппарат был еще вчера упрятан им на шифоньере за книгами.
   – Жаль, – сказала теща. – Сделали бы снимки, это была бы хорошая память…
   «Все так пекутся о хорошей памяти! – внезапно раздражаясь, подумал он. – В памяти должно быть опрятно, как на кухне у тещи. В сущности, мы только и делаем, что заботимся о хорошей памяти… Увлекательная прогулка в Кижи! Ее можно было бы вспомнить с удовольствием, выйдя на пенсию. Поставить галочку в воспоминаниях: здесь я был, это я видел. Жизнь прошла не зря…»
   Нет, тут будет другая память. Валентин уже знал это и лишь надеялся, что она будет недолговечна и вскоре прикроется другими, более приятными воспоминаниями. А сейчас лучше всего не думать на эту тему, потому как сомнения остались позади, да, честно говоря, их у него и не было. План успешно претворялся в жизнь и, может быть, если все сойдет благополучно, разумность предпринятого шага заглушит робкие реплики совести. Организованность, присущая Валентину, делала задуманную операцию законной и даже единственно правильной.
   Он вспомнил, что нужно захватить с собою книгу. Это был нарядно изданный путеводитель по Кижскому заповеднику, приобретенный им специально для того, чтобы не дать маху в последующих разговорах с родственниками. Книга была хорошо иллюстрирована и содержала все сведения, необходимые туристу. За эмоциональную сторону своих впечатлений Валентин не беспокоился. Северная природа была ему достаточно известна и легко совмещалась с добытыми из путеводителя фактами.
   Валентин засунул книгу в карман рюкзака и сел на тахту, дожидаясь Маши. Она пришла вскоре и тихо возникла в комнате, не улыбнувшись, как обычно, а лишь вопросительно взглянув на мужа, точно не ожидала его здесь увидеть, хотя все происходило по известному ей плану.
   Валентин ободряюще подмигнул ей, указав на готовый к походу рюкзак, но ответной улыбки так и не последовало. Тогда он, чувствуя некоторое беспокойство, встал и шагнул к ней. Он обнял жену за плечи, провел губами по щеке, и Маша, покорно повернувшись к нему, опустила руки. Он понял, что она уже там, далеко от него, и теперь ждет, когда Валентин ее отпустит и даст возможность собраться. Чтобы помочь мужу обрести спокойствие, она все же поцеловала его, будто заранее прощая за то, что произойдет завтра утром.
   – Ты уже готов? – спросила она. – Вот и хорошо… Я сейчас переоденусь.
   Она говорила с ним, как с ребенком, и Валентин вдруг подумал, что Маша будет хорошей матерью, когда у них появятся дети, – спокойной, терпеливой и ласковой. Он поспешно отогнал эту мысль, поскольку сейчас она была совсем уж некстати; сейчас ему желательно было быть рассудительным и даже несколько циничным, чтобы не вносить в это дело излишнего волнения и не дать себе повода к отступлению. Уже все решено…
   Маша переоделась, будто его и не было в комнате. Обычно она просила его отвернуться, но сейчас без спешки и суеты, какими-то механическими движениями она сняла платье, не глядя на Валентина, и осталась в шелковой застиранной сорочке, под которой темнел черный дешевый лифчик. У Валентина сердце сжалось от внезапной жалости к ней, к ее серенькой, точно застиранной, жизни, от которой она получала так мало, а требовала и того меньше – и не из безразличия к красивым вещам, а из-за того, что любила и жалела его, не смея даже в мыслях попрекнуть скромной стипендией или невниманием к ней. Они часто мечтали вместе, как будет им хорошо, когда впоследствии их жизнь устроится и станет богаче, когда смогут они жить в своей, пусть маленькой, квартире и родят тогда ребенка, а может, и двух; как у нее будет наконец золотое обручальное колечко, которого он не смог ей подарить в день свадьбы, а довольствовался позолоченным серебряным, уже истершимся и потускневшим. И ради этой будущей счастливой и легкой жизни сегодня нужно было терпеть и не давать воли чувствам, а совершить задуманное с холодной головой, ибо так было правильно. Валентин не стал даже вновь мысленно убеждать себя, поскольку в пользу такого решения говорили доводы, которые можно было оценить, так сказать, материально: деньги, жилплощадь, его научная карьера, ее учение в институте и так далее. Вот когда он закончит аспирантуру и защитит диссертацию, тогда можно будет и поговорить на эту тему; тогда, несомненно, все решится по-другому. Теперь же не было ни единого довода против, кроме некоторого страха и непонятного, странного для Валентина чувства презрения к самому себе. Впрочем, страх и презрение были легкими и не выдерживали конкуренции с вышеперечисленными доводами.
   А Маша тем временем оделась, как полагалось для туристической поездки, в клетчатую рубашку и брюки, надела сверху куртку с капюшоном и только потом, вздохнув, взглянула на Валентина равнодушно, как на чужого.
   – Пойдем? – спросила она.
   И он опять подошел к ней, заглядывая в глаза и стараясь улыбнуться, чтобы вернуть к себе, чтобы чувствовать себя с нею вместе, но напрасно. Они были уже каждый порознь, отдельно, и получалось так, что он более, чем Маша, нуждался в поддержке. Валентину досадно даже стало, что жена может обойтись сейчас без него, и жаль стало себя – такого сочувствующего, такого беспокоящегося о ней и любящего ее. Маша смотрела на мужа с едва уловимой усмешкой, отчего казалась значительно взрослее Валентина, а этого совсем уж невозможно было вынести.
   – Пошли, – сказал он жестко, стараясь побороть внезапную к ней неприязнь.
   Тогда она на какое-то мгновенье, которое Валентин запомнил навсегда, ибо оно действительно было последним, вернулась к нему, положила голову на плечо и провела ладонями по груди. Она прощалась с ним, но он этого тогда не понял. Он подумал, что Маша колеблется, а поскольку и сам не был до конца уверен, поспешно отстранил ее и сказал:
   – Да не бойся ты! Все будет нормально, вот увидишь.
   Он взвалил рюкзак на спину, затянул лямки и убедился, что рюкзак совсем легок, чего он и добивался. Они с Машей вышли в прихожую, где уже стояла наготове теща с полиэтиленовым мешочком, в котором сквозь пленку, покрытую мельчайшими капельками влаги изнутри, румянились пирожки, приготовленные ею им в дорогу.
   – Все взяли? – спросила теща, почему-то сияя, будто это ей предстояло путешествие на теплоходе и знакомство с памятниками русского деревянного зодчества.
   – Машенька, не простудись там на палубе. Там, говорят, ветры ужасные!.. Да… – вздохнула она, – вот появятся у вас детки, тогда уж так просто не погуляете! Цените это времечко!
   Она поцеловала Машу и подала руку зятю. Дверь хлопнула, и Валентин с Машей молча спустились по лестнице, ступая осторожно, точно при побеге. Да это и был, в сущности, побег, покрытый тайной и обманом, – побег в полную неизвестность, поджидающую где-то в белом больничном зале с прозрачными шкафчиками, где лежат в абсолютном прядке красивые никелированные инструменты, похожие на средневековые орудия пыток, как представлялось Валентину. Впрочем, он представлял их смутно, отчего они казались еще страшнее.

   Они сели в трамвай, где неудобно было ехать с рюкзаком и неловко говорить, а потому отчужденность, возникшая дома, еще больше усилилась между ними. Валентин окончательно обозлился – и на толчею в трамвае, и на себя, поскольку не мог сохранять спокойствия, и на Машу, которая, по его мнению, придавала слишком большое значение этой обыкновеннейшей истории. Он, прижатый боком к блестящим трубочкам вагонного стекла, смотрел на жену, стоявшую вплотную к нему, на завиток волос рядышком с ее ухом и на родинку, которую увидел словно впервые. Он смотрел и удивлялся тому, что эта совершенно незнакомая женщина, оказывается, его жена, и перед нею у него есть уже определенные обязательства, и чувство долга, и бог знает что еще, чего раньше никогда не было. Самое главное – не было вины, а теперь она появится.
   Валентин осторожно спросил себя, любит ли он Машу, и тут же поспешно ответил, что да, любит, конечно же, любит, однако одновременно с холодной наблюдательностью заметил, что ее губы ему не нравятся. Сейчас кто-то в нем оценивал Машу, разлагая на маленькие за и против, как тогда, когда от его решения зависело, иметь или не иметь им ребенка.
   Трамвай выехал на Дворцовый мост и с грохотом начал взбираться на его середину. Отсюда открылся вид на всю набережную со спускающимися к Неве ступеньками лестниц, на которых они с Машей еще в пору влюбленности часто сидели рядом под апрельским солнцем, глядя на желтые льдины, проплывающие по реке, и целовались, не обращая внимания на прохожих. Он наклонился к Маше и сказал ей в ухо:
   – Помнишь?
   – Что? – встрепенулась она.
   – Ту лесенку… – показал он.
   – Да, – сказала она, грустно улыбнувшись, и снова улетела неизвестно куда.
   Они вышли из трамвая и пошли по какой-то незнакомой ему улице, обходя лужи, оставшиеся от утреннего дождя.
   – Ты не ходи туда, – сказала Маша. – Я сама.
   – Нет, – сказал он упрямо, понимая, что она права. – Нет, я тебя провожу.
   Они вошли во двор четырехэтажного старого здания с несколькими подъездами, из которых все были закрыты на замки, кроме одного, имевшего у двери табличку с названием больницы. Валентин оглядел окна, выходящие во двор, и увидел за их стеклами женщин, большею частью молодых, по двое и по трое в каждом окне. Женщины были в серо-голубых больничных халатах. Их лица показались ему некрасивыми, бедными, блеклыми, словно вылепленными из воска. Женщины смотрели на них с Машей – как они подходят с рюкзаком к двери, снабженной табличкой; некоторые толкали подружек в бок и указывали на них пальцем, смеясь каким-то храбрым неестественным смехом, в котором Валентину почудилась неприязнь; другие смотрели печально или без всякого интереса; в окнах лестничных клеток женщины жадно курили, втягивая тонкие бледные щеки и подолгу не выпуская дыма. Беспокойство и ожидание читались на лицах женщин – даже у тех, кто был здесь не впервые, а таких можно было отличить либо по деланному равнодушию, либо по слишком уж уверенному смеху. Валентин съежился под их взглядами, проклиная себя за то, что пошел сюда, а не простился с Машей еще там, на трамвайной остановке.
   Они вошли в приемное отделение, где Маша, отстояв небольшую очередь к окошечку, оформила какие-то документы. Валентин сел на белый крашеный стул и уставился на свою рюкзак, который он снял со спины и поставил на колени. Рядом сидел мужчина средних лет, изрядно подвыпивший, в распахнутом плаще и кепке, сбитой на затылок. Он посмотрел на Валентина долгим мутным взглядом и мотнул головой в сторону окошечка регистратуры:
   – Наше дело не рожать… Верно?
   Маша подошла к мужу с листком в руках. Валентин встал, держа рюкзак перед собою, готовый провалиться с этим рюкзаком сквозь кафельный пол приемного покоя. Маша подняла глаза, и Валентин успел заметить, как в них промелькнул какой-то вопрос к нему – последняя, может быть, надежда на то, что вот сейчас он вдруг решит все по-другому, швырнет на пол дурацкий мешок, разорвет ненавистный листок бумаги, регистрирующий ее желание прервать беременность, – желание, которого у нее все-таки не было, несмотря на все разумные доводы, – но Валентин предпочел не увидеть взгляда и отвел глаза.
   – До свидания, – сказала Маша твердо. – Приходи завтра, поедем домой из Кижей.
   – Ни пуха, ни пера, – сказал он.
   Валентин стыдливо поцеловал ее, поведя глазами в сторону мужчины в плаще, а Маша повернулась и пошла прочь, как балерина, чуть выворачивая носки наружу. Тут только он, в действительности, захотел крикнуть и вернуть ее, но ему помешала никчемная в данный момент и совершенно посторонняя мысль о том, что это будет выглядеть со стороны смешно и глупо.
   Больничная дверь за Машей захлопнулась, и с этого мига внутри у Валентина будто побежала по кругу стрелка секундомера, отмеряя время, оставшееся до завтрашнего утра.
   Он вышел на улицу, все так же держа рюкзак двумя руками перед собою и уже не глядя на окна, где продолжали свое наблюдение женщины; потом нацепил мешок на спину и побрел прямо, пока не достиг знакомой улицы, ведущей на набережную. Оказалось, что больница находится совсем недалеко от института, где училась Маша, но в той от него стороне, которую Валентин знал плохо. Теперь он дошел до здания института, а здесь повернул в боковой переулок и пошел уже по привычке тем путем, которым они с Машей обычно ходили в самые первые месяцы их знакомства.
   Постепенно он успокаивался, отмечая про себя памятные места их прогулок: мороженицу на углу с их столиком, за которым сейчас сидели три девочки, что было видно сквозь прозрачную занавеску; подъезд дома, куда зашли они однажды зимою, чтобы погреться у батареи; телефонную будку, откуда Маша звонила домой и говорила родителям, что она занимается в библиотеке; и наконец, темную арку с каменной мордой льва над нею, где Валентин в первый раз поцеловал Машу. Он помнил число, когда это случилось, и помнил, что уже в тот вечер предложил ей стать его женой. Кажется, тогда она удивилась и спросила его, долго ли он думал и все ли взвесил. Он почувствовал насмешку в ее голосе, но ответил спокойно, что думал долго и взвесил все. Тогда он солгал, тогда он еще не умел взвешивать.
   «Ладно, все образуется», – подумал Валентин и, окончательно придя в себя, приступил к дальнейшему выполнению плана. Очередь теперь была за Вахтангом.

   Вахтанг Кипиани был осевшим в Ленинграде молодым грузином, вечным студентом медицинского института. По всей вероятности, он имел в Грузии состоятельных родственников, что позволяло ему, не обладая почти никакими самостоятельными доходами, вести роскошную жизнь – в частности, снимать отдельную однокомнатную квартиру с телефоном, регулярно обедать в ресторане и стричься у собственного, как он говорил, парикмахера. Впрочем, все эти мелочи жизни не испортили Вахтанга, и для своих приятелей, которые имелись во множестве, он был образцом воспитанности, гостеприимства, дружелюбия и веселости. Валентина не связывала с ним особая дружба, но их отношения позволяли, например, попроситься переночевать, что и сделал по телефону Валентин три дня назад, зная, что не получит отказа и, более того, не будет даже спрошен о причине. Так оно и вышло.
   Дверь ему открыл сам Вахтанг, одетый по-домашнему, с изысканной непритязательностью. Он распростер объятия и с шумными возгласами облобызал гостя, будто мечтал об этой встрече всю жизнь, и деды его и прадеды тоже о ней мечтали. Валентин в который уже раз позавидовал его умению так искренне радоваться или огорчаться разным пустякам. Вид рюкзака вызвал понимающую гримасу Вахтанга, но никаких вопросов не последовало.
   Они вошли в комнату, стены которой были увешаны грузинской чеканкой, на чем национальный колорит и заканчивался. В остальном же обстановка жилья свидетельствовала о вольных, не стесняемых никакими внешними обстоятельствами, вкусах хозяина, а именно, о пристрастии Вахтанга к красивым женщинам и красивым автомобилям, чьими фотографиями были обильно украшены книжные полки, заполненные, кстати, также литературой, имеющей отношение к этим вопросам.
   Хозяин с гостем уселись на диван и закурили, поскольку спешить было некуда, а впереди был целый вечер мужского товарищеского общения. Валентин испытывал лишь некоторое неудобство от мысли, что надо было бы все же объяснить Вахтангу причину визита, но Вахтанг ничего не спрашивал, Вахтанг все понимал, Вахтанг питал уважение к чужим тайнам.
   – Слушай, Валя, – начал Вахтанг своим певучим голосом с акцентом, – во всех случаях жизни, запомни, во всех случаях жизни помогают только две вещи…
   Вахтанг сделал паузу и посмотрел на Валентина с видом доброго учителя, ожидающего вопроса, какие именно вещи помогают во всех случаях жизни. Но Валентин только беспомощно улыбнулся.
   – Вино и женщины! – торжественно закончил Вахтанг.
   Произнеся этот несложный рецепт, Вахтанг небрежным движением открыл полированный шкафчик над диваном, оказавшейся баром, где стояли бутылки вина, удесятерявшие свое количество благодаря зеркальным стенкам бара. Он достал оттуда какое-то редкое грузинское вино, а другой рукою в это время снял с журнального столика телефон и поставил его рядом с собою на диван. Затем Вахтанг набрал номер и, дожидаясь ответа, успел шепнуть Валентину, прикрыв мембрану ладонью:
   – Соседка! Очень удобно, да?.. Редактор телевидения, тебе понравится, вот увидишь!
   Он снял ладонь с мембраны и нахмурился. Соседка долго не подходила, что было не совсем понятно. Наконец лицо Вахтанга просветлело, и он начал говорить:
   – Жанна? Добрый вечер, генацвале, Вахтанг беспокоит… Что? Почему не позвоню? Я тебе обещал, да? Мы договорились, да? Мой друг сидит скучный, как крупнопанельный дом… А? Сам придумал? Нет, это мой дедушка придумал, джигит… Так мы вас ждем. Пока!
   Вахтанг повесил трубку и неторопливо наполнил бокалы красным, как гранат, вином.
   – Я сегодня что-то не в настроении. Может быть, не надо? – неуверенно сказал Валентин.
   – Почему не надо? – искренне изумился Вахтанг. – Выпей, и будешь в прэ-экрасном настроении!
   И Вахтанг объяснил гостю, что сегодняшний вечер организован исключительно ради него, а соседка Жанна придет с подругой, о чем было договорено с нею вчера; что закуску он еще днем купил в ресторане, а вино у него, присланное дядей из Грузии, такое, какого Валентин никогда не то, что не пробовал, а и в глаза не видал.
   – Извини, Вахтанг, мне никакие женщины не нужны, – тихо сказал Валентин.
   Вахтанг возмущенно поставил бокал на столик и вскочил с дивана. Он был обижен до глубины души.
   – Ай-яй-яй! – сказал Вахтанг. – И ты мог подумать, что твой друг Вахтанг Кипиани, уважающий твою законную жену, с которой у тебя временные разногласия… Ты мог подумать, что он предложит тебе… Ай, Валентин! Запомни, что для Вахтанга нет ничего более святого, чем семейный очаг!.. А женщины придут для души, кацо, не для тэ-эла…
   Вахтанг пропел последнее слово и успокоился, как чайник, выпустивший пар. В прихожей раздался звонок, и вошли две женщины, Жанна и Светлана. Они были в платьях и туфельках, без верхней одежды, поскольку спустились сверху, из квартиры двумя этажами выше. Жанне было лет за тридцать, Светлана выглядела моложе. Обе они держались свободно, подшучивали над Вахтангом, который с приходом женщин превратился в саму галантность, и не докучали Валентину, сидевшему первые полчаса молча и привыкавшему к новой обстановке.
   Валентин был представлен Вахтангом как многообещающий физик, к сожалению, женатый, о чем Вахтанг сообщил в несколько шутливом тоне, добавив, что жена Валентина в настоящее время находится в командировке и поэтому не может украсить их сегодняшний вечер. Благопристойность была соблюдена в мельчайших деталях. Женщины верно уловили тон встречи. В квартире Вахтанга царил двух добрососедства, но не больше.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное