Йоханнес Йенсен.

Поход кимвров

(страница 10 из 15)

скачать книгу бесплатно

   Краткий пересказ хроники. Римское государство протянуло свою хищную длань к северу от восточных Альп, создало провинцию Норику, и сюда-то и пришли кимвры, успев до этого значительно углубиться на Балканский полуостров, который, однако, отпугнул их, тупоголовый народ жил в тех краях, да и очень там было тесно – людей, как блох, сквозь них и не пробиться! Кимвры повернули и, направившись к северу, постучались к норийцам, зажиточным горцам, да заодно пообчистили их деревни, лишив их запасов зерна и прочего движимого имущества. Римляне поднялись и заявили протест через своего наместника Гнея Папирия Карбона. Палатки двух вождей, два народа, столь различных уровней культуры и разных кругозоров, впервые стали друг против друга. Римляне оказались снисходительными, а варвары наивными; они-де без всякого злого умысла поживились тут кое-чем, не ведая, что это принадлежит римлянам! В сущности, они направлялись в страну валлонов и ошиблись направлением, попали на самый восточный из трех больших мысов, на которые расчленялась, как им было известно, Европа на юге; но, если им дадут проводников, они быстро покинут здешние места. Проводников им дали, они направились в Галлию, и Гней Папирий Карбон не замедлил воспользоваться их доверчивостью, чтобы заманить их в опасную горную местность, где затем внезапно напал на них со своими легионами. Результат получился неожиданный: Гней Папирий Карбон со своим войском был разбит.
   Кимвры взяли у латинян свой первый урок при Норее. Высокоразвитое военное искусство римлян, о котором кимвры столько слышали и которого искренне боялись, отступило перед ними при первом же столкновении.
   Если бы в планы Бойерика входило немедленно двинуться на Рим, путь туда был открыт через альпийские перевалы. Но кимвры пока что ограничились этим первым столкновением; быть может, планы Бойерика еще не совсем созрели, а может быть, предзнаменования не благоприятствовали такому использованию победы; во всяком случае, кимвры, в самом деле, двинулись на запад вдоль северной подошвы Альп, по направлению к Галлии.
   И у римлян опыта прибавилось. Мудрые головы Рима воспользовались уходом варваров, чтобы подготовиться к их встрече, если тем вздумается вернуться.

   А Норне-Гест, узнав исход битвы при Норее и поняв, что более важных событий здесь ожидать пока не приходится, на время расстался с кимврами: они двинулись к западу, он – к югу.
   Сам Гест в мыслях держал путь туда, куда уже стремился однажды, но куда не дошел, самый важный из всех путей – путь в Страну умерших.
   Он искал эту страну на всех островах под солнцем, искал тщетно и в Средиземном море, и на Востоке, как рассказано в книге о нем. Теперь он намеревался пойти дальше, на юг, через Африку – не достигнет ли он желанной цели, плывя по Нилу?
   Норне-Гест бывал в верховьях этой реки, но не решился следовать по ее течению далее границ Египта.
Теперь его тянуло попытаться вновь и на этот раз проплыть как можно дальше к югу – пока река будет судоходной. Если вдуматься хорошенько: откуда течет Нил? Никто этого не знал, и никто не мог, следовательно, знать, пока такую попытку не предпринял бы какой-нибудь смелый пловец.
   И вот старый неприметный рыбак спускается на веслах по Средиземному морю, огибает его берега и добирается до Нила; он снова вдыхает илистый, телесно-теплый нильский воздух, запах грудных младенцев в пеленках, запах истоков жизни, навоза и уксуса, первородной смазки матери-земли! Здесь начиналась жаркая область, в неведомых недрах которой родился Нил, – где же именно?
   Гест все время гребет по солнцу и проплывает мимо городов, храмов и пирамид Египта – сказочных древних сооружений, от одного вида которых язык немеет и на сердце становится невесело: стремления целых поколений, столь гигантские сооружения, противопоставленные разрушительному влиянию времени, уже так одряхлели, – лишь одна ступень к небу, и та уже разрушается!
   Из пустыни глядит лицо, руины лица, а в пустыню, величиной с целую часть света, глядит, вытягивая шею, сама страна; да, так оно и есть: твердая скала, которой руками человеческими придан образ льва с головой человека-египтянина, торчит из песков, полузанесенная ими, – олицетворение загадки, но загадка сводится лишь к тому, что символы, во имя которых воздвигнуты столь несокрушимые памятники, забыты.
   Норне-Гест проплывает мимо, и кажется, чудовищная голова сначала повернулась к нему всем лицом, а затем профилем с низким лбом. Гест медленно удаляется от Египта, следуя всем изгибам Нила, – то снова изрядный отрезок почти к северу, то опять к югу, через Нубию; крокодил и гиппопотам составляют ему компанию, над головой его кричат стаи птиц; время от времени он различает знакомые звуки: это перелетные птицы направляются с севера на юг, как и он; они будят ненужные воспоминания о прохладе страны, столь далекой от этих раскаленных краев, где от нагретой солнцем древесины челна пышет жаром, как от костра, а водная поверхность лениво мечет молнии в глаза пловцу. Гест, в одежде из травяных волокон и листьев, гребет и гребет все дальше, а жар становится все сильнее и сильнее; в ослепительном двойном сиянии – солнца на небе и в реке, окаймленной с обеих сторон девственным лесом, исчезает Гест со своим челном.
   Через семь лет он вернулся, по-прежнему одинокий; он не нашел Страну умерших или тех умерших, которых искал, умерших навеки. Увы! Их не оказалось и в этих краях.
   Гест побывал далеко в глубине материка, в чудовищно огромных жарких областях, на родине диких зверей; зебры, львы и жирафы разгуливали там в близком соседстве, словно в самое утро их сотворения, но не потому, что дружили между собою, а потому лишь, что их было очень много, – таков жребий земной; лев нападал на травоядных и убивал их ударом лапы, чтобы утолить свою жажду горячей кровью жертвы; на остатки его трапезы налетали грифы и расклевывали падаль; наконец, под покровом ночи трусливо подкрадывались к ней гиены и начисто обгладывали кости – так делилась добыча! Слон тяжелыми шагами шел к водопою, набирал воды в хобот и выливал себе в рот или поливал спину, благодушно хлопая большими, вымазанными глиной ушами. На концах ветвей, спускавшихся к самой воде, покачивались обезьяны,
   вынырнувшие из густой листвы, словно из темных тайников, и скалили зубы, и отвратительно щурились, ослепленные светлым простором. Люди, видневшиеся в глубине жарко-влажных болотистых лесов, где всегда стоял сумрак, как в преисподней, были тощие и робкие, совсем голые и сопливые карлики, неразумные, как дети, – тля, копошащаяся в этих проклятых лесах!
   Но мало-помалу Гест забрался так далеко, что солнце очутилось у него за спиною, и тогда он понял, что продолжать путь бесполезно, и повернул вспять.
   Назад он плыл уже вниз по течению Нила, легко и быстро, но оставив надежду. Гигантский страж пустыни – сфинкс – показался ему сначала в профиль, потом всем лицом и, наконец, с другой стороны; проносясь мимо него, Гест как будто проносился мимо времен бытия.
   На краю пустыни Гест нашел пещеры со следами древних очагов – стало быть, некогда обитаемые неведомо кем и затем брошенные. Тут он сделал остановку, чтобы переварить свое странствие, приучить себя впредь не питать никаких желаний и надежд.
   Но, когда он достаточно долго пожил совсем один, углубленный в себя, отдохнул и дал время впечатлениям улечься, его опять потянуло в суету мира, разделить время с живыми. Прохладно упоительны были египетские ночи, звезды роскошные, крупные и яркие, как маленькие солнца; но для кого распускался этот павлиний хвост в небе?.. Разочарованный и ожесточенный, Гест чувствовал, что одинокий земной странник одиноким и останется, хотя бы над головой его и сверкало небо во всем своем великолепии.
   В качестве домашних животных и для компании он завел себе кур с петухом, но петух своим кукареканием отравлял ему жизнь, и Гест свернул ему шею. Птица взлетала на мусорную кучу и горланила на весь мир, надменно хлопая крыльями, словно это с ее соизволения в мире наступало утро; теперь пора-де рассветать в Нильской долине, в Нумидии, в Мавритании; выходило, что „кукареку!" управляло миром; возможно ли было стерпеть это?
   После этого Гест обрел покой; гробовая тишина водворилась и на небе, и на земле; звезды и песок смотрели друг на друга мертвыми глазами. Гест пришел в себя и оформил свои мысли:

     Петела сердце
     Съел я в сердцах;
     Без его пенья
     Мир омертвел.
     Многое может
     Муж, взявши нож,
     Только не вложит
     Жизнь хоть в червя.
     Вред себе сделал
     Петела враг;
     Кто бежит пенья,
     Лучше ляг в гроб.

   Гест повернулся спиной к пустыне и, работая веслами изо всех сил, направился в густонаселенные египетские города, в великие средиземноморские города, в Александрию; оттуда же, выбрав спокойное время года, – прямо в Рим.


   Ранним утром он греб вверх по течению Тибра и издалека видел широко расползающееся, низко нависшее над страной, заволакивающее Рим облако дыма и пыли. Из него высовывались белые вершины и колонны, словно воздушный мираж мраморного города; но это была действительность – высоко лежащие на холме храмы Капитолия, а пылающие предметы, которые ловили солнечные лучи и плавали, словно золотые глаза в солнечном тумане, были позолоченные изваяния, венчавшие лестницы и фронтоны. Слышен был голос города, отдаленный гул и грохот, словно рев моря внутри страны.
   Речное движение выдавало то, что на реке стоит большой город: все извилистое течение кишело судами; медленно ползли тяжело нагруженные грузовые и транспортные суда со всех концов Средиземного моря, суда с данью от вассалов Рима, большие грузы зерна из Африки и Сицилии, греческие корабли и корабли, плывущие издалека, от берегов самой Азии, со штабелями мешков, барки с фруктами – настоящий рог изобилия, длинные плоты, нагруженные луком, – и кто это поглощает столько лука! – солью, оливковым маслом, скотом, шерстью – и все в ненасытный большой город!
   А оттуда, навстречу этим, другие суда – римские галеры, посланные с разными поручениями в провинции, черные длинные ящики с укреплениями на носу и на корме, с баллистами [5 - Орудие для метания камней в неприятельские суда.] на самой верхней палубе, с тараном, пенящим желтую воду перед штевнем, как трезубец божества, – эти суда летели по течению на всех парусах, с кормчим и военачальником в шлеме, стоящим на кормовом мостике. Звон металлических чаш, отрывистые выкрики команды и сверхбыстрые мерные взмахи двойного и тройного ряда весел, разом вздымающихся и разом погружающихся в воду, словно гигантские плавники, римские орлы и полевые значки над головой и во главе колониальных войск, – римская мощь и покорность завоеванных стран встречались здесь в преддверии мирового города!
   Одинокому пловцу в дубовом челне было совсем нелегко пробираться между всеми этими высокими, круто задранными вверх корабельными носами. Норне-Гест и другие ему подобные осторожно сторонились их, отклоняясь к берегу, где было помельче. Зато можно было чувствовать себя свободно в другом смысле – можно быть совершенно незаметным: среди стольких крупных и малых судов скорлупа Геста совсем терялась из вида.
   Так незаметно, словно прикрытый шапкой-невидимкой, и приплыл Гест в Рим, где приютился под мостом у Тиберийского острова, перед городской стеной, где была стоянка рыбачьих лодок; он привязал свой челн к старому кольцу пристани, где привязывал и прежде, и зажил скромной жизнью безвестного римлянина среди римлян.
   Челна своего он не покидал; в нем он и спал по ночам, и просыпался, когда грохот телег и топот ног многочисленных прохожих над его головой возвещали, что ранние рыночные телеги и торговцы уже направляются в город; по вечерам он засыпал спокойно, чувствуя себя в безопасности под покровом моста, – немалое удобство для человека, которому не в диковинку было ночевать и под открытым небом. Место не пользовалось доброй славой: тиберийские рыбаки, как известно, жизнью дорожили не больше, чем пойманной рыбой; даже убийцы и воры предпочитали держаться от них подальше, чтобы не получить удар ножом в бок; зато всякий, принятый в круг этих простых людей, мог быть совершенно спокойным за себя.
   Уличные торговцы наполняли римское утро своими мелодичными криками; этот хор, приветствующий солнце, раздавался на весь город, но многие римляне слышали его только сквозь сон: эти добрые люди вставали, когда торговцы уже давно побывали на их улице, договорились с кухонными рабами и оставили свежие припасы для первой трапезы. Появлялись новые торговцы и пели свои песни, пока хор к концу утра не переходил во всеобщую какофонию. Торговец птицей ходил с одной улицы на другую со связкой кур, кротко болтавшихся вниз головами, – живых, ибо они обязаны были оставаться живыми, пока их не продадут. Торговец фруктами, горланивший в узеньких бедных улочках со свободно пасущимися свиньями и спертым воздухом спален; торговка улитками со своей корзинкой и своей песенкой, то и дело обрывающейся, так как женщина сама подкреплялась по пути, шпилькой вытаскивая улиток из раковин, и многие другие постоянно кочевали по залитым солнцем римским улицам со своим мелким товаром и самоободряющими криками, ставшими песней.
   С их толпой смешивался и Гест, рыбак-торговец с одной стерлядью в руке, которого то видели, то не видели где-нибудь в городе; он не выкрикивал своего товара: товар сам за себя говорил, и случалось, что рыбу у него покупали, но столь же часто он возвращался с ней обратно, совсем иссушенный полуденным солнцем.
   А иногда он становился носильщиком, перекидывал веревку через плечо и стоял у реки вместе с толпой других носильщиков, становился одним из них, исполнял всевозможные поручения в городе, заходил во все дома.
   Порой он был и музыкантом, играл на арфе, стоял на людной площади перед цирком или театром, по внешнему виду – обыкновенный фракийский или скифский бродяга. На него мало кто обращал внимание, а он наблюдал весь мир. Часто какая-нибудь патрицианка, драпировавшаяся в столу [6 - Стола – верхняя одежда древних римлянок.], с умащенными волосами и прекрасными большими глазами цвета чернослива вкладывала ему в руку сестерций* [7 - Древнеримская мелкая серебряная монета.], и Гест никогда уже не забывал того, что глаза эти хотя бы на короткий миг затуманились, блеснули слезой благодаря ему.
   Целыми днями просиживал он на залитом солнце Форуме [8 - Главная площадь в древнем Риме, где происходили народные собрания.] – седая борода и куча лохмотьев среди других таких же нищих и лежебок, впитывающих всеми порами тела тепло римской мостовой; глаза его работали; не двигаясь с места, он озирал весь мир, сосредоточенный здесь: Европа, Азия и Африка, все окраски кожи, все языки, все формы и цвета глаз и столько же различных натур, старые и новые народы средиземноморских стран – все встречались здесь; самые непримиримые противоречия сливались здесь в одном стремлении к Риму, вольному городу всего мира.
   В солнечной дымке вечного лета, на площадке, наверху лестницы Капитолия маячит зеленоватая бронза, знакомая всем, – волчица с двумя основателями Рима у сосцов своих; она стережет город, огрызается на врагов его; все любят чувствовать себя под ее защитой – от нищего до тучного сенатора, которого проносят в колыхающихся носилках через площадь по дороге в сенат. У рабов, стонущих под тяжестью ноши, есть разные опасные желания, только не желание жить где-нибудь в другом месте, кроме этого, охраняемого волчицей; старые родовитые коренные семьи Рима, как и новые его граждане, – все взирают на волчицу с упованием.
   Она – олицетворение природной стихии, взлелеявшей Рим, хищной, но свободной; олицетворение матери, вскармливающей своим молоком всех, не только собственное свое потомство, но и совсем чужих. Она мирится со всяким чужаком, ищущим приюта в стенах Рима, но враждебно щетинится, глядя на границы, – горе нарушителям покоя в Риме! Нигде в мире не видно было более пестрого состава народов, нежели тех, которые собрались под защитой волчицы и под ее лозунгом: места хватит всем, и каждый пусть живет по-своему!
   На Форуме, на этой барабанной перепонке всего мира, где отдаются всевозможные слухи, нашлось место и Гесту, место, где можно присесть, – на ступенях лестницы, ведущей в храм, или под аркой, где встречались все деловые люди и политические деятели, где расцветали все новости; поблизости от прохладного фонтана, в бассейне которого римские ребятишки пускали игрушечные триремы [9 - Римские военные суда с тремя палубами и тремя ярусами гребцов.]. Старец сидел где-нибудь между статуями, тоже как и они, немой, но участвующий в кипучей жизни Форума из своего отдаления.
   В разговоры с людьми Гест вступал неохотно, но чего только не увидит человек, не отвлекаемый собственной болтовней, чего не узнает он о людях, в конце концов, питаясь сведениями из других источников, а не из собственных речей о себе!
   Таким образом, немного понадобилось времени, чтобы старый наблюдатель освоился со всем, что к этому времени стеклось в Рим, и с целой частью мира, с тем, что творилось из дня в день и будет твориться; он воспринимал это все, словно доска, на которую падали движущиеся тени человечества, пропадающие чуть ли не раньше, чем появились; картина за картиной разворачивались перед ним и опять скрывались в недрах времени, как и все в мире. С восхищенным удивлением глядел Гест на волчицу, на этот символический итог римских племен и родов, на эту нетленную свидетельницу сменяющихся картин истории, – что из всего этого переживет свое время, что здесь прочно и продолжительно?..
   До потомков дойдут лишь скудные письменные отрывки; пожалуй, одни имена, постоянно фигурирующие вместо самих вещей; но не описано то, что носилось в воздухе, когда остается в воздухе; призрачную жизнь во времени сохраняют далекие годы, те годы, когда тур кимвров приблизился к волчице римлян, что всеми четырьмя лапами вросла в землю, прикрывая своих сосунов и повернувшись разинутою пастью к границам, откуда наступал враг.

   Тревожные, бурные были годы, когда „кимврийский ужас" разливался по южной Европе и достиг самого высшего напряжения в Риме.
   После победы при Норее кимвры прошли длинный путь в Галлию, приобрели по дороге еще много союзников – гельветский народ, племя тигуринов, и когда о них снова заговорили, они представляли уже вместе с тевтонами и амбронами громадную, бесчисленную лавину народов, сотни тысяч воинов, женщин и детей, скота и повозок, лавину, со стихийной силой катившуюся вперед, требовавшую себе земли, места, простора и убеждавшуюся, что это труднее всего, когда приносишь с собой тесноту.
   Несколько лет предпринимали кимвры попытки утвердиться в Западной Европе, тщетно вытесняли белгов на ее севере и были потеснены ими, а боями и скордисками отброшены назад; они разорили все земли в Галлии и держали население в осаде в укрепленных городах, доводя его до того, что бедные кельты с голода поедали друг друга, кривя рот: сородичи – невкусная еда! Но все же кельты устояли против натиска, и лавина, взяв направление южнее, вторично столкнулось с Римом в Провансе, галльской провинции Рима.
   Слухи доходили до Форума, смутные и неясные, как слухи об ужасной грозе, гремящей где-то далеко и заволакивающей горизонт, но еще не нависшей прямо над головой; она гремела пока по ту сторону Альп, в малоизвестных краях, где влачили свою жизнь разные варварские племена, время от времени объединявшиеся в огромные толпы. И знатный римлянин беспечно принимал благовонную ванну, приказывал рабам-эфиопам отнести себя на носилках из черного дерева под цвет рабов и набитых конским волосом подушках в театр и созерцал трагедию Ореста [10 - Герой древне-классической трагедии, который, мстя за смерть убитого отца, должен был убить свою мать.], приятно щекотавшую в нем потребность в трогательном и ужасном, потребность, которую не могла удовлетворить будничная жизнь; затем с разгоревшимся аппетитом он долго возлежал за ужином в кругу друзей-эллинофилов и красивых юношей, увенчанных, как и он, виноградными листьями и вздыхавших вместе с ним и со всем прочим утонченным миром о золотых аркадских [11 - Аркадия – легендарная страна, где люди (древние греки) вели самую счастливую, беззаботную жизнь на лоне природы.] временах, подражать которым они стремились, не жалея расходов. Средний же обыватель глазел в цирке на бои гладиаторов – средний обыватель или тесно сомкнутый круг праздных зевак, беззубых от сладкой пищи, но еще способных смаковать зрелище убийства.
   Римская республика была в полном расцвете благосостояния, и могущество ее все увеличивалось; длительная война с Карфагеном была закончена, волчица подмяла под себя слона, Африка была подчинена. Гражданин римский вышел из этой борьбы богатым и всемогущим; великие полководцы и государственные мужи стояли теперь на Форуме, изваянные из мрамора; республика стала несокрушимой. Но корни ее были уже подточены червями. Разложение начиналось и стало обнаруживаться во время нумидийской войны – борьба волчицы с конем, с опасной конницей Югурты [12 - Царь Нумидии – древнего североафриканского государства, ведший с Римом долгую упорную борьбу.], и конь был сбит с ног, хотя суровые римские всадники немножко поторговали собой на Форуме и едва не продали всю республику. Слишком они разбогатели, а работали за них другие! И римские крестьяне стали городской чернью, республика сделалась прочным сообществом людей, живших данью с покоренных народов. Но хищные инстинкты все-таки были еще свежи, и когда Югурту заморили голодом в туллианской собачьей пещере, Рим вздохнул с облегчением, как будто это Югурта был грабителем и вором, которого наконец постигло правосудие.
   С Югуртой было покончено как раз перед тем, как разразилась гроза по ту сторону Альп, откуда уже стали поблескивать молнии. Это сама нумидийская война выдвинула Мария, простого солдата, но не наемного. Должно было обнаружиться, что, когда Риму грозит стихийная беда, необходимо вернуться к первобытным римским доблестям, чтобы справиться с нею.
   Для начала варвары не искали ссор с римлянами, соприкоснувшись с последними на границах южной Галлии; кимвры только просили себе земли для поселения – просьба, с которой они часто стучались в двери по всей Европе; и за это великодушно предлагали союз, даже соглашались поступить на службу к Риму, если возможно будет столковаться насчет того, какое третье государство им стоит проглотить сообща. Римляне предложение отвергли.
   С этим предложением было отправлено в Рим посольство; в первый и единственный раз завязались настоящие переговоры между кимврами и тевтонами с одной стороны и римлянами – с другой, в первый раз обе стороны могли, так сказать, взглянуть в лицо друг другу. Разницы между тевтонами и кимврами не было, все северяне, в общем, были высокие, светлые, грубые люди, которых римляне холодно считали феноменами. Они были не по-римски высокие, – но многие негры были не ниже их! – и, разумеется, светлоглазые, с белесым пучком волос на голове, как все северные дикари, проводящие всю жизнь в лесах, в вечной тени и потому бесцветные.
   Впрочем, эти великаны были, по-видимому, люди смирные и веселые, добродушно улыбались низеньким римлянам с высоты своего роста и не скрывали своих восторгов перед чудесами Рима.
   Послов совсем захватила кипучая уличная жизнь с ее лавками и тавернами; они ходили по самой середине улиц, как бы опасаясь задеть и свалить что-нибудь, осторожно переставляли свои большие ноги, чтобы не раздавить плиты и мозаики, поглядывали вверх, вниз, морщили лбы, как быки… Юпитер свидетель – настоящие деревенские бараны! Самые простые вещи были для них новостью. Но на Форуме они разинули рот, увидев фонтаны, и один взял да и напился прямо из бассейна, как бык! Они восхищались водопроводными трубами: бесподобно! Даже родники здесь приручены и заключены в железо! И у них прямо-таки волосы зашевелились на голове от восторга, когда они уразумели, что весь Рим вымощен. Как – целые мили драгоценных плит, из которых любую стоит увезти с собой, как прекрасное точило, – просто невероятно?!
   А изваяния, обнаженные фигуры? О! Северные великаны скромно опускали глаза и старались сдержаться, но облизывались и фыркали, чтобы не задохнуться от смеха. Но смех прорывался-таки, залпами, громоподобный; варвары прислонялись друг к другу, хохотали в обнимку чтобы не упасть. Да как же? Все, что есть у в с е х, и у мужчин, и у женщин, можно было увидеть тут на каждом шагу!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Поделиться ссылкой на выделенное