Ирина Алпатова.

Набор фамильной жести

(страница 3 из 21)

скачать книгу бесплатно

Ну не могла Паша сказать маман про все это, про Машкин писк, про то, как светятся на солнце волосы Машкиного ухажера. А маман продолжала тяжело молчать, а потом веско напоминала:

– Я жду.

Это было невыносимо, Паша сдавалась первой и выдавала что-нибудь дурацкое, вроде того, что у Машки разболелась голова и они немного прогулялись… Маман изгибала красивую, тщательно нарисованную бровь и говорила всегда одно и то же:

– Вы всегда должны помнить, кто вы. Вы – Хлебниковы. Я должна объяснять что-либо еще?

Паша судорожно мотала головой и спиной чувствовала, как прикрывается дверь – больная на голову Машка тоже не нуждалась в объяснениях и тихо смывалась, в такие моменты она умела ходить почти беззвучно. А Паше оставалось только дождаться последней, заключительной и самой обидной, между прочим, фразы.

– Я думала, что ты более ответственный человек, Паша. Иди… – И несчастная Паша уходила.

– Это все ты, все из-за тебя, – чуть не плача выговаривала она потом сестре, но Машка моментально превращалась в упертую корову. Она поджимала пухлые губы и, прищурившись, с презрительным видом смотрела мимо Паши, а той казалось, что Маня и вовсе ее не слышит, тем более что Паша доставала ей только до плеча, дылде этакой.

И при этом Паша просто физически ненавидела того типа, который портил им жизнь. Подумать только, у него была просто недопустимая для такого козла фамилия – Ленский. Или Ленский появился позже? Дело в том, что Паша совершенно не помнила, когда именно он влез в их жизнь, временами ей казалось, что Ленский был всегда.

А как Паша с ним познакомилась? Да это же просто ужас!


Зима. Они с Маней учились в одиннадцатом классе. Ужасное было время, Паша ненавидела любое напоминание о нем, а вот как раз напоминаний было предостаточно.

Этот мерзавец испоганил самим фактом своего существования великое произведение великого поэта. Паша специально перечитала «Евгения Онегина». Так и есть – в имение Лариных таскался некий тип, который вопреки всему носил куртку и джинсы, безобразно скалил из-под светлых усов белые зубы и абсолютно фальшивым голосом произносил бессмертные слова. Это во-первых.

Пушкиным подлый тип не ограничился и проделал ту же пакость с другим не менее великим творением не менее великого композитора. Как-то незаметно для себя Паша выучила партию Ленского назубок и могла мысленно слушать ее с любого места, с любой ноты. То есть как будто в ее голове оказалась плёночка с записью: только смотри и слушай. Так вот, на этой плёночке Ленский пел свое знаменитое «Что день грядущий мне готовит…», а потом дулом дуэльного пистолета, невесть откуда взявшегося, чесал себе висок. Темные кудри до плеч сползали набок, и из-под них выбивались тускло-золотые вихры. И Ленский издевательски подмигивал Паше. Это во-вторых.

Ну а в-третьих, он был белобрысым, а Паша белобрысых просто не выносила. Вообще, надо заметить, что от романтичного героя в нем не было абсолютно ничего, он вечно, насколько Паша могла это наблюдать, скалился.

Такой сам пристрелил бы Онегина и даже глазом не моргнул бы, скотина.

И наконец, самым страшным пороком Ленского был его явно преклонный возраст. Да-да, он был старым, носил ужасные усы и бороду! Паша не могла понять, что могла найти Машка в этом дядьке. А сестрица вообще потеряла голову, то есть обнаглела вконец. Она уходила с уроков, причем оставляла Паше свой модный портфельчик, а иногда и скрипку, и та таскалась со всем скарбом, как вокзальный грузчик. Хорошо еще, что Машка большинство учебников оставляла дома. И все же Паша сделала свое черное дело, хотя потом бесполезно старалась утешить себя тем, что просто выполнила долг, примерно так, как это описывают в старинных романах.

Все получилось просто ужасно. Старикан Ленский все-таки еще не был настолько слепым и глухим, чтобы не замечать унылую Пашину фигуру, пытающуюся поспеть за кобылой Машкой, и решил ее слегка повоспитывать. Однажды, когда Паша села сестрице на хвост, а с ранцем и портфелем это было ох как непросто, Ленский не стал уходить от преследования, а наоборот, резко повернул назад и, сверкая своей фарфоровой челюстью из-под усов, пошел Паше навстречу. И напрасно обалдевшая Машка висла у него на руке и пыталась при этом испепелить сестру взглядом. Роковая встреча состоялась, они сошлись…

– Привет! – сказал Ленский, подойдя к Паше почти вплотную. Он стоял так близко, что Паша разглядела даже снежинки, блестевшие в его волосах, как звездочки. И почему-то они не таяли.

– Ты Машин братишка?

«Ишь ты, нашел братишку», – подумала почти обезумевшая от страха Паша. Это на расстоянии она прекрасно представляла себе, как именно можно было бы расправиться со старым козлом, но вблизи… Ленский был высоченным и смотрел на Пашу сверху вниз весело и покровительственно, и от этого ей стало еще хуже. И тогда Паша брякнула первое, что пришло ей в голову:

– Отвяжитесь от моей сестры!

Ленский ничего не успел ей ответить, потому что на Пашу налетела эта самая сестра и зашипела, как змея подколодная, требуя заткнуться и исчезнуть. Паша никогда не видела Маню такой и потрясенно смотрела в ее разъяренное лицо.

– Но он же старый! Он же почти дед! – крикнула она непонятно откуда взявшейся фурии. Машка еще пуще зашипела и чуть ли не полезла на Пашу с кулаками, и тогда та вдруг обратилась к Ленскому, смотревшему на них с недоумевающей улыбкой:

– Ведь правда, что у вас зубы вставные? Скажите ей!

Ленский перестал скалить вставные зубы, из-за чего его лицо стало вполне человеческим, а не манекенным, и растерянно ответил:

– Нет, почему же, свои…

Тут Машка закричала ей такое… Паша даже отшатнулась и пришла в себя. Ах так, она зануда и идиотка, она подлая шпионка и должна идти вон?! Тогда пусть Машка сама таскает свой портфель, а Паша ей не нанималась! И вообще, она только на десять минут старше, и нечего тут командовать…

Это была самая безобразная сцена, какую только можно себе представить. И они, сестры Хлебниковы, эту самую сцену устроили! А кошмар все продолжался, потому что Паша увидела лицо Ленского, и это лицо даже под бородой и усами тоже выглядело потрясенным. Он повернулся к Машке и задал дурацкий вопрос:

– Кто на десять минут старше? Ты тоже учишься в школе?!

Интересно, на что он рассчитывал? На то, что Машка ходит с портфелем в академию? Или он ее с этим предметом школьного обихода вообще не видел? Паша не стала дожидаться Маниных ответов и, швырнув ей под ноги многострадальный портфель, кинулась домой. Все погибло, все было потеряно на веки! Паше хотелось заснуть и проснуться лет через сто или сделать так, чтобы этого дня не было вовсе.

И этот Ленский, он что, совсем дурак? Пусть даже Паша и носила бесформенные штаны и бейсболку с погнутым козырьком, только полный кретин мог принять ее за «братишку». Хотя что взять с маразматика со вставными зубами?

А Маня просто перестала ее замечать, уж это она умела. Паша и не подозревала, что Машкино равнодушие может быть для нее такой пыткой. Тем более что пыткой заслуженной! Теперь они ходили домой разными дорогами, но Паша знала точно – Ленский не то чтобы исчез, но его в Маниной жизни стало куда меньше, чем раньше.

Ну и чего Паша добилась своей выходкой? А ничего хорошего. Девчонки из класса сестру недолюбливали, да и с Пашей не особенно дружили. Как дружить с девчонкой, которая предпочитает посещать не уроки домоводства, а занятия по автоделу, с которой не поговоришь о модных тряпках и косметике? Не девчонка, а сплошное недоразумение. Вот и получилось, что теперь вокруг Паши образовалась почти абсолютная пустота. Машка существовала в каком-то другом измерении, и никто не спешил занять рядом с Пашей опустевшее место. Одноклассник Юрка Бабайцев был не в счет.

И вот в такое тяжелое для нее время позвонил Ленский. И сказал:

– Паша? Вы извините, что так получилось, я не хотел вас обидеть.

Боже мой, Ленский извинялся перед ней, Пашей, говорил ей «вы». Сейчас, когда она не могла его видеть, все было не так страшно – голос как голос, даже приятный, если уж честно.

– Нет, это я виновата, это я… – в припадке великодушия выпалила Паша, но Ленский не дал ей закончить:

– Тем более простите. Кто-то мудрый сказал: «Если женщина не права, нужно попросить у нее прощения».

Хорошо, что он не мог видеть рожицу, которую скорчила Паша. Не ему, себе. «Если женщина не права…» Какой прогресс – «братишка» стал «женщиной»!

– Маши нет дома, в кино ушла, – миролюбиво сообщила Паша. На самом деле, если Машка и была в кино, то уж точно не одна. Но Паша больше не хотела войны ни с Ленским, ни с сестрой, пусть сами разбираются. Тем более «старикан» явно получил отставку. Паше даже стало его немного жаль.

А он точно подслушал ее мысли и вдруг спросил:

– Паша, а что, я и в самом деле выгляжу глубоким стариком? – и трубка тяжело вздохнула.

– Ну не глубоким, – великодушно ответила Паша и, опасаясь еще какого-нибудь опасного вопроса, решила перейти в наступление:

– А зачем вы носите бороду? Без нее вы выглядели бы ну… помоложе.

– Видите ли, Паша, борода волшебная, – абсолютно серьезно ответил Ленский. – Я загадываю какое-нибудь желание, выдергиваю из нее несколько волосков, и все в порядке.

– Неужели сбывается?

– Естественно. Хотите, и вам устрою.

– Нет, спасибо, я уж сама как-нибудь. А вы Мане это предлагали?

– А как вы думаете? – теперь Ленский явно улыбался, бедняга.

Паша решила ответить откровенно:

– Думаю, что нет. Потому что тогда от вашей волшебной бороды точно ничего бы уже не осталось.

И тут Ленский засмеялся, совсем как молодой, и спросил этим своим молодым голосом:

– Паша, а вы почему дома сидите? Неужели не любите ходить в кино?

– Почему, хожу иногда. Просто я люблю фильмы про путешествия, а их больше по телевизору показывают.

Паша была само милосердие и кротость. Что ей, жалко по-человечески поговорить? Тем более что в трубке снова стало страдальчески посапывать и вздыхать. Похоже, старик Хоттабыч вспомнил свою киноманку Маню. Да, тут волшебная борода вряд ли поможет, но эту мысль Паша озвучивать не стала.

– Ну а на свидания ходите? – Ленский явно пользовался ее миролюбивым настроением. Но Паша старичка осаживать не стала: она его должница, поэтому потерпит.

– Я французский сейчас изучаю, мне некогда по свиданиям бегать.

– Ничего себе, – протянул якобы потрясенный Ленский. – Я вот с английским едва-едва справляюсь, а тут еще и французский…

– Ну, английский – это просто, он намного легче.

– Я, Паша, снимаю перед вами шляпу, – серьезно сказал Ленский.

– Цилиндр…

– Что-что? – переспросил он и, не дождавшись пояснений, добавил наконец: – Когда Маша вернется, передайте, пожалуйста, что я звонил.

– Передам, – честно пообещала Паша. Она страшно удивилась, когда, положив трубку, почувствовала, что все это время, оказывается, дрожала мелкой противной дрожью, совсем как восторженный щенок.

Паша большущими буквами написала на листе бумаги записку сестре и положила ее на столе на видном месте.

Спустя несколько дней Ленский позвонил снова, и снова Маня была в кино.

– Я ей все передала, – отрапортовала Паша, не дожидаясь вопросов. Вот только не могла она сказать, что Машка, прочтя ее послание, скатала записку в шарик и щелчком запулила куда-то. Паша знала, что все кончено, а Ленский не знал. Но торжества она не испытывала.

– Я уезжаю, – помолчав, сообщил Ленский, и у Паши вдруг все внутри похолодело.

– Далеко? – спросила она небрежно. Все-таки Маня, если что, должна быть в курсе.

– Далеко и надолго, на стажировку…

– А… – Вообще-то Паша не очень поняла, что Ленский имеет в виду, но безнадежность в его тоне слышала ясно. – Но ведь можно звонить. А еще можно писать письма…

– Да-да, – покладисто согласился он. – Только что-то подсказывает мне, что Маша не любительница этого жанра. Быть может, я зайду перед отъездом, попрощаться…

Ленский как будто задал вопрос, на который Паша отлично знала ответ, но промолчала. И зря. Ленский и в самом деле зашел, и лучше бы он этого не делал. Паша сидела в детской, зажав уши, чтобы не услышать ни звука из того, как маман указывает этому типу «его место».


Ссора сестер закончилась вдруг, в один день. Машка после занятий в очередной раз исчезла в неизвестном направлении, даже не оглянувшись, и Паша уныло побрела домой. Если сестра придет слишком поздно, то Прасковье не миновать вопросов и выговора. Отец был на очередных гастролях, и маман опять вплотную занялась их воспитанием.

Паша тихонько вошла в прихожую и ничего не поняла. В квартире были какие-то люди, хотя маман в папино отсутствие гостей почти не принимала. Но сейчас незнакомцы суетливо ходили по их квартире, тихо о чем-то переговаривались. А еще в воздухе витал резкий запах, кажется, какого-то лекарства. Вот оно, подумала Паша, вдруг испугавшись, Машка осталась без присмотра и влипла в какую-то историю! Но тут из кухни вышла Татьяна с большим белым полотенцем в руках. Она вытерла им свое круглое красное лицо и махнула, точно флагом, зазывая Пашу на кухню.

– Осиротели мы, Пашенька, – сказала Татьяна каким-то сырым незнакомым голосом. – Николай Сергеич умерли…

Что говорит эта дура? Паша попятилась от красного лица и от ужасного полотенца. А Татьяна трубно высморкалась в него и снова забормотала что-то про телеграмму, и кто-то чужой вошел и попросил у нее стакан воды. Паша слепо, точно была в этом доме впервые, пошла за человеком и оказалась в спальне матери. Там со значительным видом уже сновали какие-то женщины и тихо переговаривались. Мать, похожая на большую восковую куклу, лежала на постели с закрытыми глазами. Рядом сидел их семейный врач Семен Семеныч и держал маму за руку.

– Он не мог так со мной поступить… Он не мог… – губы матери почти не шевелились, и Паша не сразу поняла, что это именно они произносят фразу снова и снова.

Он не мог так поступить со всеми ними, если уж на то пошло. Но, конечно, именно мать приняла на себя главный удар, это было очевидно. Кто-то отодвинул Пашу и наклонился над маман со стаканом, кто-то стал приподнимать ее за плечи… Паша вышла из комнаты.

Через несколько дней привезли тело отца, и гроб стоял в огромном зале, утопая в море цветов и звуках траурной музыки. К матери подходили какие-то люди, пожимали ей руки, что-то говорили, но Паша знала, что под черной вуалью, опущенной на бескровное лицо, по-прежнему скрывается безжизненная кукла, которая ничего и никого не слышит.

Сестра стояла возле матери и тоже принимала соболезнования. «Почти одного роста…» – зачем-то отметила Паша. Она застыла на полшага позади них, потому что не имела права встать рядом. Они страдали, а в ее голове как заезженная пластинка звучало одно: «Скорее бы все это кончилось…» Ни этот зал, ни эти чужие люди, ни ужасная музыка не имели к отцу никакого отношения. Вот и в гробу лежал незнакомый человек, который даже отдаленно на него не походил. Все это было неправдой. Паша никак не могла понять, отчего так страшно болят лицо и шея. Она пыталась разжать стиснутые зубы, но тогда они начинали громко стучать, и к горлу подбиралась то ли тошнота, то ли крик.

К Паше никто не подходил, некоторые только сочувственно кивали, будто чувствуя ее состояние. И лишь одна старуха в черном сунулась к самому Пашиному лицу, пытаясь чуть ли не поцеловать, и что-то забормотала. Это было ужасно – плотина, которую с таким усилием выстроила Паша, пошатнулась, грозя обрушиться и затопить чем-то страшным все вокруг. Она отшатнулась от старухи, посмотрев на нее почти враждебно, и та отошла.


Прошло несколько дней, потом неделя, потом другая, а мать молчала. Нет, она никого этим своим молчанием не наказывала, она просто позабыла о существовании Паши с Маней или перестала их замечать. А какой смысл говорить с тем, кого не замечаешь? У Паши сжималось сердце, когда мать, точно лунатик, медленно проходила мимо, никого и ничего не видя, затем возвращалась в спальню и плотно закрывала за собой дверь.

Кажется, Машка предприняла несколько неудачных попыток заговорить с маман, а потом не придумала ничего лучше, как ходить по дому с таким же отсутствующим видом. Паше тоже было нелегко все видеть и слышать, и при этом оставаться в одиночестве, но что она могла сделать? Она даже стала остро завидовать Татьяне, которая оказалась менее прозрачной, чем они, и выслушивала от маман какие-то короткие просьбы. Татьяна жаждала развернутых указаний, но тогда маман спросила низким голосом:

– Ты что, считаешь, что я сейчас буду думать об этом? – Паша многое бы отдала хотя бы за эти холодные слова, обращенные именно к ней.

Семен Семеныч, который заходил к ним почти каждый день, Пашу отлично понимал и поддерживал. Однажды он пожал ей, как взрослой, руку и сказал:

– Время! Нужно время и терпение…

Вот Паша и терпела.

Машка отчего-то решила, что с занятиями музыкой можно покончить, но не тут-то было.

– Только попробуй! – сказала Паша, глядя ей в лицо снизу вверх.

– И попробую, – огрызнулась Машка, правда, не очень уверенно.

– Нет! – Паша даже сама удивилась, откуда у нее вдруг взялся такой голос, низкий и твердый. – Ты – Хлебникова. Объяснить, что это значит?

– Тоже мне нашлась… – пыталась отбить атаку Машка, но в этот момент ей решительности как раз и не хватало. – Ты тоже Хлебникова, между прочим, а сама фиг знает чем занимаешься…

– Ты – талант. Мама только на тебя теперь надеется, – не дрогнула Паша. Она откуда-то знала, как сейчас нужно говорить с Машкой. И та отступила, испытующе глянула Паше в лицо, хотела что-то возразить, но лишь облизнула красивые пухлые губы. Может, до нее только тогда и дошло, что она – талант. И Паша абсолютно на Машку не обиделась, ну считает она Пашины занятия ерундой, ну и ладно.

Недели шли, а маман по-прежнему оставалась далекой и отстраненной. При этом она ела, пила, даже разговаривала по телефону, но всегда с видом глубоко оскорбленного человека. Татьяна, хотя бы для самоуспокоения, стала тихонько советоваться с Пашей, что купить и что приготовить. Машка решения парламента не признавала и, если что-то особенно ее возмущало, громко объявляла:

– Я все скажу маман.

Нет денег на новые сапоги? Я все скажу маман. Таскать второй сезон прежнюю куртку? Я все скажу маман.

– Нет, я что, теперь всю жизнь должна ходить в обносках? – возмущенно спрашивала будущая звезда, и Паша понимающе вздыхала. Да, такая проблема существовала. Она и сама немного выросла из своих вещей, а уж что говорить про Машку. Машка на глазах расцветала и наливалась соками, совсем как репка в сказке, и с этим нельзя было не считаться. А еще в первые недели Паша ужасно боялась, что вдруг Татьяна от них уйдет, уйдет от ужасного холода и безразличия, которые поселились в их доме.

Она не выдержала этой неизвестности и прямо попросила Татьяну потерпеть, не бросать их.

– Да что ты придумала, Паша? И не собираюсь. Чего теперь… Марина Андреевна как дитя малое, и тебе одной никак будет. Уж разберемся.

Паша испытала такое облегчение и благодарность, что даже слов подходящих не нашла, только чмокнула домработницу в ее широкий курносый нос и пошла из кухни. За спиной Татьяна трубно высморкалась.

Машка сказала, что не может видеть мать такой. Паша тоже не могла, она почти боялась равнодушного манекена, целыми днями теперь молча сидевшего в углу дивана. Машка теперь даже не заходила в гостиную, а Паша такого себе позволить не могла. Она где-то читала, как родственники разговаривают с больным, лежащим в коме. А мать даже и не лежала, она была здесь, в их доме, и смотрела в одну точку. И Паша поняла – нужно как следует постараться и представить, что мать внимательно слушает Пашины рассказы, ну хотя бы о всякой ерунде. Главное – не делать длинных пауз. Но только однажды Паша вдруг услышала: «Прекрати». Одно слово. Она запнулась, тут же позабыв, о чем говорила, и вышла из комнаты чуть не плача, но потом сама себя попыталась успокоить – значит, маман ее прекрасно слышала и все понимала, и все будет в порядке.

А еще Паша была очень благодарна Семен Семенычу, который умел замечательно притворяться и делать вид, что мать осталась прежней. Он вел себя как всегда и говорил с Пашей и матерью ироничным тоном взрослого, беседующего с непонятливыми детьми. Правда, для маман он все-таки находил какие-то особенные интонации, и Паша надеялась, что когда-нибудь и та ему ответит в своей милой, чуть по-детски капризной манере.

А Семен Семеныч однажды сделал невозможное – помог матери, а точнее Паше, надеть на ту шубку, сапожки и забрал подышать свежим воздухом. Мать пусть и безразлично, но подчинилась, а Паша затаилась, ожидая чуда. Нет, чуда не произошло. Доктор привез обратно по-прежнему равнодушную куклу, и Паша разула ее и раздела, но заметила, что восковые щеки чуть порозовели, и это было почти счастьем. И потом, когда Семен Семеныч стал заезжать постоянно, мать почти помогала Паше себя одевать.

Машка в это время переживала очередной бурный роман. Она то отключала телефон, то таскала его за собой по всей квартире и могла положить в самое неподходящее место. Татьяна даже плюнула в сердцах, когда обнаружила трубку среди выпечки, но было ясно, что даже самые жгучие африканские страсти не могут лишить Машку аппетита.

– Вот Марыю и любови все эти не берут, а ты все таешь и таешь. Скоро, кроме штанов, ничего не останется, – в который раз ворчала Татьяна.

А Паше лишний вес был совершенно ни к чему, попробуй успей к Екатерине Даниловне, а потом на курсы французского, да еще пробегись по адресам с заказанной пиццей. Это Юрка, который, оказывается, на пару со своим мопедом немного подрабатывал, предложил и Паше за компанию:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное