Йоханнес Йенсен.

Поход кимвров

(страница 6 из 15)

скачать книгу бесплатно

   Кое-кто знает то, чего им знать не полагается, а именно – что к таинственным обрядам, совершающимся во тьме капища, относится и хоровод старых гюдий верхом на палках; они начинают скакать вокруг нового костра, как только вспыхнет первая искра, – странный и отвратительный обряд, невесть зачем и к чему; не то это изображает поездку за огнем, за которым будто бы надо ехать куда-то из дома и снова вернуться домой, не то колдуньи просто описывают магические круги вокруг огня. Многие утверждали, что таким образом гюдии заклинают весьма опасных, смрадных и жгучих подземных духов. Творились там и разные другие темные обряды. О рождении огня непосвященные узнают лишь по окончании хоровода, – об этом также возвестят звуки рогов, чего все и ждут сейчас.
   И вот рога торжественно грянули: ту-ту-ту-ту, заканчивая вздохом освобождения: ту-у-у! Между деревьями мелькает огонь, за ним другой, загорается все больше факелов, и скоро из святилища выступает шествие во главе с Толе; все с факелами; шествие сворачивает из рощи в степь; к нему начинает присоединяться народ, зажигая факелы друг у друга, – целое переселение народов с факелами в руках; из всех усадеб на холмы устремляются люди.
   Следом за Толе идет разодетая брачная чета – Бойерик с Инге, теперь уже муж и жена: они возложили руки на клятвенный обруч, и союз их освящен.
   На самом высоком месте в степи зажигается костер, сложенный из целых бревен, а когда он разгорается, вспыхивают один за другим все костры многомильной округи, насколько хватает глаз.
   Новобрачных снаряжают в путь: их сажают в семейную повозку, в каких всегда выезжают на летнее кочевье, снабженную шатром и всеми необходимыми принадлежностями для жизни на воле. На другой день сотни подобных повозок покинут усадьбу, направляясь в степь вместе со стадами, чтобы начать привольное летнее житье; молодая пара должна выехать первой, как бы освятить начало. Это первое их совместное путешествие, и сегодня они могут ехать куда хотят, заночевать в любом месте в лесу.
   Молодежь с завистливым восхищением провожает повозку на небольшое расстояние. Счастливцы! Наутро они вернутся в усадьбу, и их будут чествовать, усадят за почетный стол на пиру и осыплют дарами. Они будут сидеть торжественные, прекрасные, овеянные какой-то тайной, принятые в круг старших. Счастливцы! Ликующие клики несутся вслед уносящейся повозке, освещенной лунным светом и сиянием белой ночи; бегущие рядом парни забрасывают новобрачных шутками, отпускают вольные остроты, но повозка ускоряет ход, и шутники остаются позади со своими советами и грубым смехом. Брачная чета скрывается из виду.
   Ах! Девушки-подростки стонут и топают ногами от нетерпения: когда же они дождутся того же, когда и они станут взрослыми?!

   Пока вокруг костра водят хоровод, Толе направляется на могильный курган своего отца, по обычаю, в полном одиночестве.
   В его отсутствие хоровод изменяет свой торжественный характер – религиозный танец становится веселой пляской; начинаются игры – неотъемлемое право молодежи и для нее самая желанная часть празднества: парни и девушки бегают взапуски.
   Начинаются игры сами собою: та или другая пара выходит из круга – таинственные узы притягивают молодежь друг к другу; пара бросается бежать, словно поссорившись, на самом же деле давно поладив между собой или сейчас только поняв, что готова поладить.
Многие связи на всю долгую жизнь завязывались именно в этой игре. Девушка убегает, а парень ее ловит. Обычно он быстро настигает ее и приводит назад: сладко ей убегать от парня, но еще слаще уступать ласковому насилию и возвращаться назад с парнем.
   Впрочем, не всегда девушка легко поддается парню. Даром что с виду словно приклеенная к земле, подобно ежу, она неутомимо перебирает ногами – с непостижимым искусством увертывается и ускользает от своего преследователя в самую последнюю минуту, так что закаленный прыткий молодой охотник совсем запыхается, гоняясь за нею.
   Погоня переходит с холма в степь, удаляется по направлению к лесу, и случается, что пара совсем скрывается из виду где-нибудь в зарослях и кустарниках, исчезает в сиянии белой ночи. Поймав девушку, парень в сердцах может схватить ее не слишком нежно, но стоит ей попросить хорошенько, чтобы он сменил гнев на милость – игра не должна кончаться слезами, – и рослые, крепкие парни не хотят злоупотреблять своей силою, не могут совместить любовь с обидой. Одолеть более слабого может любой пес; нет, сперва надо помириться. Рука об руку возвращаются двое примирившихся назад к другим.
   Эта игра, по-видимому, была первоначально связана с ходом небесных светил, подражала движению солнца и луны, преследующих друг друга, но лишь немногие понимают это. Бывает, что в игру внезапно вмешивается третий – соперник, желающий разлучить бегущих, стать между ними в ущерб другому; это делает гонку вдвойне интереснее, но суженые обычно находят друг друга окольными путями, и мировой порядок восстанавливается.
   Случается, однако, что игра принимает опасный оборот: узел, очевидно завязавшийся между тремя, должен быть развязан. Двое парней преследуют одну девушку, и она убегает, словно спасая свою жизнь. Юбка мешает бежать, девушка развязывает ее на бегу и сбрасывает, приостановившись на миг; некоторое время она летит в одной рубашке, но скоро и рубашка стесняет ее; она заворачивает на себе рубашку до пояса и мчится, мелькая ослепительными голыми ногами; это еще больше разжигает охотников. Девушка исчезает в лесу, выиграв расстояние, потому что оба парня вдруг сталкиваются на опушке и катаются клубком по земле. После краткой, но жестокой схватки один остается на месте, потом поднимается и ковыляет обратно. Другой вскакивает и несется в лес за беглянкой; эта пара уже не возвращается. В рядах молодежи успокаиваются на том, что если парень не изловил девку, то все еще гоняется за ней!..
   В плясках и играх проходят сумеречные часы до полуночи, когда костры начинают гаснуть, и все готовятся к встрече солнца.
   В полночь со двора и из капища раздаются звуки рогов: протяжные, неблагозвучные, нарочито фальшивые, словно срывающиеся; это вестники смерти, и все знают, что сейчас происходит: семеро несчастных расстаются с жизнью – те семеро избранных в жертву для умиротворения жестоких богов; огонь требует жизни в обмен за свое тепло и за то, что он не посылает молний и пожаров; солнце и звезды требуют жертв за то, что они соблюдают мировой порядок. Но никому не по сердцу этот обряд – кроме гюдий, пожалуй. И кто хоть раз видел вещих старух, с засученными рукавами и морщинистыми жилистыми руками, орудующих у жертвенного камня, кто мог заглянуть в святилище, увешанное скелетами и трупами, освещенное факелами и лунным светом, тот с дрожью вспоминает об этом; тот же, кто стоял ближе и слышал… брр! Но молодежь мало интересуется жертвоприношениями – это дело стариков, пусть они и разделываются с жертвами, как им велит неумолимая необходимость, ради поддержания мирового порядка; им до этого пока нет дела!..
   По мере того как ночь вступает в свои права, толпы у костра редеют – одни собираются встречать восход солнца плясками в лесу, другие остаются; иных манит к себе фьорд, мерцающий в нескольких милях отсюда в полусвете белой ночи, и они намереваются искупаться там на восходе солнца, соскучившись по соленой воде и запаху водорослей; третьи заваливаются в кусты вздремнуть часок-другой; всякий по-своему проводит время до восхода солнца, когда предстоит снова собраться вместе и гнать в поле скот, чтобы и тот мог начать летнюю жизнь.
   Костры угасают; вместо огня со всех сторон виден дым; рассвет близок; страна опять разбита на отдельные области, разделенные пространством; бледный месяц умирает в небе.
   Над степью взвивается жаворонок, посланец света, крохотный небесный певец, сыплющий с неба свои трели в расстилающуюся внизу необозримую степь.
   А в лесу, в густой листве частых, развесистых деревьев укромно и уютно, как в спальне; неподвижный воздух напоен ароматом. Сквозь лиственный шатер начинает пробиваться желто-зеленый свет, просыпаются птицы. Одна за другой чирикают они из скрытых в зелени тысяч гнезд, попискивают спросонок; но скоро звуки усиливаются и под конец сливаются в один общий мощный птичий хор, оглашающий лес.
   Солнце встает, окрашивая ярким пурпуром глубину леса, посылая снопы лучей между стволами; ослепительное море света заливает деревья и соединяет их в один огненный круг с небесами, по которому поднимается солнце, все выше и выше, пока не выберется из леса; словно огромный огненный корабль, оно отчаливает от земли и плывет в лазурном просторе. Весь мир залит светом, окроплен росой и объят утренним покоем.
   Над травой встают туманные призраки, сгибаются, словно подбирая шлейфы, и исчезают вверху. Это души деревьев; словно гонимые сквозняком, поднимаются они к вершинам деревьев и сливаются с ними, с распустившимися светло-зелеными кронами, возвращаются на день к себе домой.
   Но и при ярком свете дня лес сохраняет налет прозрачности, таинственности. Деревья стоят, словно заколдованные живые существа с пышными округлыми членами, а деревья с раздвоенными стволами похожи на людей вверх ногами, вниз головой. Таких деревьев много; у некоторых кора треснула, словно рот раскрылся;
   листва трепещет, как распущенные волосы; голубые глаза выглядывают из зелени – это просвечивает между листьями лазурь неба; весь лес словно зачарован, полон невидимых женских существ.
   А в глубине леса кукует кукушка, эта вечная насмешница; эхо разносит ее неумолчное ку-ку; и вслед за ними дробный смешок: хе-хе-хе-хе! Все-то она знает и никогда не промолчит!


   Час или два спустя после восхода солнца люди, находящиеся на холмах и обладавшие тонким слухом, могли наблюдать разительную перемену в окружающем их мире звуков: теперь раздавалось уже не одно пение птиц да шелест листвы и звуки человеческих голосов – со всех сторон слышалось мычанье, блеяние, верещание, взволнованное и многократное; издали неслась как бы паутина высоких, тонких звуков, сливавшаяся воедино с горизонтом и солнечным сиянием. Это радовался скот, выгоняемый в поле, страстно приветствовавший вольные пастбища.
   Видно было, как скот Толлингов огромными стадами направлялся к лугам, окруженный шумным кольцом всадников и собак. А дальше, на полях и луговинах, пестрел скот из других усадеб; и так будет все следующие месяцы. За стадами ползли повозки с шатрами, домашним скарбом и грудами кожаных мешков, которые за лето должны были наполниться запасами сыра.
   Но все, кроме тех, кому необходимо было остаться при стаде, вернулись днем обратно в усадьбу Толлингов, где должны были начаться настоящие торжества.
   Всеобщее внимание привлекала с самого утра кузня, где совершались приготовления к окончательной отливке бронзового тура.
   Обжиг формы прошел удачно, насколько можно было судить: наружный слой глины был обожжен докрасна и звенел; жар оказался как раз впору; как обстояло дело внутри, трудно было сказать, но ядро там не звякало, и воск улетучился весь без остатка. Теперь решено было, во всяком случае, наполнить форму металлом, и самого кузнеца обуревало такое нетерпение, что он еще с вечера раскалил горн и всю ночь поддерживал огонь.
   В горне стояло озеро расплавленного металла; форму опустили в литейную яму. Все было готово, все стояли невыспавшиеся, щуря глаза от яркого света и блеска, все с обожженными пальцами, и только ждали знака Толе.
   В последнюю минуту Толе подбросил что-то в горн, никто не знал, что именно, но оттуда ударило зеленое, невероятно жаркое пламя. Тогда кузнец собственной рукой отбил заслонку из огнеупорного кирпича, закрывавшую сток из печи, и металл спокойно кипящей струей потек в форму, пока не наполнил ее доверху и огненная жидкость не начала переливаться через край; тогда кузнец быстро задвинул отверстие стока железной лопатой и отвел струю через другой желоб в запасную яму, где излишек металла мог застыть.
   С особенным напряжением, почти невыносимым, стали ожидать, когда бронза застынет и охладится настолько, что можно будет разбить форму; кузнец совсем извелся от сомнений, одолевавших его последние недели: глаза у него ввалились, и лицо покрылось морщинами.
   Канатами и веревками форму подняли и поставили над ямой; кузнец схватил тяжелый деревянный молот и набросился на форму: пусть он выбьет ударами почву из-под собственных ног – он не остановится! Глиняная корка со звоном отколачивалась: мастер направил удар в лоб фигуры, черепки посыпались дождем, и, как по волшебству, обнажилась голова тура – блестящая, сверкающая, отливающая всеми огненными оттенками, и вся цельная, без малейшего изъяна до самых кончиков рогов! Но кузнец, словно в гневе, продолжал бить молотком по бокам, по спине, по бедрам, по ногам, и черепки спадали с них, как шелуха, и всюду выступало бронзовое изображение! Цельное, безупречно вылитое, с головы до ног!
   Кузнец просиял улыбкой сквозь сажу, пот и золу; по-детски просияло все его морщинистое, бородатое лицо, блеснули все белые зубы. Толе поднял свою широкую руку и ударил по руке кузнеца:
   – Поздравляю и благодарю!
   Восторг был всеобщим, потому что зрелище было чудесное; тур, вылитый из блестящего радужного металла, словно из чистого золота и солнца, стоял как живой; вчера еще смертный и гуляющий, как все прочие быки по полю, а сегодня обретший бессмертие!
   Все понимали, что это важное событие для страны: создано было священное знамя объединения, изображение которого сплотит вокруг себя всех верующих. Да, в том, что было создано сегодня, был залог будущей судьбы кимвров!
   Кузнец обошел вокруг изображения, сияя радостью, сам словно только что вышедший из чеканки. Пока оно еще так горячо, что к нему нельзя прикоснуться, но он внимательно рассматривает его, наклоняется, приглядывается и кивает с довольным видом: форма воспроизведена во всех мельчайших подробностях, все мелочи восковой модели повторены металлом, даже отпечаток лепивших ее пальцев; да, даже столь неуловимая тонкая вещь, как отпечаток пальцев, и та была увековечена!
   Кузнец покачал головой, и лицо его затуманилось: жаль, что грек не видит этого! В сущности, это его работа; модель, изображение быка – дело его рук. Другие несли ответственность, хлопоты, заботы, труд по отливке, но дух был его. Кузнец не мог в этом не сознаться.
   Художники очень чувствительный народ – они или жалуются, что другие похищают их замыслы, или же, наоборот, отмахиваются обеими руками от признания их заслуг и всю честь приписывают тому, кого считают выше себя: последнее бывает реже, но и то и другое вызывается внутренними наблюдениями, которых бы не почувствовал обыкновенный человек. Тем более в данном случае: разве могло быть какое-нибудь сравнение между свободным человеком и рабом! Ведь грек… хотя, положим, теперь он был на свободе и на пути к югу… Как-то он прокладывает себе путь через леса один-одинешенек, любопытно было бы узнать?..
   Что такое? Ах да, не все еще знают об этом. Но разве грека Эйернега не заклали вместе с другими шестью вчера вечером? В том-то и дело, что нет; он убежал. Когда пришли за этими семерыми, его в клетке не оказалось; как он выбрался, никому было неизвестно; бесполезно было травить его собаками – он уже успел удрать далеко, вместе с ним пропал ведь и конь. Пришлось забрать вместо него другого раба из крытых дерном землянок, приблизительно такого же роста, и принести в жертву.
   Вот что стало всем известно и через несколько дней было снова забыто. Но в кругу женщин ходили другие слухи и держались дольше. Полной картины побега по ним нельзя было составить. То, что утверждали одни, отрицали другие, и тоже клятвенно. Где же была правда?
   Одно было установлено твердо и не опровергалось, а именно – что Норне-Гест самолично выпустил пленника в сумерках, когда все были у костров, и открылось бегство лишь несколько часов спустя. Но что побудило к этому скальда? Нашлась среди женщин одна, с крикливым голосом и не очень приятными глазами, которая утверждала, что скальда упросила Инге, новобрачная – их обоих видели вместе в степи: Инге обнимала старика за шею, что-то шептала ему, плакала и была совсем вне себя! Об этом говорили очевидцы-мальчуганы, и рассказчица надеялась, что подобные вести не дойдут до слуха Бойерика.
   Этого и не случилось, потому что многоречивые сплетни и пересуды женские никогда не занимали мужчин – у тех были тысячи других забот! Да кроме того, говорят, слух у мужчин слишком грубый, чтобы различать такие нежные звуки, как верещанье сверчков.
   Во всяком случае, брачный пир ничем не был омрачен. Молодые получили дорогие подарки, в особенности невеста: запястья, ткани и разное приданое, стоимостью в несколько сот голов скота; родня с обеих сторон была знатная; редко бывало, чтобы весенняя свадьба так близко коснулась самых верхов.
   Норне-Гест преподнес невесте дар, на который многие зарились, – даром что это был самый маленький из всех подарков, но это была редкостная вещица с юга для ношения на шее; без сомнения, талисман, приносящий счастье. Старые родовитые бонды брали его двумя пальцами, как насекомое, и рассматривали, далеко занеся руку вперед, но никак не могли понять, что это такое. А это и в самом деле было насекомое, очень похожее на навозного жука, высеченное из черного камня, искусно отшлифованное и с дырочкой для продевания шнурка; на плоской нижней стороне камня было вырезано крохотное изображение женской головки. По всей вероятности, это было какое-нибудь могущественное божество, на покровительство которого мог рассчитывать носитель драгоценности. Кое-кто заметил, что молодая женщина заволновалась, принимая этот дар.
   Инге сидела теперь в кругу женщин, и волосы ее были подобраны под маленький чепец замужних женщин; никогда больше не сиять им на воле, их солнечный блеск угас навсегда; зато на голове Инге блестела тяжелая золотая повязка.
   Пировали на свежем воздухе и с участием женщин; со всех концов страны понаехали на пир дородные жены родовитых бондов, увешанные янтарями, в сопровождении детей и внуков; общая семейная трапеза происходила, как и вся стряпня, под открытым небом, на лугу около усадьбы, в тени больших деревьев.
   Съестные припасы гости привезли с собой, и все было устроено на походную ногу, как всегда во время кочевок. Пир мог бы поэтому продолжаться хоть все лето: каждый возил с собою все необходимое для жизни, стало быть, и для пира в любое время и в любом месте.
   Но здесь-то, как сказано, был особый повод для пира и взаимного смотра; хозяйки хвастались урожаем плодов, матери с гордостью выставляли напоказ своих детей и в ожидании похвал держали их перед собою крепкою рукой, потому что ребятишки совсем не желали выходить вперед.
   Женщины испытывали Инге: заговорили о стирке – Инге не ударила лицом в грязь; выдержала она испытание и по пивоварению, кое-как справилась и с продолжительным допросом о тканье, но на ресницах ее повисли крупные слезы: женщины были строги.
   Ну-ну, так и быть, ее оставили в покое, и женщины затараторили о другом, обсуждая свои женские дела и давая друг другу советы, хвастаясь и побрякивая янтарями величиною с кулак, выставляя напоказ свои запястья и сладко улыбаясь друг другу всеми зубами.
   Молодежь тоже по-своему оценивала друг друга, всевидящим оком юности впивая всесильные первые впечатления; двое семилеток пытливо разглядывали друг друга! Да, много воспоминаний отпечаталось в юных душах в этот дивный майский день.
   Свадьба сама по себе была событием важным – соединились отпрыски двух знатнейших местных родов, но еще большее значение приобрела она в силу совпадения своего с освящением изображения тура; этот год навсегда запечатлелся в памяти народной, как год брака Инге с Бойериком и год установки кимврского тура в святилище.
   Совершилось это в тот же день. Бронзовый тур был совсем готов; оставалось лишь освободить зазоры между фигурой тура и формой, все остальное было в порядке, тур вылит вместе в пьедесталом, во всех отношениях безукоризненно и прочно.
   Толе с особой благоговейной радостью созерцал лоб тура, на котором вместо звездочки красовался священный знак вращения – огненное колесо, сверкавшее подобно маленькому золотому солнцу. Тот же самый знак кузнец в свое время вырезал по приказу Толе на лбу тура, изображенного на дне большого жертвенного котла; такой же знак был и на дышле священной колесницы. Это был вместе с тем и символ постоянства – неподвижная середина и непрестанное вращение, – и таинственной всеобъемлющей стихии огня.
   Толе решил, что возложение руки на эту извечную печать на лбу тура будет для каждого кимвра равносильным нерушимой клятве.
   Была привезена священная колесница, и тура водрузили на нее с большой торжественностью, в присутствии старейшин всех родов. Изображение производило еще большее впечатление, стоя на колеснице, – они казались вылитыми из одной формы, и впредь так и будут разъезжать по всем волостям во время больших празднеств. Все понимали, сколько блеска и святой внушительности придал Толе религиозному культу кимвров созданием этого священного изображения, которое будет служить хранилищем главнейшей народной святыни кимвров, никем, кроме гюдий и верховного жреца, не виданной и ни для кого не доступной. И сразу обнаружилось, что священное изображение само по себе обладало могучей силой: женщины и простонародье, разумеется, не допущенные слишком близко к колеснице, еще издали благоговейно падали на колени и подносили ко лбу горсть земли при виде пламенного быка, влекомого на колеснице под звуки рогов к святилищу. Перемещение самой святыни в новое хранилище произошло в полночь. Толе наедине с гюдиями совершил важные и страшные обряды, связанные с этим.
   Дело не обошлось без борьбы: старые колдуньи были недовольны новшествами Толе и не соглашались на перемещение божества из его ковчега в чрево быка. Они фыркали и царапались, как кошки, так что Толе пришлось пустить в ход дубинку, чтобы укротить их; и все-таки дошло до прискорбного столкновения: когда Толе стал вынимать божество из ковчега, чтобы спрятать в особое углубление, сделанное в чреве тура и снабженное дверцей с запором, – гюдии вцепились в своего бога, и Толе должен был силой вырвать его у них и отбиваться от них, колотя их святыней по рукам и по лысым черепам, – очень больно, так как идол был из очень твердого дерева. Тогда старухи уступили.
   Разумеется, это досадное происшествие осталось одной из тайн, не выходящих за пределы капища; один лишь Норне-Гест, присутствовавший при этом в качестве доверенного друга Толе, знал кое-что, да потом еще, пожалуй, старые вороны в роще, такие ручные, что разгуливали прямо по полу в хижинах священного места и приветствовали входящих карканьем, выворачивая белки глаз.
   У них тоже был праздник: целый день и половину ночи слышно было, как они перекликались на деревьях, по-видимому, обмениваясь замечаниями относительно новых плодов, развешенных для них на деревьях; и тот хорош, и другой хорош, а вот этот – просто бесподобен! Таким образом, оправдалось мнение, что достоинства многих людей оцениваются по заслугам лишь после их смерти.
   Другие птицы – сороки, галки, даже орлы – тоже слетались стаями к роще и черными кругами носились над ней; но их не приглашали на пир; неистовым криком и карканьем прогоняли их отсюда законные хозяева – вороны; в воздухе происходила битва, и перья так и летели над священной рощей!..

   Майская свадьба и освящение бронзового тура сопровождались торжествами в течение нескольких дней: устраивались бега, скачки, борьба, игра в мяч.
   Но прежде всего состоялось освящение весеннего сева: Толе, священнодействуя от имени всей страны, засеял целую борозду один; с ним были только солнце и земля; этим он вновь закрепил священный союз с ними; остальное предоставлялось рабам. Сев начался поздно, но Толе руководствовался приметами – они же в этом году запоздали.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Поделиться ссылкой на выделенное