Ирина Майорова.

Метромания

(страница 4 из 21)

скачать книгу бесплатно


   Своего папу Катя видела только на фотографиях. Он умер за месяц до рождения дочки. Сергей Григорьевич Гаврилов был подполковником Советской армии, военным хирургом. Сразу после свадьбы его отправили в командировку в Африку. Молодая жена (Надя была младше мужа на двенадцать лет) поехала с супругом. Через полгода Надежда забеременела, и, когда подполковнику дали отпуск, в самолете, взявшем курс на Москву, будущей маме пришлось сесть на место стюардессы в первом за кабиной пилотов ряду. Разместиться в обычном пассажирском кресле мешал огромный живот. Других неудобств беременность Наде не доставляла: не было ни изнуряющей дурноты, ни отеков, ни острого, непреодолимого желания попробовать чего-то абсолютно несъедобного: ваксы, земли, известки… Сергей Григорьевич был специалистом в области военно-полевой хирургии, но жену в первые месяцы беременности наблюдал сам: среди командированных из Союза врачей акушера-гинеколога не было, а доверить жену фельдшеру из местных он не захотел. Отправляясь в Москву, Гавриловы уже знали, что Надя носит близнецов. Прикладывая фонендоскоп к растущему не по дням, а по часам животу супруги, подполковник ясно слышал два сердцебиения. Еще в Африке они решили, что Надя останется в Москве под присмотром свекрови – Натальи Сергеевны. А когда родятся малыши, подполковник Гаврилов постарается уговорить начальство отпустить его на неделю домой. Месяц отпуска пролетел быстро, и, провожая мужа к месту службы, Надя – ей от этого даже было немного совестно – не испытывала грусти расставания. Во-первых, через два месяца Сережа прилетит посмотреть на сыночков (подполковник Гаврилов почему-то был уверен, что родятся именно сыновья), во-вторых, за эти несколько недель они так сдружились, так славно поладили с Натальей Сергеевной, ну а в-третьих, во благо отчаянно молотивших ножками Сашеньки и Витеньки ей, конечно же, лучше рожать в Москве. А время до родов за хлопотами по добыванию красивой, в яркий цветочек байки, пошиву пеленок-распашонок, покупке одеял и кроваток пройдет быстро.
   Сережа прилетел в Москву раньше, чем обещал. Через месяц. В цинковом запаянном гробу. Наталье Сергеевне и Наде сообщили, что подполковник Гаврилов скоропостижно скончался от какой-то не изученной еще современной медициной болезни. Сгорел за три дня. Надежда мужа не хоронила. У нее начались преждевременные роды. Мальчик появился на свет мертвым. Второй плод остался в матке и, к удивлению врачей, рождаться раньше срока не собирался. Лежавшая с Надей в одной палате тетка-акушерка объяснила соседке-первородке, что такое с разнояйцевыми близнецами случается. Очень редко, но бывает.
   Катя появилась на свет ровно через месяц после братика. Здоровенькой, с хорошим, не свойственным близнецам весом – три килограмма сто пятьдесят граммов.

   …Пятый класс девочка закончила с одними пятерками и получила две грамоты – за отличную учебу и за победу на районном конкурсе детского рисунка. Тогда же, в последних числах мая, Наталье Сергеевне разрешили оформить над внучкой опеку.
Надежды на то, что продолжавшая формально числиться без вести пропавшей гражданка Гаврилова Н. П. жива, не осталось ни у кого: ни у чиновников, ни у родных. В то, что мама вернется, верила только Катя. И очень хотела, чтобы верили и остальные. Ей казалось, что если все будут ждать маму, как ждет ее она, та обязательно вернется. Откроет дверь своим ключом, сядет на банкетку в прихожей и, расшнуровывая ботинки, позовет: «Катена! Куда опять мои помпошки запропастились?» И Катена метнется к шкафу, куда спрятала (чтоб никто другой не обувал, не занашивал) мамины любимые мягкие тапочки с вязаными шариками на плетеных шнурках, помчится с ними в прихожую, сядет на корточки и уткнется головой в мамины колени.
   Был конец августа, до начала занятий в школе оставалось меньше недели, когда Катя услышала, как бабушка говорит кому-то по телефону: «Да какая теперь надежда? Почти год прошел. Уже и косточки, наверное, истлели». Маленькое Катино сердце от этих слов зашлось криком, а потом разорвалось на тысячи кусочков, обдав острой болью щуплое тельце изнутри. Катя бросилась на бабушку и стала колотить ее по животу, груди, бокам острыми кулачками: «Не говори так! Мама живая! Она вернется! А ты… Ты скоро сама умрешь!» Бросив трубку на пол, бабушка пыталась поймать Катины кулаки, прижать ее к себе… Когда ей это наконец удалось, Наталья Сергеевна, обнимая сотрясающуюся в рыданиях внучку, прерывающимся голосом сказала: «Да с чего ты взяла, что это я о маме? Я о совсем другой… совсем другом человеке. Конечно, мама жива, и она вернется, обязательно вернется».
   На сей раз бабушкина ложь не помогла – прочная стена надежды, за которой девочка жила последние месяцы, рухнула, осталась одна пыль. Следующим утром Катя извлекла из шкафа мамины «помпошки» и положила их в прихожей на полочку, где хранилась обувь для гостей. Потом вынула из-за стекла серванта большую мамину фотографию в рамочке и поставила на комодик в углу, рядом с папиной в темной рамке. У себя в комнате нашла в маленьком ящичке, среди аккуратных рулончиков лент для кос, черный атласный «рулетик», отрезала от него небольшой кусок для черной траурной полоски на маминой фотографии. Все это она проделала молча, сосредоточенно и четко, без единого лишнего движения…
   С того августовского дня Катя стала учиться жить без мамы и без надежды. А место в сердце, где до сей поры жила вера в мамино возвращение, начало заполняться страхами. Первым туда заполз страх метро. Теперь, когда они с бабушкой подходили к станции, у Кати перехватывало дыхание, а внутри грудной клетки, как голубь о стекло, начинал биться ужас. Ей хотелось кричать, топать, упираться ногами, упасть на землю, но она послушно шла за бабушкой, чувствуя, как покрываются по2том ее маленькие ладошки. К счастью, в метро ей приходилось ездить нечасто и, как правило, по выходным, когда там было мало народу. Каждое второе воскресенье бабушка вывозила внучку в музей, на детский спектакль или симфонический концерт. Катя смотрела на сцену, делала вид, будто наслаждается музыкой или постановкой, хлопала, когда зал начинал аплодировать, но думала только о том, что домой им с бабулей предстоит возвращаться на метро.

   В аттестате у Кати Гавриловой было всего две четверки: по геометрии и физике, но вместо того, чтобы подать документы в вуз, она поступила на курсы парикмахеров, которые незадолго до этого открылись в их районе. Узнав об этом, Наталья Сергеевна слегла с высоким давлением. Но вскоре с выбором внучки смирилась и даже начала находить в ее будущей профессии положительные стороны. «С таким делом в руках, – уверяла она соседок, – нигде не пропадешь. Парикмахеры и маникюрши всегда и везде нужны. Так что Катя без работы не останется. В отличие от дипломированных инженеров и филологов, которые не сегодня завтра на паперть пойдут…» В словах Натальи Сергеевны был большой процент сермяжной правды, и бабушки поступивших в престижные вузы внучек удрученно кивали: «И не говори! Вот времена!»
   По окончании курсов Катя нашла работу в салоне совсем недалеко от дома. Точнее, ее туда пристроила преподававшая искусство маникюра наставница. Не задаром, конечно. За протежирование внучки Наталья Сергеевна отблагодарила мастерицу парой своих золотых сережек с крохотными изумрудиками. И вот уже пятый год Катя трудится в салоне «Веренея». У нее постоянные клиентки и предварительная запись. Окошек почти не случается – разве что кто-то из дам подхватит простуду или до потери памяти увлечется шопингом.
   Кстати о гриппе и прочей распространяющейся воздушно-капельным путем заразе. В начале своей трудовой деятельности Катя на чихание и кашель клиенток не обращала внимания. Даже если те не имели возможности прикрыться ладошкой (кисть одной руки – в ванночке, другой – в распоряжении маникюрши). Инстинктивно отвернув голову, Катя с милой улыбкой желала здоровья, а в ответ на извинения неизменно отвечала: «Ничего страшного». Но когда с экранов телевизоров косяком пошла информация о нетипичной пневмонии, к уже имевшимся у Кати фобиям присоединилась еще одна: она стала бояться неподвластного современной медицине вируса. Она сразу уверила себя, что папа умер именно от атипичной пневмонии, которую в начале восьмидесятых еще не умели диагностировать. И стала носить восьмислойную марлевую маску, которую меняла каждый день. Поверх маски, на переносицу, Катя надевала сооруженный из большой канцелярской скрепки зажимчик. Теперь маска плотно прилегала к лицу и не сползала. Запах хлорки с примесью еще какой-то сладковатой отравы, который ей приходилось вдыхать в течение нескольких часов, Катюню нисколько не нервировал. Напротив, она вдыхала его с удовольствием, представляя, как стерильный, без единого микроба воздух проникает в бронхи, трахею, легкие. Должно быть, некоторых клиенток такая экипировка маникюрши напрягала, раздражала и даже обижала, но ни одна о том ни словом не обмолвилась. Ради хорошего маникюра женщины готовы были терпеть и гигиенические заморочки мастера, и ее упорное нежелание обсуждать свою личную жизнь. Ведь иных дам постбальзаковского возраста медом не корми – дай только свести не испытавшую женского счастья барышню с каким-нибудь троюродным племянником или сыном приятельницы, алкоголиком и тунеядцем, которого следует поскорее женить на приличной девушке, чтобы было кому о нем заботиться и переживать.
   Раньше на подобные разговоры Катя и дома нарывалась. Едва ли не каждый вечер, тяжело повздыхав, бабушка заводила свою шарманку: «Сегодня в сквере встретила Лену Селиверстову из второго подъезда, она сыночка прогуливала. Мальчишка такой хорошенький, щекастый, глазки голубенькие. Лена говорит, спокойный: за ночь раз и проснется, а то и вовсе спит до самого утра. А внучка Таисии Николаевны уже второго родила».
   Катя на тонкую бабушкину дипломатию реагировала спокойно: «Куда ты спешишь, бабуль? Успеешь еще с правнуками нанянчиться!»
   Но год назад бабушка умерла. Ночью, во сне. Накануне давление скакнуло до двухсот двадцати. Катя вызвала «скорую». Молоденький доктор настаивал на госпитализации, но Наталья Сергеевна ложиться в больницу категорически отказалась. К тому же после укола ей вроде полегче стало. Врач «скорой» провел у них минут сорок, а уезжая, велел Кате при малейшем ухудшении состояния незамедлительно набрать «03». Перед сном бабушка с удовольствием выпила чаю, съела бутерброд с маслом и клубничным джемом, вслух перечислила дела на завтрашний день, про себя, старательно шевеля губами, прочла молитву. А когда Катя утром заглянула к ней в комнату, бабушка была мертва уже несколько часов.
   Первым, кому позвонила обезумевшая от горя Катя, был Макс. Он тогда ужасно растерялся. Не зная, что делать, как был – в шортах и домашних тапках – поднялся на два этажа, к Андрею. Пока тот натягивал джинсы и свитер, Кривцов стоял на пороге и недоуменно вопрошал: «Слушай, чего она не тебе, а мне позвонила? Я ее бабку и не знал почти. И вообще я покойников не люблю. Может, она думает, раз я врач, так мне трупы как родные. Так я ж стоматолог, а это совсем другое дело».
   К Гавриловым они пошли вдвоем. Наталью Сергеевну уже увезли, а над опухшей от слез Катей хлопотали Светлана Васильевна из шестого подъезда и ее сын Виктор, курсант милицейского вуза. Парень закончил ту же школу, только годом позже. Собственно, они вчетвером (Катя от горя ничего не соображала) все тогда и организовали: и могилу на Хованском кладбище, и отпевание в церкви, и поминки…
   После похорон Макс вдруг переменил свое отношение к Катерине. Она перестала быть одной из десятков одноклассниц-однокурсниц-знакомых. Теперь он частенько заходил к ней, интересовался, не надо ли помочь, пару раз брал на корпоративные вечеринки в своей крутой клинике. Андрей понимал, что все эти знаки внимания отнюдь не свидетельствуют о внезапно вспыхнувшем в душе Макса чувстве. Просто Кривцов ценил собственное участие в настигнутой бедой школьной подруге, любовался своими добротой и сердечностью. Но, даже понимая это, Шахов не обольщался. Он прекрасно помнил, с чего у Макса начинался роман с его бывшей женой Ксенией. Именно с проявления заботы, небольших услуг в виде написания реферата, добывания редкой книги, встреч на вокзалах родственников и знакомых, которые везли «голодающей в Москве деточке» посылки от проживающих в провинции родителей.
   Ксюша, надо отдать ей должное, оказалась неплохим психологом. Смекнув, что Макс относится к тому типу мужчин, которые особенно ценят свой вклад во что бы то ни было – в дело, в человека, – заставила тратиться на себя, любимую, по полной программе. И в материальном смысле, и в плане времени. Так что их бракосочетание было своего рода логическим апофеозом этого «плотного опекунства».
   У Андрея были основания полагать (хотя Макс в открытую об этом не говорил), что Кривцов еще до свадьбы знал: ничего хорошего из их с Ксюшей совместной жизни не получится. Зачем же тогда женился? Ну не пропадать же добру (сиречь: материальным и душевным затратам)! Родители Макса, вот уже несколько лет пребывавшие в разводе, в качестве свадебного подарка отписали сыну свои доли в приватизированной квартире. Отец, Алексей Павлович, давно жил отдельно, а «мадам Кривцова» купила себе двухкомнатную в районе «Павелецкой». Уже через полгода после акта бракосочетания Макс начал погуливать. И осуждать его за это мог только тот, кто не был в курсе его домашних дел. Ксюша оказалась настоящей мегерой: то сутки напролет рыдала из-за случайно оброненного Максом слова, то лежала физиономией к стенке и молчала, то принималась колотить посуду и орать так, что слышали соседи по лестничной площадке. В качестве отступного при разводе кривцовским предкам пришлось купить ей комнату в коммуналке. Ксюша настаивала на квартире, даже намеревалась судиться, но ей кто-то вовремя подсказал, что не стоит: по суду она получила бы гораздо меньше.
   Каждое проявление Кривцовым заботы и внимания по отношению к Катерине заставляло Шахова сходить с ума от ревности и страха: вдруг Макс – как это уже было с Ксенией – в порыве восхищения самим собой сделает Гавриловой предложение, и она… Она, конечно, тут же согласится. Любой повод убедиться в Катиных предпочтениях вызывал у Андрея острый приступ боли и обиды: ну почему он, чем он лучше?
   Шахов прекрасно помнил прошлый день рождения Катерины. Тогда они с Максом, выбирая подарок для именинницы, чуть не разругались в пух и прах. Кривцов предлагал придумать какой-нибудь веселый прикол, Андрей настаивал на том, чтобы купить что-то для дома. Так и не сойдясь во мнении, друзья притащили виновнице торжества два больших пакета. Один – с фильтром для воды, второй – с подставкой для зонтов, выполненной в виде голого мужика (внизу мэн заканчивался как раз там, где у живого прототипа – если таковой был – начиналось самое сокровенное). Верхняя часть черепа у мачо-подставки была ровненько срезана, что вкупе с застывшей на его губах лучезарной улыбкой смотрелось особенно жутко. Однако «жертве трепанации» Катерина обрадовалась куда больше, чем итальянскому фильтру с пятью степенями очистки. Весь вечер носилась с этим керамическим уродом, как с писаной торбой, а презент Андрея, бросив на ходу: «Потом как-нибудь установишь», небрежно сунула в угол на кухне. И это при ее практичности, страсти к экономии и неприятии пустых трат!
   То, что Шахов именует практичностью, другие наверняка сочтут прижимистостью и даже скупостью. Есть у Гавриловой такой – еще один – пунктик. Она копит деньги, отказывая себе в очень и очень многом. Редко покупает себе новую одежду, перешивая бабушкины и мамины платья и пальто, обувь выбирает самую дешевую, продуктами запасается только на рынке и в магазинах эконом-класса, и разница в пять рублей при выборе товара может стать для нее решающей. Большую часть зарплаты и все чаевые Катя меняет на валюту (в прежние годы – на доллары, теперь на евро) и складывает в тайник, местонахождение которого известно ей одной.
   Полгода назад Андрей разбил чужую машину, на которой ездил по доверенности. Хозяин тачки, числившийся до ДТП в нормальных мужиках, будто озверел. Потребовал в трехдневный срок отдать ему пять штук баксов на восстановление «ласточки»; в противном случае обещал привлечь к решению вопроса знакомых братков. Шахов, зная, что у Катерины мертвым грузом лежит сумма, значительно превышающая требуемую, рванул к ней. Но Катя, выслушав просьбу, начала врать. Сказала, что отдала все деньги подруге, которой нужно было срочно делать взнос за купленную в кредит квартиру, иначе несчастную и ее детей ждала участь бомжей. Андрей видел, что она лжет, и испытывал жгучее чувство неловкости – не столько за Катю, сколько за себя, заставившего ее изворачиваться. И скупость ее он тогда оправдал. Девчонка в одиннадцать лет осталась сиротой, и это не могло не сказаться на ее характере. Не имея никого в этом мире, кроме старой бабушки, она рано поняла, что должна заботиться о себе сама и что ее страховкой в сложных ситуациях могут быть только деньги. Каждый раз, добавляя в тайник очередную сумму, Катя наверняка прикидывала, сколько времени сможет продержаться на накопленном, если ее свалит болезнь и она не сможет работать.
   Червячок обиды зашевелился в душе Шахова чуть позже, когда он уже шел со своей бедой к Максу: «Сколько раз я ее на этой машине и к бабушке на кладбище возил, и на рынок стройматериалов, когда унитаз потек, а у духовки дно от старости провалилось… И тачку, и меня по полной использовала… а вот деньги понадобились… и ведь знает меня, знает, что отдал бы при первой возможности…»
   Кривцов, выслушав друга, первым делом тоже вспомнил о Катиных «несметных сокровищах». Шахов покачал головой: «Уже спрашивал. Не дает». – «Давай я попрошу, мне не откажет», – предложил Макс. Андрей запретил: «Даже если не скажешь, что для меня, поймет. А мне ведь уже сказала, что денег нет. Зачем ее в дурацкое положение ставить?»
   Деньги тогда Макс взял у матери. Мадам Кривцова даже не поинтересовалась, на что Андрею такая сумма, только велела, чтобы расписку написал.
   Что касается Катькиных фобий, то Шахов не раз и не два пытался уговорить Гаврилову обратиться к врачу, приносил вырезки из журналов, распечатки из Интернета, в которых рассказывалось об имеющихся на вооружении психотерапевтов новых методиках. Но она только пожимала плечами: «Это же не болезнь, а так, заморочки характера». После недолгой, но ожесточенной борьбы с самим собой Шахов даже попытался привлечь к решению проблемы Макса: дескать, ты единственный человек, которого Катя может послушать. В ответ Кривцов хмыкнул: «Не грузись, Рюша! Катька напридумывала себе фиг знает чего, а скорее всего, просто интересничает. Цену набивает».

   Андрей потряс друга за плечо: поезд подходил к их станции. До дома добирались молча. Макс, казалось, и на ходу продолжал дремать, а Андрей думал о чем-то своем.


   Дома Шахов пожарил яичницу, сделал пару бутербродов. Съел все это, тупо глядя в телевизор. Налил себе еще один, третий по счету бокал чая и сел в кресло со сборником французских детективов. Из авторов, работающих в этом жанре, он признавал исключительно «лягушатников», считая, что только они способны не просто держать интригу до конца, но и с каждой главой все больше и больше взвинчивать напряжение. А эти их психологические хитросплетения, а сверхнеожиданная развязка!.. И при том, заметьте, каждое лыко в строку, никаких лирических отступлений и вторых планов, которыми грешат большинство пашущих криминальную ниву соотечественников.
   В детективе, который он начал читать, фигурировали красивая богатая дама и ее вызывающе молодой супруг. Шахов уронил книжку на колени. Мысли перескочили на Людмилу Кривцову. Да, она тетка не промах! Рулит огромным торговым центром, зашибая в месяц… тысяч десять баксов, не меньше. Чуть не каждый день ходит в фитнес, потом в салон красоты, в солярий. Фигура как у девчонки-гимнастки, загар – будто только что с элитного курорта. Да, собственно, так оно и есть. Сколько раз в году мадам Кривцова мотается во всякие Эмираты, на Карибы и Майорки? Раза-то три – точно. Конечно, при таком укладе ей молодой и нужен. Чтоб кровь обновлять-будоражить, чтоб драл ее каждую ночь. Другая б ограничилась юным любовником, но мадам Кривцова решила пойти дальше – под венец собралась. Сколько ей сейчас? Сорок пять? Если бы у Макса с Ксенией все сложилось, могла бы уже бабушкой стать… Ха, Людмила Кривцова – бабушка! Да когда она рядом с Максом идет, никто не дотумкает, что это мать и сын. И не потому, что больно молодо мадам Кривцова выглядит для родительницы такого великовозрастного дитяти, а потому, что такие, как Людмила, с материнством вообще не ассоциируются. С пеленками, катанием по двору коляски, проверкой уроков, мельтешением у окна в ожидании, когда сынуля-старшеклассник, нацеловавшись с подружкой, заявится домой. Да в биографии Людмилы ничего этого, собственно, и не было! Макса растила бабушка по отцу. Она и стирала, и варила, и проверяла, и до полуночи не спала – переживала. А мадам Кривцова в это время делала карьеру. Может, поэтому у них с Максом отношения как у дальних родственников. Дежурные перезвоны раз в неделю, в праздники заскочат один к другому, подарки сунут – и адьё. И Макса не поймешь: то ли он рад, что они с матерью каждый сам по себе, то ли все-таки чувствует себя обделенным. Вот и сегодня, когда говорили про то, что она замуж за этого своего Георгия собралась. С одной стороны, Макс вроде как гордится своей маман, а с другой – в его голосе явственно слышится горечь…
   Мама Андрея была совсем другая. Она бы ни за что не позволила себе крутить роман с человеком, который почти на десять лет моложе. Она вообще после развода с отцом поставила на личной жизни крест, и все ее интересы были сосредоточены на сыне. Порой Андрей тяготился такой опекой: мать встречала его из кино или с дискотеки, проверяла, выглядывая с балкона, надел он шапку или засунул в рюкзак, звонила школьным учителям с расспросами, насколько серьезно сын относится к предметам, которые ему предстоит сдавать на вступительных экзаменах. А ее манера жестко контролировать окружение Андрея! Каждый появлявшийся рядом с сыном человек подвергался тотальной проверке. Мать собирала о нем информацию, не слишком заботясь о конфиденциальности. Андрей бесился, требовал оставить его друзей в покое и дать ему возможность самому распоряжаться своей жизнью. Как-то во время очередной ссоры он бросил матери в лицо: «Ты все время твердишь: „Я живу только для тебя!“ А кто тебя просил об этом? Я? Нет! Неужели ты не понимаешь: твоя забота мне как петля на шее!»
   Мама умерла, когда ей было сорок семь. Всего на два года больше, чем сейчас Кривцовой. Но выглядела она гораздо старше Людмилы. А в последние месяцы, когда болела, и вовсе стала похожа на старушку. Андрей хорошо помнил, как пять лет назад, вернувшись с кладбища в пустую квартиру, сидел в кресле и плакал. Но ни тогда, ни сейчас даже самому себе он не признался бы, что это были не только слезы утраты, но и слезы облегчения.
   Воспоминание о матери подняло в душе Шахова волну ожесточения. На кого он злился? На мать? На себя? На Кривцову? Разбираться и уточнять он не хотел. На него вдруг навалился сон, тяжелый и плотный, как старое одеяло со свалявшейся ватой.
   Ему снилась Катерина. Она была в белом платье из легкой ткани, которая то свободно струилась по животу, бедрам, ногам, то вдруг, подхваченная ветром, обтягивала-облипала ее стройное тело, выставляя напоказ самые укромные уголки и вздуваясь сзади гигантским турнюром. А он стоял и смотрел на нее не отрываясь, слушал ее призывный, бесстыдный смех (в жизни Катя так никогда не смеялась), чувствовал, как свинцовой тяжестью наливается низ живота, а оттуда поднимается вверх горячая волна, наполняя все тело дрожью. Дрожь перешла в озноб, уши заложило, словно он нырнул на глубину, на глаза опустились полупрозрачные багровые шоры. Не в силах больше сдерживать себя, Андрей рванулся вперед, чтобы схватить Катерину, повалить ее на усеянную гигантскими одуванчиками траву… но не смог сделать ни шагу. Посмотрел вниз и увидел, что на ногах – огромные железные башмаки. Такие, что крепились к старым водолазным костюмам. Когда-то, лет семь назад, Андрей облачался в такой костюм, будучи в гостях на спасательном судне. Ребята-хозяева предложили пацану примерить прикид и хохотали до слез, когда он попытался пройтись в неподъемных (каждый по 20 кг) башмаках по палубе. Такое у них было невинное развлечение.
   Андрей проснулся от боли в правой ноге. Ее свело судорогой. Несколько минут пытался реанимировать конечность: массировал, щипал – сковавшая икру боль не проходила. Тогда, взявшись обеими руками за коленку, Шахов несильно ударил щиколоткой о ножку стола. Помогло. Он посмотрел на часы. Без четверти десять. Вот это да! Оказывается, сидя в кресле, он дрых четыре часа. Голова была тяжелой, как те башмаки, шею нещадно ломило. Послонявшись бесцельно по квартире, Шахов вдруг – неожиданно для себя – метнулся в прихожую, торопливо натянул куртку, сунул ноги в кроссовки и выскочил на улицу.
   Катеринин дом стоит торцом к шаховскому, но увидеть, горит ли в квартире свет, можно, только миновав родную восьмиподъездную многоэтажку. Катерина была дома. Да и где ей быть, если рабочий день закончился больше часа назад, а от работы идти двадцать минут? Код домофона на двери подъезда Андрей помнил наизусть, а на пятый этаж взлетел, прыгая через две ступеньки.
   Он трижды нажимал кнопку звонка, а потом ждал, приложив ухо к щелке у косяка. Наконец раздались шаги. Щелкнул замок, дверь открылась.
   – Привет, – каким-то не своим – низким и хриплым – голосом поздоровалась Катерина и осталась стоять на месте.
   Не шагнула назад, давая войти, не спросила: «Что случилось? Почему так поздно?» Она даже в глаза Андрею не смотрела – смущенно моргая, нервно поправляла ворот кофточки-водолазки. Густые, цвета темного шоколада волосы были встрепаны, на щеках горячечный румянец.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное