Йоханнес Йенсен.

Поход кимвров

(страница 7 из 15)

скачать книгу бесплатно

   На бегах первым пришел один бонд из западной области на паре невзрачных, но выносливых кобылок; в тех местах расстояния большие, вот у тамошних лошадей и шаг шире, чем у других. На скачках победил, как и ожидали, сухопарый кусающийся скакун. Разумеется, здесь состязались кони, а не всадники, из которых первыми приходили не сильнейшие или храбрейшие, а самые легкие и самые ловкие.
   Всеобщее оживление, страсти и напряжение достигли крайних пределов. Женщины тоже допускались на эти зрелища и очень красили зеленый луг своими новенькими весенними нарядами и украшениями из янтаря, серебра, золота и бронзы в виде цепочек, пряжек и запястий, – все фамильные драгоценности выставлялись здесь напоказ.
   Одежда была у всех одинаковая, с едва заметными отличиями, позволявшими судить, из каких мест прибыла носившая ее. Главными атрибутами женской одежды были сорочка и юбка. Обуви летом не полагалось. Женщины с наслаждением ступали босыми ногами прямо по земле, ощущая ласки весеннего ветерка под юбками. Поверх сорочки надевалась короткая безрукавка яркого цвета и расшитая по-разному, согласно вкусу жительниц каждой отдельной местности. Женщины острым взглядом окидывали новые наряды друг друга; не обращая ни малейшего внимания на собственницу, рассматривали ее обновки и поджимали губы – ну, уж это чересчур смело! – старательно запоминая, однако, подробности, чтобы потом применить их в собственном наряде. Наряд завершался куском сукна, который или набрасывался на плечи и скреплялся на груди драгоценной пряжкой, или перекидывался через руку. Мехами – белкой и куницей – в эту жару щеголять не приходилось. В руках женщины держали пучки душистых трав; на головах – у девушек ничего, а замужние прикрывали свои, часто жидкие и седые, косицы золотыми повязками.
   У мужчин страсти разгорались: бились об заклад, проигрывали друг другу коней, а иногда и кое-что побольше, менялись, продавали, покупали; мало кто вернулся домой с той же упряжью, на которой выехал из дома; всех охватила жажда обмена и разнообразия; чужая кляча так же неотразимо влекла к себе, как невыносим становился собственный дорогой жеребец. Но сколько был ни менялись владельцы, добро оставалось в роду.
   Вечером – общая трапеза, мужчины и женщины вместе, любезничают, сидят друг у друга на коленях, нежно пьют из одной чаши и передают ядрышко ореха из уст в уста.
   Начался праздник ключевой водой, а кончился старым пивом – сначала выкатили одну бочку, найденную в соломе в одной из повозок, а там еще и еще, словно бочки сами плодились в соломе, и до ночи раздавались песни, слышались веселые крики, вой и рев, словно из многочисленных звериных глоток, радостные визги и кудахтанье, хвалебные песни и взрывы хохота, – веселье и радость били ключом.
   Никто не спал: ночь была слишком хороша; между шатрами без умолку шлепали босые ноги, шуршали развевающиеся на бегу сорочки и юбки – словно птицы менялись местами; всю ночь продолжалось ауканье, игра в прятки под розовеющим северным небом, среди лугов, над которыми вились духи тумана – эльфы.
Луна стояла высоко, невыспавшаяся, бледная; только после восхода солнца, когда все громче и громче становились птичьи хоры, в шатрах постепенно водворилась тишина.
   Повсюду царили мир и согласие, если не считать одного досадного происшествия: двое молодых парней сцепились из-за одной девушки; борьба оказалась неравной: один был крупнее и сильнее другого, и ничего удивительного не было в том, что он одолел и скрутил противника, да еще посмеялся над ним. Оружие все было спрятано, и побежденный, кинувшись на победителя, заколол его гвоздем. Убийцу тотчас схватили – позор! Без поединка! Без вызова!.. Парни повели его к дереву, и грешник с радостью пошел на смерть, стыдясь своего поступка, но ничуть не раскаиваясь; пусть смерть скорее охладит его жар! Но он плакал горькими слезами и задержал дыхание, когда ему накидывали петлю на шею, – не из боязни, а чтобы умереть скорее, так невыносима была ему мысль, что, помешав другому в его намерениях, правда, трусливо, но все-таки убив эту свинью, – он все же не добился девушки, которую так сильно любил. Обоих соперников сожгли вместе, и прах зарыли в одной могиле, куда им положили и нож для бритья бороды, и иглу для татуировки; надо надеяться, что они лучше поладят между собою там, по ту сторону огня!
   На другой день пир принял более скромный характер. Женщины занимались стряпней на траве между шатрами; дым и запах съестного разносились на милю вокруг, а после трапезы женщины завели бесконечные разговоры о разных важных предметах и делах, а также кое о чем веселом, над чем они немало смеялись, прикрывая рот и сотрясаясь животом: чего только не наслушаешься об этих мужчинах!..
   А тем временем эти самые мужчины собрали в степи вече и большую часть дня провели в кругу, обозначенном белыми посохами, обсуждая важные планы, от которых не поздоровится окрестным племенам; тут принимались исторические решения, строились планы вторжения в область обов для разорения их селений или набега на остров Саллинг для поджогов и пополнения стада – уж больно хороши там быки! Будни снова вступали в свои права, как только в руках очутилось оружие, а вместе с тем и держаться все стали по-другому. Да, снова у всех появились в руках длинные копья, и шутки были отложены в сторону. Потом началось гарцевание на конях, в полном вооружении, с драгоценными шлемами на голове. По-видимому, всех тянуло в поход или в битву после чрезмерных нежностей. А некоторые отправились на охоту, гонялись по болотам за кабанами, с криками и улюлюканьем травили оленя. Одновременно шли приготовления к представлению с переодеваниями, которое должно было состояться попозже вечером, при свете факелов.
   Кое-кто отправлялся вниз к реке, туда, где был торг; много купцов приплыло сюда на своих легких ладьях с разными товарами; палатки и ларьки покрывали весь берег; особенно охотно шли туда женщины. Помолвленные пары, сговорившиеся за эти ночи, приходили рука об руку скрепить союз сердец на веки вечные узами из застежек, цепочек и сережек – самых лучших, какие были у купца.
   Голова кружилась, словно от созерцания звездного неба, когда взгляды погружались в недра лавок и ларей с товарами, которые проехали тысячи миль с восточных берегов через все страны света, чтобы остановиться на берегу узкой реки и ослепить взоры простодушных кимвров. Чего тут только не было! Полированные бронзовые зеркала из страны валлонов, чудесные бусы, золотые безделушки невероятно тонкой, филигранной работы, ткани, вышитые птицами, такие тонкие, что нельзя было различить в них ниток, прилипающие к пальцам, словно паутина; булавки, ценные пряжки, перстни с камнями, чарующими душу!..
   Торговались подолгу и на совесть; покупатели с пылающими щеками, бессильные побороть свое желание, сулили иногда даже больше, чем следует, лишь бы получить желаемое; купцы хранили равнодушный вид, непроницаемый взгляд. По окончании торга приезжие купцы сплавляли вниз по реке целые плоты с полученными в обмен за свои товары мехами, кожей и шерстью, которые отправлялись теперь на юг тем же путем, по которому прибыли сюда все чужеземные украшения.
   На третий и четвертый день весеннее празднество стало затихать. Повозки одна за другой начали грузиться шатрами, котелками, ребятишками и щенками; гости впрягали волов и выезжали из усадьбы Толе по направлению к тем пастбищам, где находились их стада.


   Лето проходит в самозабвении, как и всегда. Птицы сидят на яйцах; из высиженных весною яиц выводятся птенцы; телята становятся молодыми телками или бычками; ягнята растут и толстеют, необузданно резвятся и прыгают всем скопом целое лето.
   Летом память становится короткой. Человек живет настоящим вместе с животными, вообще не знающими счета времени. Все долгое лето кочует человек с места на место по вольным пастбищам вместе со своим скотом; тут поживет немножко, там немножко; когда разобьет шатер, иногда сплетет шалаш, а чаще всего проводит время просто под открытым небом, и часто по неделям не видит другой пищи, кроме кислого молока, – охота не манит; а на закуску – свежий ветер, песни, белые ночи и общество друг друга; поменьше дум, побольше взаимного согласия!
   Летняя жара томит; тянет в тень – вздремнуть на зеленой траве. Овцы прячут морды под брюхо одна другой, ища прохлады. Пчелы роятся; день их сотворения пришел: солнце – их творец; жарко гудящими роями вылетают они из раскаленного ослепительного лона полуденного неба и садятся на землю или в дупло дерева; люди примечают, где они садятся, чтобы осенью забрать у них мед.
   И как в меду – солнце, аромат и тепло лета, так откладывается летний жар в крови; загорелым и напоенным солнечными, лучами встречает человек осень. Долгие темные месяцы впитывают весь этот загар, и от алости крови остаются одни воспоминания. Затем выпадает первый снег и многим кажется, что лета никогда и не бывало. Зима – да, вот наша жизнь; она стирает следы всякого лета.
   Но осенью возрождается весна – весенние семена в осенних плодах; краткое упоение, цветение, мимолетное касание животворящей жизни, легкое, как аромат, как дуновение, и – образуется завязь, начинает расти плод; улыбки, что солнце посылало колосьям, забыты, но в колосьях созрели зерна!
   Посреди безнадежнейшей зимней ночи пускает ростки надежда: Инге, Майская невеста, родила свое первое дитя, весну весен, звезду зимней ночи. Новая жизнь явилась и стала расти вместе с солнцем.
   Это была девочка; молодой отец бросил первый взгляд не на дитя, а на мать, когда женщины позвали его к ложу роженицы. Когда рождался мальчик, бывало, по обыкновению, наоборот. Малютку спеленали и назвали Ведис. Судьба ее была определена при самом рождении – ее посвятили небу, ей предстояло быть жрицей огня и вещей девой. Пяти лет от роду ее уже отдали на воспитание гюдиям.
   Но пока она еще оставалась при матери, она была ее радостью. Инге, сама совсем недавно переставшая быть ребенком, нашла свое детство в детстве дочери, играла с нею, почти как с куклой.
   Девочка вышла белокурой в отца и мать, самой светлой блондинкой, какую только можно себе представить, и красивой за двоих – с глазами, как бледно-голубое небо ранней весною, и с такой белой прозрачной кожей, что невольно вспоминался снег при лунном свете, почти зеленоватый в тени, как те бледные росточки, что пробиваются в землянках без солнечного света. Но она была столь же весела, кругла и здорова по натуре, как нежна и хрупка на вид, – необыкновенно счастливый ребенок; так и брызгала радостью, едва стала понимать.
   Жизнь началась для нее как бы во мраке, из которого мало-помалу вырастал ее мир – маленький мирок большого мира. Их было двое в этом мирке с тех пор, как она себя помнила, – рядом с нею было другое существо, поменьше, мальчик; он неуклонно топтался около нее и подражал ей во всем, был молчалив и сонлив, но тянулся ручонками ко всему, что видел. Для них обоих жизнь являлась рядом важных открытий; каждый день приносил какое-нибудь новое чудо. Они еще не успели покинуть тесное помещение, где родились, как мир начал сам вторгаться к ним – частично, обрывками, но так, что они никогда не могли его забыть.
   Зима тянулась долго; казалось, будто всегда стояла зима: всякое другое бытие терялось в памяти; взаперти приходилось сидеть целую вечность – на полу между детским ложем и скамеечкой для сиденья; взрослые торчали где-то наверху, куда приходилось глядеть, задрав голову. Еще выше была крыша со стропилами, с которых свешивались разнофигурные хлопья сажи – первобытный извечный мир. И в самом верху его зияло отверстие для дыма, мерцающий колодезь, уходящий в самое небесное пространство, днем застилаемое красноватым дымом от костра, но по ночам, когда в землянке бывало холодно, совсем прозрачное до самых звезд, которые словно слегка колыхались в струях теплого воздуха, выходящего в отверстие из хижины. Звезды всегда одни и те же, хотя их много, и видели их дети редко, лишь когда просыпались ночью и лежали одни в страшной темноте. И словно холодом веяло тогда от звезд им в лицо. Но если кто-нибудь из детей плакал впотьмах, рядом тот час же слышался голос матери и рука ее не покидала детского изголовья, пока ребенок не успокаивался и не засыпал.
   Диковинные вести приходили из внешнего мира. В дверях, на пороге, через который не велено было переступать, показывались какие-то чучела, закутанные до самого носа, и бросали на пол охапки торфа и вереска, напускали в землянку холода, надолго выстуживали пол. И вереск был словно закутан в холод, весь пересыпан снегом, плотно смерзся пучками, покрыт ледяными сосульками, которые быстро таяли, смачивая пальцы, и отдавали на вкус сырой землей.
   А какой запах шел от вереска, когда он попадал в тепло! Сильный, всепоглощающий запах, словно испаряемый каким-то живым телом; он наполнял помещение, набивался во все углы, острый и сладковатый, пряный и щиплющий нос, горло, глаза. И вкус вереска был подобен его запаху – горько-жгучий, охлажденный ледяной водой; в зеленых иголочках вереска как будто схоронился и сгустился жаркий мир.
   Первые и самые важные открытия делались детьми в пучках вереска, сложенного у размякшего от сырости дверного порога; они выковыривали из них прекрасные растения и возились с ними целый день – вечнозеленые веточки брусничника, с мелкими выпуклыми листочками острого вкуса, веточки медвежьей ягоды с почти такими же, только более серыми листьями, на которых попадались очень заманчивые с виду алые ягодки, но совсем безвкусные – чистая мука, только выплюнуть да вытереть язык рукавом; багульник с чудесными шишечками – они несъедобны, колючи, как некоторые букашки, попадающие в рот, но настоящее сокровище для тех, кто любит собирать и хранить; веточки толокнянки, из которых умные взрослые вяжут веники – пол подметать, но для детей это были самые драгоценные веточки – на них иногда даже зимою попадались черные ягодки с черно-красноватой сочной мякотью; хваченные морозом, они отдавали дождем, были сладковатые, но с горьким привкусом от мелких семечек внутри. Выщипывали дети из пучка вереска и мох, и длинные ветвистые стебли плауна; иногда они натыкались на лесного клопа, от которого потом долго воняли руки; целый мир заключал в себя вереск для этих двух детей зимы.
   Еще сильнее был запах горящего в огне вереска; он трещал и шипел белым дымом; испуская горелый жаркий дух; ветки корежились и топорщились, прежде чем затрещать в огне; а прогорая, съеживались и превращались в огненных червячков, которые затем обугливались и рассыпались пеплом.
   Огонь тоже представлял собой особый мир, пылающий и неприступный. Его можно было разглядывать лишь на расстоянии; играть с ним нельзя, – предостерегала мать, – и малыши стояли поодаль и смотрели, как горел вереск, пыхал им в лицо жаром и бросал на них зарево; смотрели серьезно, задумчиво, прикованные и очарованные огненным миром. Местами в горящем вереске как будто разверзлись пропасти, бездонные глубины пламени…
   Малыши жили между этими двумя безднами – небесной наверху в дымовом отверстии и огненной внизу. Это был их верх и низ. Они мало что усваивали в этом мире разумом – больше чувством или чутьем; наружная дверь отделяла их от внешнего мира; в щели ее проникали снежинки; ледяно-холодная мука насыпалась на порог языками, вытянутыми по направлению ветра. Стенные бревна потрескались; из этих глубоких черных таинственных трещин дышало холодом, и они служили детям пещерами, где хранились их сокровища – шишки багульника и разные камешки.

   Маленького брата Ведис звали Глюмом; скоро и у него язычок развязался, и они болтали между собою без умолку на собственном наречии.
   Потом в хижине подало свой голос еще одно существо, сначала невидимое; но, должно быть могущественное, ибо появление его перевернуло вверх дном весь мир детей; оба они были совсем удалены из своего мирка и от матери, очутившись среди чужих взрослых людей, и жизнь их совсем изменилась, никогда уже не возвращаясь назад.
   Еще всего один раз увидели они хижину, с которой начался их мир; она была совсем пустая, постельные шкуры и весь прочий скарб были из нее вынесены; остались одни только бревенчатые стены, огонь на полу погас, и вместо него зеленел толстый настил из можжевельника. Но посреди пустой хижины лежала мать белым бесформенным пластом, видно было лишь лицо, белее снега.
   Детям велели взяться за руки и подвели их обоих к ложу. И они увидели, что щеки матери замерзли, покрыты цветами инея, как и лоб ее – тонкими ледяными звездочками и перистыми листочками, словно застывшая за ночь поверхность воды. В самой хижине было холоднее, чем ночью; стены кругом искрились от инея и ледяных сосулек.
   Умершая была так молода! На голову ей надели венок из вечнозеленого брусничника, а в руки вложили кувшинкины слезки – не стебли с листьями: их не найти было в это время года, – а луковицы, вырытые из-под снега; две луковицы, одну черную, другую белую – старый год и новый, смерть и воскресенье.
   Сквозь дымовое отверстие струился на ложе дневной свет – не подернутый дымкой и не мерцающий, но совершенно прозрачный и тихий, похожий на ледяной небесный луч; резкий, ослепительный, морозный день глядел оттуда.
   А через день детей вывели наружу и показали им издали высившийся на снегу огромный костер, охваченный белым пламенем при свете зимнего солнца.
   Взрослые толпились около него и под звуки рогов бросали в пламя одежду и разные вещи. Мать с тех пор так и не показалась больше, и когда дети спрашивали о ней, им говорили, что она ушла на родину самого солнца.






   Мир Ведис еще больше расширился – их стало трое, вместе с новым братом. Он топтался около сестры и старшего брата, хватал вещи Глюма. Тот сердился и вырывал их у него из рук. Звали малютку Ингваром. Долгое время он умел только кричать. Потом выучился разговаривать, и они все трое ладили между собою – пока Ведис поддерживала мир, а взрослые не расстраивали его своим вмешательством.
   Жили дети уже в другой хижине, под не всегда разумным надзором женщин, которые то и дело отгоняли ребятишек от огня и от порога, но ничего не давали взамен того, что запрещали. Ребятишки и замкнулись втроем в собственном мирке, которого никто не мог отнять у них, так как никто о нем и не подозревал.
   Но, увы, им пришлось расстаться: пришел день, когда Ведис разлучили с братьями, чтобы отдать в учение к гюдиям. Было ей всего пять лет. От сгорбленных старух пахло мышами, на подбородке у них росла щетина. Без малейшей улыбки на лице ощупывали они девочку своими костлявыми руками, поворачивали во все стороны и что-то крякали между собою. Затем ее поручили самой младшей из колдуний, и она стала понемножку присматриваться к тому, как обращаются с огнем; чтобы самой браться за дело, она была еще слишком мала. Ее водили в самое капище, показывали бронзового тура – огромного, блестящего, как бы окруженного сиянием, и учили поклоняться ему, касаясь лбом земли.
   В общем, ей жилось неплохо. Спала она в хижине вместе с двумя молоденькими девушками, тоже будущими жрицами и колдуньями. Они приняли ее ласково, украдкой играли с нею и могли смеяться до упаду, но совершенно беззвучно. Хижина была круглая, из плетня, обмазанного глиной; в самом верху крыши зияло дымовое отверстие, в которое Ведис могла видеть те же самые звезды, знакомые ей еще с той поры, когда она жила в родной, почти уже забытой теперь хижине.
   Просыпаясь по ночам, девочка думала о матери, которую уже не могла вспомнить иной, чем распростертой фигурой, озаренной светом из дымового отверстия. И всегда она вспоминала при этом искристые холодные звездочки, ледяной пылью сыпавшиеся в хижину из дымового отверстия и оседавшие на лицо лежащей матери. Когда же становилось спросонок очень страшно, Ведис бралась руками за шею, на которой была надета цепочка с талисманом – черненьким жучком; цепочка не снималась: надела ее на шею девочке мать и много раз горячо целовала талисман у нее на груди, словно хотела прикрепить его к ней сильнее; Ведис как ни была мала, сообразила, что этот жучок – ее покровитель.
   О братьях же своих, Глюме и Ингваре, она думала постоянно и первые недели будто онемела от горя в разлуке с ними. А потом поневоле привыкла к жизни без них и глубоко схоронила в душе своей тоску по ним; душа ее стала могилой; никогда, никогда не переставала она тосковать.
   Изредка ей удавалось повидать братьев – когда она бывала свободна и осмеливалась оставить священную рощу. Но они были резвые мальчики и совсем не так скучали по сестре, как она по ним. Они скоро узнали, что они сыновья Бойерика, и всеми силами стремились войти в мир взрослых мужей, бредили конями, еще не научившись даже говорить хорошенько, и рвались на волю вместе с другими мальчиками. Нельзя сказать, чтобы на них не обращали внимания: отец сам сделал им первые луки и даже Толе разделял всеобщее пристрастие к двум осиротевшим малышам – старика часто видели ведущим за руки этих двух своих правнуков; из всех бесчисленных отпрысков рода, которыми так и кишел его двор, они были его любимцами. Но хотя братья постоянно вертелись во дворе, Ведис почти не удавалось побыть с ними. С отцом она тоже встречалась редко; при виде дочери глаза его всегда увлажнялись, но видел он ее всегда лишь мельком – всегда он был на коне, всегда спешил куда-нибудь. Таким образом, Ведис привыкла смотреть на отца и братьев, как на существа высшие, любимые, но далекие, и тоска все глубже хоронилась в ее душе, тоска по родному мирку, поглощенному миром чужим. Никогда, никогда не перестанет она тосковать!
   За частоколом, в живой изгороди, окружавшей священное убежище, у Ведис был такой укромный уголок, куда она украдкой пробиралась и оттуда невидимкой наблюдала за усадьбой прадеда и миром мужей. Она видела рослых, диковинных удальцов, во весь опор носившихся по лугу, то соскакивая с коня, то опять вскакивая ему на спину, высоко подпрыгивая в воздухе, припадая к шее коня, вцепляясь ему в гриву, – олицетворение летящего содружества, неразрывное целое; она видела, как брызгали камешки из-под копыт бешеных скакунов, и любовалась, любовалась конями и всадниками, этими страшными и прекрасными, грубыми и отважными удальцами!
   Никто из них не знал, что из священного убежища, для них запретного, следит за ними чье-то зоркое око, глядит и не наглядится на великих насильников сама непорочность, любуется ими бескорыстно, от всей души, от всего сердца – сердца ребенка, в котором просыпается женщина.
   Она и стала женщиной; она росла и выросла, и увы, сердце выросло вместе с нею; с грустной любовью глядит она на воинов из своего мирка, мира жрицы огня, мира вечных девственниц, прислушивается к звону их оружия и доспехов, к грому щитов, с которым встречаются ряды всадников, катящиеся волнами, голова к голове, плечом к плечу, – прекрасные, прекрасные, прекрасные насильники!
   Но теперь она глядит на них уже не из своей священной засады, а из подвижного деревянного дома на колесах. Она в пути, постоянно в пути; перед ее взором проходят новые страны, новые миры, родина почти забыта; уже несколько лет прошло с тех пор, как все кимвры снялись с мест и выступили в дальний поход; жизнь стала совсем, совсем другою.
   Да, кимвры снялись с места. Их толкнули на это большие беды, наводнение и гибель, угрожавшие всему их миру. Гонимые бедами, они собирались в одном месте и образовали такое огромное скопище, как будто там назначили друг другу свидание все живущие на свете; травы не видно было из-за людей, гневных мужчин, безмолвных женщин, и вот они снялись с места.
   Беды и несчастья, одни несчастья – сколько помнила себя Ведис, беды заполняли всю ее жизнь; другого Ведис ничего и не знала. Уже в год ее рождения весною было страшное половодье в земле кимвров, да и во всей Ютландии, как потом оказалось; а затем так и пошло: после каждой весенней оттепели воды затопляли все луга и низины, фьорды выходили из берегов, реки вздувались и разливались по долинам далеко в глубь страны; старые широкие русла, по которым некогда стекали в море воды ледникового периода, снова наполнялись до краев.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Поделиться ссылкой на выделенное