Александр Житинский.

Голоса

(страница 1 из 8)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Александр Николаевич Житинский
|
|  Голоса
 -------

 //-- Названая родина. На чердаке. Кое-что о сетях и полях. Разговор с печной трубой --// 
   Сумерки подкрались к деревне неслышно, вместе с низким туманом, который отслоился от земли и повис над ней длинными густеющими полосами, скрывшими сеновал в поле, кривую, сплетенную из тонких осиновых стволов изгородь вдоль дороги и крайнюю в деревне избу. Крыша этой избы почернела, а высокая телевизионная антенна, привязанная к соседнему с крыльцом дереву, отпечаталась в холодном небе глубоко и четко, как заглавная буква на титульном листе книги… Какой? Митя этого не знал.
   Деревня была в пять домов и называлась Коржино. Она была названой родиной Мити Богинова. Так ее окрестил сам Митя по аналогии с названым отцом или названой матерью.
   Семь лет назад Митя Богинов с женой Аней и дочерью Катей, которой тогда было пять лет, впервые посетил эти места в Ярославской области.
   Тогда они приехали в старинный русский городок, районный центр, привлекаемые более всего экзотикой его церквей, а потом, отъехав от городка на автобусе, побрели с рюкзаками вдоль реки, у которой лепились крохотные деревеньки с тропинками, спускающимися к воде, и низкими плотными баньками, толпящимися на крутом берегу. Встречавшиеся старухи обстоятельно здоровались с ними и охотно давали советы, у кого им остановиться. «У Ерохиных стоят… У Нинки тоже стоят… Проситесь к Люське Павловой, она без хозяина, с дедом одним. Она пустит…»
   Они пришли к Люське в деревню Кайлы поздним вечером, попили чаю, а переговоры о постое отложили до утра. Собственно, и утром никаких переговоров не было. Люська и дед Василий, ее отец, поглядели на них в утреннем свете и махнули рукой: оставайтесь!
   И они остались.
   Прожили они тогда в Кайлах полтора месяца, обошли все окрестные леса и деревни, среди которых ближайшей была деревня Коржино, отстоявшая от Кайлов на полкилометра вниз по реке Улеме, и вот эти пятьсот метров тонкой петляющей тропинки с клеверным полем, опушкой леса и густыми кустами полуизвестных Мите растений на берегу стали для него географической точкой родины. Митя сам не заметил, как это произошло, но уже года через два вспоминал Кайлы, Коржино и тропинку между ними не просто как одно из мест отдыха, а более значительно и бережно – как родное место, как место, где он родился.
   Дело в том, что в Митином сердце уголок под названием «родина» до некоторого времени не то чтобы пустовал, а был заполнен неубедительной картинкой, напоминавшей карту СССР, на которой росла пушистая синтетическая трава с такими же ненастоящими, но довольно красивыми деревьями.
Были там и небольшие хребты, и озера, и реки – в общем, нечто вроде объемной иллюстрации к учебнику географии за шестой класс, откуда Митя вынес такое странное ощущение родины.
   Иллюстрация сопровождалась иногда музыкой Дунаевского из довоенных кинофильмов, вызывающей почти по привычке гордые детские слезы и ком в горле, когда все идут по площади и поют, и знамена над ними полощутся, и вокруг бездна счастья и оптимизма.
   Митя родился в Среднем Поволжье, в эвакуации, на четвертом году войны. Потом, до сознательного возраста, родиной Мити были скучные казенные квартиры в военных городках, где служил его отец. Соответственно должности отца менялись размеры квартир и обстановка, не перестававшая оставаться казенной. На ножках столов, стульев, кроватей были написаны красной краской инвентарные номера. В любую минуту дом Мити мог смениться по воле армейского приказа. Украина заменялась Уралом, а Урал Хабаровским краем с легкостью перемены декораций в театре, отчего Митина отчизна приобретала пестроту климатических и иных условий, приобретала широту, не успевая прорастать вглубь.
   Только теперь наконец он сам присвоил себе родину, не спрашивая у нее согласия. Митя сделал это тайно, скрытно, стыдясь самого себя, и от стыдливости окрестил родину «названой».
   Так или иначе, вращаясь, веселясь или предаваясь лени в столичном городе, Митя Богинов время от времени извлекал из памяти какую-нибудь часть своего тайного отечества: муравейник под елью в трех метрах от тропинки, овраг, поросший крапивой в Митин рост, родник с чистым песчаным дном, огороженный черным срубом, и даже железную трубу, перекинутую через овраг, по которой они с Катей любили ходить, балансируя раскинутыми руками. Митя придирчиво рассматривал свое богатство, отдыхая душой и мечтая вновь к нему вернуться, когда будет возможность.
   Вероятно, возможность нашлась бы и ранее чем через семь лет, если бы не прибавление в Митиной семье, которое случилось весною следующего года. Сына назвали Ярославом. Новые патриотические соображения Мити нашли отражение и в этом вопросе. Впрочем, в семье Славика чаще называли Малышом.
   Вечером второго дня встречи со своей названой родиной Митя стоял на крыльце в деревне Коржино, наблюдая наступление сумерек. Он уже забыл, зачем вышел из дому, с удовлетворением втягивая носом воздух и умиротворенно повторяя про себя: «Хорошо-то как!»
   – Митенька! Ну чего же ты стоишь?
   Возглас жены стряхнул с Мити оцепенение. Он нащупал в кармане брюк фонарик и, обогнув крыльцо, вошел во двор. Двором здесь назывался крытый сарай, примыкавший к избе сзади. По существу, это был хлев – место, где хозяева держали скотину и заготовляли сено на зиму. Сеном была забита верхняя часть двора под крышей, а внизу жила разная живность: корова Малюта с теленком Мишкой, четыре овцы, которых звали одинаково – Шуры, петух с десятком кур, которых никак не звали, а также две безымянные кошки с многочисленными и вечно голодными котятами. Во двор вели два входа – один из темных сеней в избе, а другой со двора в городском понимании этого слова. Там же, в скотном дворе, размещались и «удобства», как их назвала Митина жена. Удобства были организованы с примитивной, почти пугающей откровенностью. Обструганная доска с отверстием и никаких стен и дверей, что весьма смущало Митю.
   Светя себе фонариком, Митя взобрался на помостик, где находились удобства. Оттуда начиналась лестница, ведущая на чердак. Сбоку, в темноте, чавкала Малюта и терся о стенку теленок Мишка. Митя полез по лесенке, ухватился за толстое бревно и, перевалившись через него, оказался на мягком, покрытом слоем опилок полу чердака. Он поднял фонарик и осветил закоулки.
   Картина, которую увидел Митя Богинов, заставила его городскую душу радостно изумиться, потому что чердак был самый настоящий, захламленный, пыльный, теплый – совершенно археологический был чердак. Здесь впору было производить раскопки, и бог знает до чего можно было докопаться. Казалось, что века до восемнадцатого, не меньше, хотя Митя сам видел днем под коньком крыши сколоченные из тонких планочек цифры, обозначавшие год постройки дома. Дому было двадцать лет. Но это ровным счетом ничего не значило, так как первое, на что обратил внимание Митя, была икона, прислоненная к сундуку. Икона смотрела на Митю грустными глазами Богоматери, проглядывавшими сквозь слой пыли и грязи. Митя взял икону в руки и стер рукавом пыль. Она была на толстой выгнутой доске. Митя вспомнил, что это свидетельствует о старинности иконы. Краска местами отвалилась, ручка младенца отсутствовала, но тем больше была ценность иконы.
   – Настоящая… – пробормотал Митя. – Что ж они, черти, так ее хранят? Хоть бы в сундук положили!
   Он открыл сундук и увидел в свете фонарика, что тот доверху набит ватниками, представлявшими, по-видимому, для хозяев бо2льшую ценность, чем икона. Митя сокрушенно переворошил их, но ничего более в сундуке не обнаружил. Он все-таки засунул икону на дно сундука, надеясь со временем выпросить ее у хозяина.
   В углу чердака висели на проволочных крюках порванные рыбацкие сети. Они напоминали силовые линии магнитного поля. Такая аналогия могла родиться только в Митиной голове, до отказа забитой всяческими моделями пространства, векторами, группами преобразований и полями. Эти поля не имели никакого отношения к полям, окружающим деревню Коржино, но имели прямое касательство к главному жизненному занятию Мити Богинова, к теоретической физике.
   Глядя на веревочные силовые линии, Митя подумал о том, что в этом мире шагу ступить невозможно, чтобы не натолкнуться на какой-нибудь физический термин, мирно висящий на ржавом крючке. Так вот чем это было когда-то в человеческой голове! Поле – полем с колкой твердой стерней, с васильками и клеверными листочками, с куполами стогов, из которых торчат шесты с галками на конце, с ветром, наконец, свободно гуляющим по диагонали. И сеть была сетью с дырами и узлами, с ячейками, рассчитанными на определенную рыбу. Каким образом эти земные понятия совершили скачок в абстрактный мир и превратились в магнитные, электрические, тепловые поля и сети? С некоторым удивлением вернулся Митя к первичному понятию и несколько секунд рассматривал сеть, по привычке располагая на месте дыр полюса магнита, чтобы получить наблюдаемую картину научно. После этого сеть перестала его интересовать, и Митя направился к трубе, которая и была целью его прихода на чердак.
   Труба выходила из пола посреди чердака и скрывалась вверху, в темном углу, образованном стропилами. Она была квадратного сечения и толстая снизу, кирпичной кладки. Выше кладка становилась тоньше, и труба незаметно округлялась, обмазанная толстым слоем глины в мелких извилистых трещинках. Митя обхватил трубу руками, скорее, даже обнял ее с неожиданным для себя чувством нежности и прижался щекой. Труба была теплая, чуть шершавая, а внутри нее что-то пело тихо и неразборчиво. Митя прислушался к бормотанию трубы, осторожно лаская ее ладонью, как женщину. Потом он внимательно осмотрел глиняную поверхность, освещая трубу фонариком.
   – Все-таки я большой осел! – вслух сказал он, усмехнувшись.
   После этого Митя дружески хлопнул трубу по боку и направился к лесенке, все еще посмеиваясь про себя.
   Теперь надобно объяснить, что именно искал Митя на чердаке и зачем он так тщательно обследовал трубу. Он искал печную заслонку.


 //-- Витька. Страшная ночь. Голоса первые и вторые. Встреча с лошадью --// 
   Да, Митенька искал на чердаке печную заслонку, которую они с женой Аней не нашли внизу, в самой печке, осмотрев ее снизу доверху.
   Ну как должна выглядеть печная заслонка? Заслонка и есть заслонка, и раз она что-то заслоняет, какое-то отверстие, то Митя представлял ее в виде чугунного или железного листа с ручкой. Этот лист согласно Митиным представлениям обязан был вставляться в определенную щель в печке. Так гласила теория. Но этой теоретической заслонки ни в печке, ни на чердаке найдено не было.
   Печь вырастала в серьезную проблему. Она преподносила сюрприз за сюрпризом. Сокрытие заслонки было уже второй неприятностью, испытанной Богиновыми со стороны печки. Первая случилась накануне.
   Пришедшие в Коржино Богиновы были встречены сыном хозяина Витькой. Витька вылез из сарая, облепленный сеном и заспанный до такой степени, что после каждой фразы его приходилось будить вновь, чтобы выпытать все новости. Новости были следующие. Его мать Надя Чуркина, почтальон, уже три дня как уехала в дом отдыха, чем буквально поразила всех деревенских. В самую страду, летом, она взяла и укатила отдыхать! Общественное мнение деревни Коржино было против Нади, как Богиновы поняли уже на следующий день. Ее поступок тем более осуждался соседками, что Анатолий Иванович, Надин муж, с утра до ночи пропадал в Литвинове, за пять километров, где пас колхозное стадо, а Витька остался без присмотра. Он целыми днями спал на сеновале и питался только молоком. Витьке было шестнадцать лет, он уже выпорхнул из гнезда и учился в райцентре, в техникуме, на сборщика часов. Теперь у него были каникулы.
   Витька стоял на крыльце в ватнике и резиновых сапогах, на которых налеплены были комья грязи. Длинные Витькины волосы цвета сена, путаясь с тем же сеном, свисали до плеч, а украшала Витьку тирольская, сильно помятая шляпа. Витька отоспал ей правое поле, которое было будто приклеено к тулье.
   Митя и Аня помнили Витьку еще по прошлому приезду. Тогда он был хиленьким деревенским мальчиком с соплями и писклявым голосом. Сейчас голос ломался, и Витька то и дело пускал петуха: начинал фразу хрипло, а заканчивал ее дискантом. Впрочем, назвать фразами то, что он говорил, было бы большим преувеличением.
   – Нету отца… – сказал он хмуро и не глядя на Богиновых.
   – Витька, да ты что, не узнаешь нас? – спросила Аня.
   – Почему?.. Узнаю, – протянул Витька без выражения.
   – Тебе мать-то сказала, что мы приедем? Мы ей писали, – продолжала Аня.
   – Не… – сказал Витька.
   Богиновы стояли перед высоким крыльцом. Дождь, который сопровождал их от автобусной остановки, еще не кончился, хотя было уже все равно – они промокли до нитки. Катя и Малыш с маленькими рюкзачками за спиной тоже смотрели на Витьку, ожидая его решения.
   – Ну, мы подождем Анатолия Ивановича. У него спросим… – неуверенно сказала Аня.
   – Не зна… – сказал Витька.
   – А ты, брат, вырос, – вдруг проговорил Митя и с досадой почувствовал, что получилось это у него заискивающе, будто он хотел задобрить Витьку, чтобы тот пустил их в избу.
   Витька расплылся в улыбке и неожиданно покраснел.
   – Ну ладно! – строго сказала Аня. – Ты не видишь, мы под дождем мокнем! Торчишь как пень. Давно бы уже печку растопил. Небось, как мать уехала, и не топили?
   – Не… – сказал Витька, но посторонился, пропуская их в избу, а потом нехотя пошел за дровами.
   В избе было сыро и темно. Витька сказал, что свет отключили еще вчера. Катя и Малыш смотрели на родителей с тревогой, потому что чувствовали, что отпуск начинается как-то не так, не по-праздничному. Митя с преувеличенной веселостью стал распаковывать рюкзак.
   «Ничего, ничего! – твердил он. – Зато потом будет хорошо!»
   И действительно, эта универсальная формула надежды сработала через полчаса, когда в печке затрещали дрова, умело подожженные Витькой. Все собрались в кружок и не отрываясь смотрели на огонь. Повеяло теплом, вспыхнули на стенах языки света, от одежды, развешенной над печкой, начал струиться пар.
   «Языческая тяга к огню, к энергии…» – думал Митя.
   Мысли его соскочили на энергию, и он укрылся в знакомом домике физики, убежав из холодной избы, где все было родным по убеждению, но в то же время незнакомым и почти пугающим. Митя словно уговаривал себя любить эту избу, огонь в печи, глиняные кринки, ухваты, самовар с ржавой трубой, ситцевые занавески на окнах. Витькину шляпу и самого Витьку. И тут же подкрадывалась мыслишка о том, что, может быть, и незачем любить все это. Но более властный голос приказывал любить, потому что Мите никак не хотелось допускать разрушения столь поздно выпестованной им в сознании родины.
   Сырая изба, плохая погода, хмурый Витька – неужели этого достаточно, чтобы стереть ту тропинку и вообще все, что было семь лет назад?.. «А я ведь был моложе…» – вдруг подумал Митя и, словно страшась последующих выводов, вернулся к огню, к энергии и тепловому излучению. Здесь его мысли находили твердую опору, здесь он был хозяином положения и мог никому не объясняться в любви.
   Между тем в десятом часу вернулся Анатолий Иванович. Он вошел в темноте, ни на кого не глядя, достал из-за печки подойник и ушел доить Малюту. Бессловесное появление хозяина удручило Митю, и он с тоской подумал, что, возможно, их здесь не примут и придется искать другое пристанище. Витька к тому времени удалился к себе на сеновал, дети тихо сидели в горнице на диване, Аня уже потихоньку обживала избу, раскладывая вещи из рюкзаков.
   Хозяин появился вновь минут через двадцать с полным подойником и, подойдя к Мите близко, взглянул на него.
   – Никак Дмитрий? – спросил он и улыбнулся наконец, да еще улыбнулся смущенно как-то, трогательно, как подумалось Мите. – А я вишь… Значит, не видал… Так ты…
   Анатолий Иванович задвигал руками и засуетился, стараясь выразить радость и удивление. Работа пастуха и полное одиночество среди коров и овец научили его обходиться без слов. Анатолий Иванович разговаривал руками. Он крутил растопыренными пальцами у лица, когда хотел выразить что-нибудь сложное, и самое странное – все было понятно. Правильно построенные городские фразы с подлежащими, сказуемыми и дополнениями вызывали у него изумленное недоумение. Он понимал их, но не мог взять в толк, зачем нужно употреблять столько слов.
   – Ребятишки-то… как говорится! Ну, Дмитрий… Аня, значит… Молодцы… – говорил хозяин.
   Митя испытывал стеснение от разговора. Ему казалось, что его языка хозяин не поймет, а разговаривать, как Анатолий Иванович Митя не умел.
   И все-таки они поговорили, каждый на своем языке, уместив в разговоре семь прошедших лет. Хозяин отлил из подойника две кринки молока и отправился спать на сеновал, предоставив Богиновым избу в полное распоряжение.
   Они наскоро поели, выпили теплого еще молока и улеглись где пришлось, надеясь утром обосноваться по-настоящему. Перед сном Митя заглянул в печку и увидел мерцающие в глубине угли, которые еле слышно перешептывались, догорая. Он полюбовался ими с минуту, а потом улегся на скрипучую кровать и попытался уснуть.
   Уснуть скоро не удалось. Митя закрыл глаза, нагоняя на себя приятные мысли, собирая их по крохам, но они разбегались, а под веками то и дело вспыхивали синие и белые зарницы. То вдруг мелькал вагон, в котором они ехали, то бесконечная, размытая дождем дорога в Коржино, то пляшущие языки пламени в печи.
   Митя открыл глаза и увидел, что изба залита светом луны, глядевшей в окошко над Митиной кроватью. Ветер разогнал тучи, луна вывалилась на чистое небо и уставилась в окно избы немигающим взглядом. От нее проник в дом мертвый голубой свет, который, казалось, можно было потрогать рукою. Он густел, переливался, проникая в Митину голову, заполняя ее и смешиваясь с зарницами и стуком в висках. Вот в нем появились красные точки и поплыли в сторону, когда Митя захотел рассмотреть их получше. Митя почувствовал тяжесть в груди и попытался распахнуть окно. Оно не поддалось.
   Луна теперь была совсем близко, так что на ней можно было разглядеть неровное темное пятно. Потом вдруг луна погасла, а на ее месте осталась круглая дыра с дымящимися красными краями. Митя услышал, как всхрапнула на диване жена. Он с трудом поднял голову, встал с кровати и почувствовал дурноту. Катя спала на раскладушке, и рука ее свешивалась до пола совершенно безжизненно. Митя шагнул к дочери и положил ладонь ей на лоб. Лоб был в холодном поту. Борясь с тяжестью света, Митя дошел до дивана, где спала жена с Малышом. Ему показалось, что Аня не дышит. Он потянул ее за руку, и рука подалась тяжело и неловко. Свет падал косо, как дождь, застилая глаза. Митя рванулся к двери и толкнул ее плечом. Из сеней в избу вкатился холодный шар воздуха и смел душный свет луны. Митя сделал судорожный вдох, голова у него закружилась, но он успел схватить Катю и вынести ее в сени. Там, на вешалке, висели овчинные полушубки. Митя на ощупь нашел их, разбросал по полу и положил на них Катю. Потом он вернулся в избу и вынес Малыша. Аня очнулась и смотрела на Митю остановившимися глазами, не понимая.
   – Выходи! – приказал он. – Мы угорели! Угарный газ!
   Тут в его голове ни к селу ни к городу пронеслась формула угарного газа, совершенно нелепая в чужой темной избе.
   Аня, пошатываясь, вышла в сени. Детей начало рвать. Митя зажег спичку и увидел, как они цепляются пальцами за мех овчины и трясут головками. Аня тут же пришла в себя. Она молча кинулась на крыльцо и принесла оттуда воды. Спичка погасла.
   Митя нашел фонарик и высветил на полу круглое пятно. Аня поила детей и вытирала им лица мокрым полотенцем. Когда дети пришли в себя, Аня неожиданно заплакала и отступила в тень, словно провалилась.
   – Господи… господи, – слышался из темного угла сеней ее голос. – Митенька, мы же могли все… Просто не проснуться. Я туда больше не пойду.
   Митя пошел на крыльцо. Там он нашел топор, всаженный в бревенчатую стену, выдернул его и вышел наружу.
   Луна успела удалиться с места преступления и поглядывала на Коржино сбоку. Вид у нее был мирный. Ветер еще носил одинокие капли воды, сорванные с веток. Митя отодвинул висевшую на одной петле калитку огорода и направился к окнам. Он по очереди отогнул толстые ржавые гвозди в переплетах рам и распахнул все три окна.
   Он снова подошел к крыльцу, и вот тут, именно в этот момент, во втором часу ночи, первой ночи на своей названой родине, Митя услышал голоса.
   Собственно, неизвестно, были ли это голоса, или, может быть, вода стекала по желобку с крыши, или крылья ночных птиц рассекали воздух, или ворочались в хлеву овцы. Но Мите почудился разговор, словно истекающий от звезд, обильно усыпавших небо. Он поднял голову и по привычке нашел Большую Медведицу. От нее исходил низкий, еле слышный и умиротворяющий голос, похожий на женский своими интонациями, а Полярная звезда вторила ей детским шепелявым голоском совсем неразборчиво, точно по междугородному телефону. Митя прислушался со всем вниманием, но слов нельзя было разобрать.
   – Спи… – послышалось ему слово Большой Медведицы. – Спи…
   Митя тряхнул головой. У него заболела шея, и глаза заслезились от долгого вглядывания в звезды. Он вернулся к семье, и они вновь устроились на ночлег.
   Аня легла с Митей. Ее трясло, и Митя старался согреть ее, прижимая к себе. Наконец Аня уснула. Митя осторожно выскользнул из ее объятий и пошел на диван. Из окна тек холодный воздух. Митя вдохнул его всею грудью, лег рядом с Малышом и тоже заснул.
   Утром они смеялись, вспоминая ночное происшествие, и попутно искали печную заслонку. По всей видимости, хозяин закрыл трубу, уходя на сеновал. Но спросить было не у кого. Анатолий Иванович ушел пасти ни свет ни заря, а Витька, оседлав мотороллер, куда-то умчался.
   Заслонка не была найдена, а потом о ней забыли. Она возникла только под вечер, когда снова нужно было протапливать печь. Митя решил было идти напролом, сложил в печке дрова и с большими мучениями поджог их. В результате изба наполнилась дымом. Тогда-то и была предпринята последняя отчаянная попытка найти заслонку на чердаке. Но и она не увенчалась успехом.
   Спустившись по лесенке вниз, Митя остановился и прислушался. В темном, приятно пахнущем навозом пространстве двора, за перегородкой, угадывались очертания коровы. Черного теленка видно не было. Митя подошел к перегородке и просунул руку сквозь доски. Пальцы натолкнулись на теплый коровий бок. Малюта вздрогнула и подалась назад. Митя провел ладонью по гладкому шерстяному телу коровы точно так же, как ласкал печную трубу, и снова испытал кратковременный прилив нежности ко всему на свете, включая себя самого. Сделав шаг назад, он почувствовал, что угодил ногой в свежую коровью лепешку. Это быстро ликвидировало нежность. Митя схватил клок сена, вытер ботинок и отправился к Ане докладывать о результате поиска.
   Уже выходя из двора, он услышал, как за спиной, из темноты, кто-то явственно сказал:
   – Откуда он? Его здесь не было…
   – Тихо… – раздался другой голос, напомнивший ему вчерашний голос звезд, и все смолкло.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Поделиться ссылкой на выделенное