Йоханнес Йенсен.

Поход кимвров

(страница 12 из 15)

скачать книгу бесплатно

   Наконец варвары потеряли терпение: ясно было, что римляне окопались в этом лагере на всю свою жизнь; должно быть, земля там, внутри укреплений, была особенно привлекательна, и они будут сидеть там на корточках, пока навозные кучи не перерастут их самих с головой. Тевтонам хотелось в Рим; смешно, что они сразу туда не отправились; ведь стоило только пройти мимо римского лагеря!
   Они так и сделали. По пути всадники в последний раз подскакали к лагерному валу, чтобы позубоскалить и спросить римлян, не отвезти ли от них весточки их женам, до которых они, варвары, скоро доберутся! Все это им легко удалось, и римлянам нечем было ответить на издевки; с трясущимися побелевшими губами смотрели они вслед кимврам, выступавшим, направлявшимся к Альпам… в Рим.
   Шесть дней варвары проходили мимо римлян. Шесть дней мимо лагеря двигалась орда чудовищной длины – и пешие, и конные, и повозки, и грузовые телеги, и скот, и женщины, и рабы, и дети; двигалась медленно: плелись, низко нагнув жилистые шеи под ярмом, упрямые волы, преследуемые громыхающими и подымающими пыль колесами телег; лениво текла эта река из телег, но все же текла вперед, неудержимая в своем течении, уходящая из поля зрения, как нить разматываемого клубка – пустеющего стана варваров. Наконец исчезли из виду последние ряды телег, и остались лишь широкие глубокие борозды, запорошенные пылью, словно горный обвал прокатился по стране; замерли последние свисты бичей, последние окрики. Шесть дней гудела земля под этой черной людской лавиной; римляне молча смотрели ей вслед, онемев от этого зрелища.
   Но тут выступил из лагеря и Марий, преследуя тевтонов: через Альпы он им не даст перевалить! Осторожно, постоянно выбирая для остановок удобные стратегические пункты и тотчас укрепляя свой лагерь, двигался он по пятам за варварами, пока наконец уже неподалеку от Альп, у теплых ключей Акве Секстите, дело не дошло до столкновения, во многом случайного для варваров, но точно рассчитанного со стороны Мария. Сообщения об этом столкновении несколько расходились, но общий вывод был тот, что Марий одержал полную победу, удачно еще раз разделив силы неприятеля хорошо продуманным маневром.
   Амброны были разбиты первыми. Римляне преследовали их до стана, обнесенного повозками, и там были встречены, как говорит историк, воюющими женщинами, которые топорами и мечами рубили как своих беглецов, так и их преследователей, голыми руками хватались за римские мечи и с несокрушимым до последнего смертного мига мужеством принимали удары, ранившие и убивавшие их.
   Плутарх повествует, что после поражения амбронов римляне провели ужасную ночь. Оставались еще тевтоны, бесчисленное множество тевтонов, а римский лагерь не был достаточно укреплен; всю ночь слушали они вой тевтонов; вой, не похожий на вопль или стон человека, но на дикое протяжное звериное завывание, то грозное, то жалобное, и когда этот вой испускали в унисон такие бесчисленные толпы – все окрестные горы и долина реки стонали от эха.
Мороз продирал по коже от этого воя, разносившегося по всей равнине; римляне трепетали; трепетал и сам Марий, всю ночь ожидая внезапного бурного натиска и беспорядочного боя.
   Но тевтоны упустили случай, и Марий успел послать свои резервы в обход. Вот еще обстоятельство, отражающее понятия варваров о ведении войны, – предводитель тевтонов Тевтобод предложил Марию поединок – исход единоборства двух сильнейших вождей должен был решить судьбу войск той и другой стороны! Тевтобед был огромного роста и мог, по дошедшим до нас свидетельствам, перепрыгнуть через шестерку лошадей. Марий отверг предложение. Когда войска наконец сошлись в рукопашной, тевтоны в ярости своей пренебрегли всякими преимуществами и с равнины ударили на Мария, стоявшего выше их; оставленные в резерве римские силы обошли их с тылу, и тевтоны были уничтожены.
   Тевтобод живым достался в руки врагов; добычей римлян стали все шатры и повозки, все достояние кочевников; тевтоны как самостоятельный народ были стерты с лица земли, перебиты или уведены в рабство.
   Количество павших было так велико, что жители соседних местностей долгое время огораживали свои виноградники мертвыми костями, – рассказывает Плутарх в жизнеописании Мария и прибавляет, что почва от сгнивших трупов и обильных дождей, выпавших в ту зиму, стала чрезвычайно плодородной и дала весною небывалый урожай. Историк не осмеливается, однако, утверждать, что люди – хорошее удобрение, как это сделал греческий поэт Архилох; Плутарх только приводит мнение других наблюдателей, что обычно после больших кровопролитных сражений выпадают необычайно обильные ливни – потому ли, что боги хотят смыть и очистить землю небесными водами, или потому, что пролитая кровь и множество гниющих трупов дают обильные густые испарения, которые сгущают воздух в дождевые тучи? Словом, он не берется сам решать, что делает землю плодородной – падаль или дожди. Как бы там ни было, на трупах варваров вырос виноград – сладость жизни из горечи смерти.
   Пока Марий готовился соорудить жертвенный костер из щитов и копий побежденных, пришла весть об избрании его консулом на пятый год. А через несколько дней дошли до него и вести с восточной арены войны: Катул так вяло защищал горные проходы, что кимвры прорвались через Альпы и теперь стояли внизу в Италии. Марий отложил свой отъезд в Рим, чтобы отпраздновать сразу два триумфа.
   Словно сказка о троллях и великанах, звучит античная проза Плутарха, рассматривавшего образчик ранней готики изумленными глазами классика: «Столько гордости и высокомерного презрения к римлянам выказывали кимвры, когда переходили через Альпы, что – больше ради засвидетельствования смелости своей и силы, чем в силу действительной необходимости – они раздевались донага и купались в снегу, карабкались между льдами и глубокими снегами на вершины скал и скатывались оттуда на самых широких щитах по крутым и гладким утесам вниз, в неизмеримые глубины».
   Ясно, что в душе кимвров ожили воспоминания о зимних забавах на родине и настолько оживили их дух, пресыщенный южным теплом, что они по-мальчишески не могли устоять против соблазна побарахтаться в сугробах и покататься на салазках с крутых, одетых фирном [18 - Зернистый снег, образующийся из обыкновенного, под влиянием продолжительного действия солнечных лучей, на горных высотах.] альпийских склонов. Словно буйная ватага мальчишек, скатились они оттуда, как снег на голову Италии!
   Катул занял позицию за рекой Адиж и собирался там перехватить кимвров. Кимвры, разбив свой стан поблизости от римлян, предприняли переправу почти на глазах у врагов, для чего они запрудили реку. Они подрывали находившиеся у берега холмы, как настоящие великаны, выворачивали с корнями целые деревья и валили их в реку вместе с каменными и земляными глыбами. Так они и остановили течение.
   Катул был вынужден отступить от Адижа и очистить область до реки По. Тем временем произошла первая встреча, учтивая и мирная. Кимвры взяли было пленных, но щедрой рукой выпускали их на волю, и до того были сами очарованы римлянами, что, обещая им безопасность, скрепляли свое обещание возложением рук на священного тура! Пожалуй, дело дошло бы и до нового предложения союза, и все обошлось бы тихо и мирно, имей кимвры дело с одним Катулом.
   Пока что они распространились по долинам между Адижем и По, заняли всю землю, как свою собственную, и были очень довольны ею; места оказалось вдоволь, стоило теперь потеснить немножко народ, который там уже жил; превосходная пахотная земля была хорошо обработана туземцами, которые и могли с успехом продолжать работу, отдавая урожай кимврам; словом, был большой соблазн осесть здесь.
   В этот промежуток времени и увидел их Норне-Гест. Однажды он появился в их стане; они сразу узнали его раскачивающуюся неторопливую походку и его самого и радушно приняли. Но долгих разговоров у него ни с кем в отдельности не вышло; им не сиделось на месте, и они не расспрашивали о новостях, принесенных им с севера, где он, вероятно, побывал все-таки; они уже отвернулись от родины, слишком долго пробыв на чужбине. Но они рады были старику и позволили ему жить в их стане сколько угодно и где угодно.
   До Бойерика он на этот раз не добрался. Чтобы дойти до его шатра, надо было пройти сквозь тройную ограду из повозок, одну внутри другой; шатер его высился в самом центре, алея своей пурпурной верхушкой, на которой развевалось знамя вождя. Но Гесту не удалось проникнуть дальше первой из оград.
   Ступени власти выросли сами собой. Правда, все были равны в этом свободном и равноправном союзе народностей, но кимвры, составлявшие ядро лавины и давшие ей свое имя, сохранили центральное положение; их предводители стали называться герцогами, а Бойерик даже князем. Он жил в своем внутреннем круге, и путь к нему лежал через круг герцогов – второй круг, куда можно было проникнуть, хотя и с трудом, имея хорошие связи в самом внешнем из трех кругов, где сплотились пользовавшиеся особым доверием родовые старшины кимвров и лучшие бойцы. Норне-Гест, стало быть, дальше и не проник за то время, что он провел в стане.
   Иногда он видел верховного вождя, проезжавшего на коне, но всегда лишь издали. Многочисленная конная свита так тесно его окружала, что из-за их голов виднелась только верхушка его шлема, сверкавшая золотом и пышным султаном огненного цвета. Скакал Бойерик во весь опор, и свита от него не отставала; земля гудела и тряслась под копытами коней молчаливых всадников в шлемах, увенчанных кабанами и другими зверями с разинутыми пастями; в руках все они держали раздвоенные, как вилы, длинные копья наперевес; все всадники составляли как бы одно скачущее целое; кони прерывисто храпели, в брюхе у них гремело, и в один миг все скрывалось из глаз.
   Лошадки были той же породы, какую кимвры вывезли с родины, но уже нового приплода. Да, чуть ли не целый лошадиный век кочевали уже кимвры по Европе, – соображал Норне-Гест; те воины, которых он помнил двадцатилетними, были теперь на грани пожилого возраста; дети, начавшие поход на руках у матерей, стали подростками. За это время народилось много детей, не знавших иной жизни, кроме кочевой. Вообще, это был уже другой народ, а не тот, который выступил в поход. Даже те, которые были тогда вполне зрелыми, сильно изменились. Да как же быть, – думал Гест, – если человек изменяется, приближаясь к своей цели!
   Тон в стане по-прежнему задавала молодежь, постоянно пополняемая новыми отпрысками – юношами, переходившими в круг мужей. Печать переходного возраста лежала на всем этом молодом обществе: хриплые, срывающиеся голоса, резкий смех, неуклюжесть, упрямые лбы, непоседливость и горячность. И грубость тона еще усиливалась под воздействием жизни, которую они вели, и того знания, которое давалось соприкосновением с всевозможными народами.
   Отличительными чертами молодежи были также тщеславие и презрение к смерти, граничившие с безумием. Если бы они не дорожили чужой жизнью несколько больше, чем своей, то горе было бы всему миру! Самомнение заставляло их пренебрегать тем, чем, казалось, они должны были бы дорожить пуще всего, – жизнью; ни от кого, даже от самих богов, не желали они ничего принимать в дар! Кровь лилась между ними чуть ли не по любому поводу, а то и без всяких причин. Пустяковая размолвка, почти даже не ссора, тень подозрения – и они наскакивали друг на друга, как петухи, смерть витала над одним из них, а то и над обоими, здоровыми, пышущими жизнью молодыми храбрецами, норовившими пырнуть друг друга. И получивший удар смеялся – нельзя было не смеяться, – когда кровь хлестала фонтаном из смертельной раны, как из бочки; он умирал стоя и смеясь искренним смехом. Он смеялся даже лежа, до самого последнего издыхания, уже весь побелев и похолодев, с застланным смертной тенью взором. Так драгоценна была честь, которая в конце концов была только слабостью, боязнью людского мнения! Но ведь жизнь-то была их собственная и ничья больше!
   Молодые воины много пили. Это было неизбежно в изобиловавших вином странах, через которые они проходили. Прежде всего они, взяв какой-нибудь город, набрасывались на винные погреба и делили добычу. И так торопились напиться, что разбивали ногами глиняные винные сосуды и хлебали вино прямо с пола. Забыты были старые обычаи северной родины, как забыты были родные очаги. Ключевая вода уже не считалась больше священным даром богов; простокваша, селедка и ячмень перестали быть основным питанием; они привыкли к острым приправам, пренебрегали даже по будням всякой другой пищей, кроме изысканных лакомств, и платили за это зубной болью. Спали они теперь – на юге – в бахромчатых шатрах, за пологами, тогда как, бывало, на севере ночевали зимой на свежем воздухе под одним кожухом. Но Норне-Гест был возмущен. И обратил взоры на женщин. Они не стали женственнее, нет! Но речистее, смелее и строптивее прежнего, закаленные суровой походной жизнью и отмеченные печатью той необеспеченности и тревоги, которая лежала на всем их житье-бытье; матери были все исхудалые, костлявые, но решительные, смелые. Молодые же девушки были так же прекрасны, даже еще прекраснее, чем прежде: выросло новое дикое поколение, никогда не видавшее ничего, кроме быстро мелькающих кочевых дней, резвые, как молодые телки, с хрустящими, как степная трава, суставами, с радостными голубыми глазами, сильные, пышные и стройные, – молодой выводок, диковинное новое племя, выросшее под открытым небом и сохранившее все добрые родовые качества. Какое славное будущее сулили они своему народу!
   Но лучше, краше всех была жрица Ведис. Она достигла теперь самой цветущей своей поры, зенита пышной женской зрелости. Она была рослая, а светлее ее и не видано было в мире. Ведис была олицетворением пылающей румянцем любви, но ей никогда не суждено было увидеть свою кровь воскресшей в новом поколении; в ней самой сосредоточилась любовь всех поколений. Ей суждено было остаться одинокой и светлой, как всеобщая прекрасная и сокровенная мечта.
   Просто удивительно, как свято чтил ее весь народ и вся молодежь мужского пола, все взирали на нее с самым благоговейным и глубоко серьезным обожанием; гримасы сами собой пропадали с лиц грубых молодых воинов, стоило им увидеть ее или хотя бы услышать ее имя. Они приходили в себя, становились самими собой в лучах исходившего от нее сияния. Они обожали ее, как бесплотность духа, без малейшей примеси земных помыслов и желаний, но в глубине души пылали к ней бессознательной страстью; но иначе и быть не могло! И она любила их всех. Она была их вечной невестой, всех этих буйных влюбленных молодцов, обрученной невестой всего своего народа, но никогда не могла стать матерью.
   Об этом говорил весь ее облик: она сияла молодостью, но сияла одиноко, как утренняя звезда, и на девичьих чертах ее лежал отблеск материнской нежности; она по-матерински любила всех своих буйных больших детей, была покровительницей всего стана, на которую всем отрадно было взирать, но которая оставалась одинокой.
   И общим желанием, самым горячим желанием молодых воинов было беречь и охранять ее, окружать ее, словно стальным кольцом, и невредимой, неприкосновенной провести через всю жизнь!

   Недолго радовались кимвры прекрасным пастбищам в долине По и тешили себя надеждой стать здесь оседлым земледельческим народом. Как раз когда они, казалось бы, так хорошо поладили с этим почтенным Катулом, из Галлии нагрянул Марий со своими легионами.
   Явился он не для того, чтобы обменяться с кимврами любезностями и понравиться им; безобразный Марий и внимания не обращал на то, что о нем думают другие, не заботился даже о посмертной славе своей. И обученное им войско тоже не собиралось породниться с врагами. Им дела не было до храбрости и благородства этих варваров, лишь бы удалось воткнуть меч любому врагу в горло раньше, чем тот воткнет тебе, да вернуться домой в Рим, с его цирком и веселыми переулками. К грозному виду северных чудовищ они давно уже привыкли и смотрели на них с равнодушием и чуть ли даже не с презрением. Тевтонов сожрали, следующее блюдо – кимвры!
   Но кимвры избегали битвы с соединенными силами обоих консулов и на сей раз проявили благоразумие, – лучше все-таки дождаться прибытия тевтонов. Они были весьма щепетильны насчет всяких преимуществ перед врагом – настоящий воин ищет соперника, равного ему по силе, но и вступать в бой лишь с половиной своих сил, когда можно спокойно подождать прибытия другой, было неразумно. Тем временем кимвры отправили послов к Марию, прося мира, чтобы остаться на земле, которую они взяли себе во владение: или же пусть им отведут другую, достаточно просторную для них и их братьев. Словом: земли!
   Марий: – Каких братьев?
   Послы: – Разумеется, тевтонов! (В сторону: „Тупые римляне!")
   Тогда все присутствовавшие захохотали – античный хор вступил в античную трагедию рока. Но Марий ответил, что о тевтонах им заботиться нечего, – они уже получили свою долю земли, ровно столько, сколько нужно, чтобы засыпать их.
   Послы сообразили, что над ними издеваются, и заговорили грубым языком: это – оскорбление величия как кимвров, так и тевтонов; они отомстят за себя, римлянам не поздоровится, когда тевтоны придут!
   Марий: – Они уже здесь.
   И по данному им знаку ввели Тевтобода и других тевтонских вождей, закованных в цепи.
   Немая сцена, несколько непонятных реплик, которыми обменялись между собой варвары на своем языке; пленники, печальные, как мертвецы, как вестники из царства мертвых, удрученно качали головами: да, это правда, они мертвецы!
   Полы шатра Мария распахнулись и запахнулись, выпустив кимврийских послов, и вслед им опять раздался хохот.

   Теперь кимвры не стали откладывать бой, быстро построились в боевой порядок и стали вызывать римлян.
   Марий оставался в своем лагере, осторожный, предусмотрительный. Он велел солдатам вынуть крючки из метательных копий, чтобы они вонзались глубже в тела врагов.
   Так как Марий все не выходил из лагеря, к нему приехал сам князь варваров Бойерик и вызвал его – потребовал назначить день и место битвы, которая должна решить, кому из них владеть страной.
   Вот когда римляне и узрели Бойерика. Вид его был страшен: высокий и грузный, как ствол могучего дерева, он почти стоял на земле, а не сидел на спине своего коня, который, впрочем, был средней величины; в плечах и груди варвар был чуть ли не шире своего роста; на голове он носил шлем, увенчанный турьими рогами и пучком красных петушиных перьев. Лицо у него было открытое, суровое, обветренное, с рыжей разбойничьей бородой, – вид непривычный для гладко выбритых римлян; его ледяные голубые глаза, почти заросшие щетиной бровей, глядели исподлобья; надменная осанка, вызывающее выражение лица и оружие под стать внешности: чудовищной величины меч сбоку, копье-вилы в руках, – нелепое оружие: разве его форма не мешала ему самому проникать в тело врага глубже, чем на длину его развилин? Щит был не особенно велик – скромное прикрытие должно было свидетельствовать о храбрости, – и белого цвета, словно вымазанный мелом так, что он виднелся издалека; стало быть, носитель щита не пытался укрыться от взоров врагов!
   Сопровождала Бойерика очень небольшая свита – чистое безумие со стороны вождя, от которого зависела судьба сотен тысяч людей! Марий мог бы отдать приказ схватить его и повесить, и варвар знал это, но римлянин дал ему уехать с миром во всем ореоле своей дикой славы. Если все поведение вражеского войска зависело от одного этого человека, который говорил от имени всех, то Марий скрепя сердце решил: пусть уходит подобру-поздорову!
   Вызов он принял – не без ехидной насмешки над варваром за столь неримский способ объявления войны. Битва была назначена на третий день после свидания, на Равдийских полях у Верчелли. Там кимвры и были наказаны – в то самое время и на том месте, которое выбрали сами!
   Главными причинами поражения кимвров были солнце и жара. Солнце оказалось на стороне римлян в буквальном смысле слова. Марий позаботился о выборе позиции, дававшей ему это преимущество. А если бы он и не позаботился о нем заранее, варвары все равно уступили бы его врагу, опасаясь упреков в недостатке храбрости.
   Плутарх свидетельствует: „Большое преимущество римлянам дали во время битвы жара и солнце, которое светило варварам в лицо. Эти народы, будучи, как я ранее отмечал, уроженцами и жителями прохладных, тенистых областей, отлично могли переносить холод, но жары не выдерживали, стонали, обливались потом и должны были защищать лица щитами, ибо битва происходила как раз после солнцеворота, за три дня до новолуния в августе месяце, который тогда назывался секстилем [19 - То есть шестым, год начинался 1 марта.]. Сильно способствовало поднятию духа римлян также то обстоятельство, что пыль скрывала от их глаз врага, и они не могли издали испугаться ужасного вида этой бесчисленной массы, но каждый вступал в схватку с тем, с кем сталкивался. Кроме того, римские воины были так обучены и закалены, что ни один не потел и не задыхался, невзирая на то, что схватка было столь жаркая и жара палящая".
   Другой древний автор рисует сказочную картину, как варвары таяли, словно снег в полуденный жар; растаял и ледяной король, осмелившийся зайти на юг из своих холодных пустынь!
   Оба войска встретились одно перед другим, словно залившие все поля и остановленные какими-то чарами людские волны. Соединенные силы обоих консулов насчитывали свыше пятидесяти тысяч человек, а кимвров и не счесть было, но каждая сторона их каре – обычного их боевого порядка – имела три четверти мили в длину; и Марий перед началом битвы вознес, по свидетельству Плутарха, молитву богам: сложив руки, воздел их к небу и обещал богам гекатомбу [20 - Первоначально – жертва из ста быков, которую приносили еще древние греки; потом так стали называть вообще обильное и торжественное публичное жертвоприношение.].
   Какая минута! На земле с невообразимым шумом и топотом сходятся два войска; равнина раскинулась во все стороны, открытая и прекрасная, с вкрапленными в одевающую ее зелень человеческими жилищами; над нею с севера, словно воздушное видение, парит в облаках длинная снежная цепь – Альпы, вековая преграда, через которую все-таки перешагнули вторгнувшиеся сюда кимвры; а над войсками, землей и стремящимися к небу горами – самовечное, неприступное небо… И этот стиснувший зубы безжалостный римлянин, простодушно воздевший руки к небу, словно ребенок, просящий мать поднять его вверх! Невольный жест сильнейшего из всех, словно вдруг объятого стремлением оторваться от земли, готовой оскверниться…
   И вот войска начинают сходиться: трубы и рога хрипло ревут друг на друга с обеих сторон – волчица и тур! Дикий хищный вой волчицы, садящейся на задние лапы и воющей на кровавую луну перед тем, как выйти на охоту за добычей для своих детенышей, – завывание римских труб; рев распаленного весенней страстью зубра в бескрайних гулких лесах – возрождается в кривом горле боевых рогов кимвров. Смерть и уничтожение нависли над миром.
   Из плотных воинских масс летят, словно рои пчел, косым полетом вверх и, описав дугу, опять вниз, зажигаясь на солнце тысячью искр, первые тучи стрел с железными наконечниками, целое войско железных жал над войсками человеческими; и волны густого терпкого запаха струятся от одного войска навстречу другому, запах пота и кишечных газов, выделяемых наступающими массами в страшной тесноте и духоте.
   Потом из взволнованного кимврийского моря вырывается воинственный крик, вой, которым варвары наводят ужас еще на расстоянии и подбодряют самих себя, невообразимый вой и рев.
   И, высоко подпрыгивая в воздух, бурей мчатся всадники, уже объятые делающим их нечувствительными к ранам и ставящим их выше жизни и смерти восторженным безумием боя, объятые пламенем экстаза, роднящего их с огненной стихией.
   С грохотом летят вперед врассыпную всадники, каждый действуя на свой страх и риск, летят, проделывая на всем скаку свои головоломные прыжки и прочие фокусы, – это их тактика.
   Но римские когорты [21 - Одна десятая часть римского легиона.] стоят сомкнутыми рядами, твердые, как стены, и солдаты хладнокровно повторяют про себя, словно твердя урок, полученные инструкции, ощупывают свои копья и тихо посапывают.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Поделиться ссылкой на выделенное