Игорь Лощилов.

Отчаянный корпус

(страница 7 из 32)

скачать книгу бесплатно

Подобные рассказы Батя перемежал с нравоучениями. Делал он это не назойливо, как бы рассуждал сам с собою.

– Главное и основное правило состоит в том, чтобы всегда и со всеми соблюдать вежливость и благопристойность, а также моду и чистоту в одежде, – говорил он. – Помните пословицу: «По платью встречают», а на улице встречных много. Уступайте всем дорогу, не толкайтесь, а если кто вас толкнет, извинитесь. Это лучший способ дать понять невежде все неприличие его поведения. Особенно старательно уступайте место, во-первых, носильщикам, а, во-вторых, дамам. Первым потому, что им нет времени соблюдать этикет, они управляются своей тяжелой ношей. Дамам же давайте дорогу как образованный человек. Если вы встретитесь с женщиной на одновершковой тропинке, а кругом грязь или болото, не задумывайтесь, прыгайте в грязь! Легче замарать сапоги и панталоны, чем запятнать себя невежеством и неуважением к женскому полу!..

Казалось бы, ну какой интерес могут вызвать подобные наставления у подростков? Но ведь слушали, и не как присказку к интересной истории, а как настоящее руководство боевого офицера. И тот, в полной уверенности, что молодежь внимает, продолжал:

– В дождливое время не ступайте в лужи и не ходите вприпрыжку. Не частите, не семените, иначе так забрызгаетесь, что не только в порядочный дом, но и в магазин зайти будет стыдно. Взирайте на образцовую поступь старых пехотных офицеров, которые даже в распутицу едва замочат себе подошвы…

Так протекала их кадетская жизнь, которую время от времени разнообразили ребяческие проказы. Петя был от природы наделен прекрасными способностями и при желании мог легко стать первым учеником. Однако подобное желание он решительно подавлял, считая, что воля воспитывается совершением неординарных поступков, идущих вразрез с требованиями начальства и общепринятыми представлениями. Скажем, заболел зуб – Батов намерен отправить его в лазарет. Еще чего? Достает шпагат и привязывает его одним концом к зубу, а другим к ручке дежурной комнаты, предварительно удостоверившись, что Батя находится там. Изготовившись, начинает орать благим матом. Батов, естественно, опрометью бросается на крик. Трах! На его пути встает Петя с куском шпагата, на котором болтается вырванный зуб.

– Вот, господин майор! А вы что говорили?

Не мудрено, что через недолгое время он был произведен в Отчаянные – звание, которое заслуживали единицы, и то в старших классах. Отчаянный – это не просто недисциплинированный кадет, это кадет, способный на неординарные, рисковые действия. Например, пройти по карнизу третьего этажа или спуститься в пустой бочке с крутой лестницы. Среди Отчаянных случались Отпетые, типа Вепря, которым, вследствие неспособности к учению, ничего не оставалось делать, как проявлять себя в непозволительных действиях. Петя же был другого замеса, с выдающимися, как уже говорилось, способностями. К примеру, читая на уроке постороннюю книгу, мог без труда повторить только что сказанное преподавателем.

Однажды на спор с ребятами даже сделался отличником – как ни спросят, отвечает урок без запинки. Удивленные учителя стали выставлять ему высший балл, но как только он получил десять «дюжин», как именовалась высшая 12-балльная оценка, и выиграл спор, учебу забросил – посчитал, что есть дела поважнее.

А каковы эти дела, можно только диву даваться. В числе распространенных развлечений были прыжки через кафедру, ту, что стояла в каждом классе и предназначалась для преподавателя. Иногда на нее водружали стопку книг, ходили слухи, что в соседнем классе кто-то умудрился перемахнуть даже через пять географических атласов. И вот однажды Петя объявил, что сможет взять более высокое препятствие, составленное из кафедры и ящика, куда сваливали мусор. Назначили час состязаний. Приглашенный на аттракцион прыгун из соседнего класса расквасил себе нос, тогда как Петя спокойно одолел препятствие. И никто не знал, что перед тем, как похвалиться, он несколько дней втайне от всех уходил после обеда в класс тренироваться.

Петина изобретательность проявлялась в разных формах, ее объектом становились воспитатели, преподаватели и сами кадеты, но если кому-то из товарищей грозила опасность, он бесстрашно брал вину на себя.

Идет урок химии. Преподаватель, добрейший Николай Иванович спрашивает Ваню Горохова, как добывается углерод. Тот, как говорится, ни в зуб ногой.

– Это который С?

– Верно, но как это С добывается?

Ваня в полной растерянности, вертит в разные стороны головой, надеясь услышать какую-нибудь подсказку. Обостренный слух улавливает разные слова, но в голове полный хаос, и он, чтобы не молчать, вываливает все услышанное: газ, уголь, нагревание, хлор…

Николай Иванович оживляется:

– Это какой же хлор?

– Тот, который CL, – пишет Ваня его латинское обозначение на доске и нагло добавляет: – Не знаете, что ли?

– О, как интересно, и что же дальше?

– Начинают нагревать…

– Так, так, – радостно поощряет его Николай Иванович.

– L постепенно улетучивается, а C остается…

– Прекрасно! – восклицает Николай Иванович. – Ставлю вам 12 баллов. Начинаю их нагревать, «1» улетучивается, а «2» остается. Садитесь.

– За что?! – возмущенно восклицает Ваня, затем меняет тон: – Двойка – это ведь без отпуска, а у меня мама больна… Смилуйтесь, господин преподаватель, следующий раз выучу, ей-богу…

Николай Иванович непреклонен и с притворной строгостью сажает его на место. Ваня неутешен. Соседствующий с ним Петя успокаивает:

– Чего расстраиваешься? Он начнет сейчас писать свои формулы, а я стащу журнал и допишу единицу – выйдет «12», хватит?

– Что ты? У меня сроду «12» не было.

– Не было, так будет, ты же сам обещал ему выучить урок.

Сказано – сделано. Николай Иванович ничего не заметил, но в конце урока, когда закрывал журнал, удивился:

– Горохов! Откуда у вас стоит «13», когда я вам «3» поставил?

– Как «3»? Вы же сказали, что «2»!

– Да вот так, вашу матушку пожалел. И что же теперь делать?

Петя тут как тут:

– Это я, господин преподаватель. Говорят, что вы все видите и помните, а я усомнился, вот и решил проверить. Теперь вижу, что был не прав.

Лесть, однако, не помогла.

– Вот и расскажите об этом всем, – посоветовал Николай Иванович, – в том числе и своему офицеру-воспитателю.

Петя послушался и был в очередной раз водворен в карцер.

На третьем году обучения в их отделении появился новичок – Федор Романов. Он был связан с императорской фамилией, чем безмерно похвалялся и требовал особого положения. Начальство ему потакало, а кадеты возмущались, ибо поведение новичка противоречило одному из основных правил их общежития – не высовываться. Батову такое его положение тоже не нравилось, но он до поры до времени терпел.

Учился Романов скверно, преподаватели его не спрашивали в уверенности, что тот не потянет даже на балл душевного спокойствия, а двойку ставить не решались, поскольку это означало неувольнение в город и, значит, автоматически становилось известным наверху. Поди потом доказывай, ученик ли нерадивый или педагог никудышний. Такое положение, однако, не могло продолжаться вечно. Первым возмутился литератор Медведев, который, сколько ни спрашивал Романова, так и не смог добиться от него вразумительного ответа. В конце концов добрейший Сергей Петрович возмутился и влепил ему единицу. Директор схватился за голову. Единица – это ведь не только неувольнение, это еще и порка. Да, да, так было введено в корпусе с его приходом: за каждую единицу полагалось 10 розог в наказание, за двойку – пять. Экзекуция проходила по субботам перед всем строем. Ну что тут делать? Директор после лихорадочных раздумий заболел, у инспектора классов тоже оказались неожиданные семейные обстоятельства, в силу которых он на службе не появился, словом, в субботу решение должен был принимать Батов.

Корпус с интересом ждал судного дня. В назначенный час рота выстроилась в актовом зале. Обстановка была привычной: лавка с тремя служителями да пук розог в кадке с водой. Наказуемого раздевали и клали на лавку, два служителя держали его за руки и ноги, а третий стегал. Считать удары должны были все хором, чтобы заглушить вопли истязаемого. Первым в этот день наказывали Тихонова за очередную провинность. Дело было для него привычным, наказание он переносил в высшей степени стойко, без звука. Поднимется, застегнется и как ни в чем не бывало встанет в строй. Так произошло на этот раз, он еще и поблагодарил служителей – спасибо, дескать, братцы, за то, что поучили уму-разуму. Постегали еще двух нерадивцев, дело дошло до Романова, все замерли в ожидании.

– Раздевайтесь! – приказал ему Батов и показал на лавку.

Тот не шевельнулся. Батя повысил голос и повторил приказание.

– Меня нельзя пороть! – выкрикнул Романов. – Я – князь!

Батя качнул головой в сторону служителей, и те проворно спустили с него штаны.

– Вы не смеете, я – князь! – закричал тот что было мочи.

Батя сделал удивленное лицо и поинтересовался у служителя:

– Савельич, глянь-ка, что там?

Служитель добросовестно осмотрел наказанного и доложил:

– Все как есть!

– Вот видишь, зад как зад, – глубокомысленно изрек Батя, – что у князя, что у нас, грешных. Пори!

И актовый зал разразился громкими воплями.

Истории этой не суждено было кончиться благополучно. Избитая светлость, впервые подвергшаяся прилюдному позору, громко стенала и грозила всем страшными карами. Сначала на ее угрозы не обращали внимания, считая их следствием нервного потрясения, но поскольку светлость не унималась, ее следовало остудить. За дело взялся самый рассудительный из их класса Сережа Волков. Он увлекался геральдикой, знал всю родословную императорской фамилии и решил поставить задаваку на место.

– Скажи-ка, ваша светлость, – обратился он к нему с непривычной почтительностью, так что тот со страхом взглянул на него, ожидая какого-то нового подвоха. – Тебе ведь знакома фамилия Виттельсбахов?

– Ну как же? – оживился юный князь. – Моя бабушка носила в девичестве эту фамилию.

– До каких же пор?

– Пока не вышла замуж за дедушку Макса.

– Это не тот ли знаменитый мюнхенский банкир?

– Тот самый. О его несметных богатствах ходили целые легенды…

– А ты не знаешь его фамилию?

Борис пожал плечами:

– Зачем? У нас это не принято.

– А зря! – повысил голос Сережа. – Его фамилия была Рабинович, и происходил он из богатого еврейского рода…

– Что ж из этого?

– Ничего особенного, кроме одного: ты не Романов, а Рабинович!

Романовский отпрыск застыл с повисшей челюстью. Отношение к евреям было в то время довольно презрительное, их допускали только к некоторым отраслям жизни страны – банковскому делу, юриспруденции, ну еще к публицистике, что же касается государственных учреждений или, скажем, военной службы, то появление там евреев было совершенно исключено. Борис Романов не стал даже спорить, повернулся и побежал с жалобой – так, мол, и так, оскорбляют императорскую фамилию, нужно принимать меры, не то доложу самому государю.

Директор корпуса тут же учинил строгое разбирательство. Кадетов, одного за другим, стали таскать к нему для допросов. Класс, конечно же, возмутился. Вступать в геральдические споры он не стал, но одно знал твердо: жалобы и доносительства на товарищей недопустимы. Темная! – таков был единодушный приговор. В тот же вечер, едва объявили «укладку» и погасили огни, к кровати виновника прокрались две тени. Одна схватила его за ноги, другая накрыла голову подушкой. Делалось это для того, чтобы, как говорилось, не испортить прическу, но на самом деле предохраняло жертву от серьезных травм. Раздался призывный свист, и к месту экзекуции двинулись «палачи» с поясными ремнями. Спальня наполнилась звуками тяжелых шлепков и княжескими воплями. Дежурный офицер, сам бывший кадетов, от внимания которого не ускользнули ведущиеся приготовления, предпочел «отсутствовать по делам службы», так что совершению кадетского правосудия никто не помешал.

Утром избитая и стонущая светлость попросила отправить его домой. Над отделением нависла грозовая туча – отец Бориса великий князь Александр Михайлович славился крутым характером. Он, например, устраивал долгие строевые смотры в лютые морозы, проявлял чрезвычайную строгость к провинившимся нижним чинам, которых нередко забивали до смерти, офицера же мог лишить чина по самому ничтожному поводу.

Первым пострадал Батя, получивший предписание на увольнение с действительной службы. Ему даже не дали толком проститься с отделением.

– Ждал четыре года, а можно, оказывается, в 24 часа, – грустно пошутил он.

По всем признакам, эта жертва была не последней. Корпус лихорадочно готовился к посещению великого князя: служители натирали полы и мыли окна, офицеры стали чрезвычайно вежливыми и говорили вполголоса, кадет обрядили в обмундирование первого срока. Прошли две недели тревожного ожидания, и вот наконец он пожаловал сам.

Роту выстроили в актовом зале. В дверном проеме появилась грузная фигура великого князя в генеральском мундире. Строй не мог удержать вздоха ужаса. За генералом уныло плелся фискал. Генерал вышел на середину зала, обвел кадет пронзительным взглядом и поздоровался, словно прокаркал. Голос у него был громкий и хриплый. Приготовившиеся к самому худшему кадеты ответили недружно, и сопровождавший великого князя начальник корпуса взглянул на него с опаской.

Александр Михайлович вытолкнул вперед своего отпрыска и обратился к выстроившимся с неожиданным вопросом:

– Ну что мне с ним делать?

Вопреки ожиданиям в его тоне не было ничего угрожающего, и общее напряжение разом спало.

– Он ведь и мне наябедничал, – доверительно продолжил великий князь и, приблизившись к строю, сказал: – Я вас прошу, побейте его хорошенько еще раз, чтобы он навсегда забыл фискалить.

После мгновения тишины кадеты разразились громкими криками. Еще ни разу им не приходилось кричать так самозабвенно и радостно. Начальник корпуса осуждающе покачал головой, но, увидев на лице великого князя некое подобие улыбки, смягчился и приказал Борису Романову встать в строй. Конечно же, вопреки просьбе отца его никто пальцем не тронул, но и он с этой поры стал почти настоящим кадетом. Почти – потому что высокое происхождение иногда все-таки мешало ему. Впрочем, врожденную спесь он в большинстве случаев стал прятать, охотно принимал участие во всех кадетских шалостях, и, где было можно, выручал ребят.

Как-то решили проучить Карла Ивановича, учителя немецкого языка. Это был вздорный старикашка, придира и большой любитель жаловаться начальству на нерадивость кадет. Из-за своей феноменальной рассеянности и скверной памяти он был вынужден пользоваться кондуитом – небольшой записной книжкой, куда заносил все классные дела. Наступала экзаменационная пора, и кондуит для многих мог обернуться бедой. После долгих размышлений его решили у немца стащить. Едва окончился очередной урок, к Карлуше устремилась добрая половина класса.

– С днем ангела, герр лэрэр! Ура! – раздались радостные крики.

– Ви ошибайт! – испуганно закричал тот. – Я нет день ангел…

Его, понятно, никто не слушал. Подхватили на руки и давай качать, подбрасывая к потолку, пока из заднего кармана не вывалилась вожделенная книжка. Тогда «именинника» осторожно поставили на пол и пожелали счастливого пути.

В тот же день книжка подверглась торжественному сожжению. Но эта была лишь первая часть многоходовой комбинации. Немец, отчаявшись отыскать невесть куда запропастившийся кондуит, решил устроить строгую контрольную работу и с ее помощью восстановить свои знания о «ленивый мальшишка». Те, однако, подготовились к такому развитию событий. Классные парты приблизили к боковым стенам, чтобы немец в узких проходах не появлялся, и протянули там суровые нитки – нечто вроде транспортера. К ним должны были прикрепляться ответы на коварные вопросы, которые приготовил Карлуша. Отвечать же на них предстояло Романову – тот знал немецкий не хуже русского, да еще с баварским диалектом – родство обязывало.

Контрольная началась и шла на высшем уровне: класс показывал редкую дисциплину и прилежно скрипел перьями, заглушая неутомимую работу таинственного транспортера. С коварными вопросами он справился столь блестяще, что Карлуша побежал жаловаться инспектору: такого, дескать, быть не может, они наверняка все списали. Инспектором классов был в то время полковник Ковалев, который более всего заботился о собственном покое. Выслушав Карла Ивановича, он поморщился и спросил:

– А вы видели, как они списывали?

– Я не видель, но я имел чуйство…

Ковалев сразу оживился и воскликнул:

– Э-эх, батенька, вы себе цены не знаете, счастье учителя – в прилежных учениках. Позвольте вам выразить искреннюю признательность за успешную педагогическую работу…

Немец поклацал вставной челюстью и развел руками. Это был его последний урок перед уходом на пенсию, и разбираться в происшедшем никто не захотел. Это и спасло класс.


Происшедшие события и последовавшие за ними каникулы сделали уход Батова незаметным. Кадеты смогли по-настоящему оценить его только с приходом нового воспитателя. Им оказался поручик Снегирев, небольшого роста, с ярко-рыжей головой, как нельзя лучше оправдывающей его фамилию.

Маленький, да удаленький – таково было первое впечатление. Форма сидела на нем ловко, все до мелочей было пригнано, сапоги ослепительно сверкали, а от самого веяло дорогим одеколоном. До прихода в корпус он служил в кавалерии Преображенского полка, откуда принес с собой весьма своеобразный жаргон. Увидев, например, что после завтрака осталось много приевшейся всем «шрапнели», он заявил:

– Каша ячменная – самая отменная! Ежели хотите иметь приличный вид, нужно съедать все. У нас говорят: каков фураж, таков и антураж! – Когда же ребята начали хихикать, Снегирев решительно пресек вольности: – Громкое ржание – от недоедания.

Согласно бытовавшим правилам, кадеты тут же стали устраивать экзаменовку новоприбывшему начальству. Она касалась разнообразных предметов: знания традиций, ритуалов, а то и просто элементарных сведений из учебной программы. Делалось это не в насмешку, а для того, чтобы узнать, в каких областях новичок силен и спорить с ним не следует, а в каких его можно дурить. Подойдет, скажем, новый воспитатель к громко сопящим питомцам и поинтересуется, что за тяжелую работу они выполняют.

– Да вот, ваше благородие, корень извлекаем…

– Ну-ну, извлекайте, только не шумите…

Сразу становится ясно, кто он таков и тотчас нарекут его в насмешку Бернуллем или Виттом. Снегирев оказался в меру образованным. На корень не купился, даже изволил пошутить: прежде чем извлекать, нужно посадить – и отправил насмешников в карцер. Похоже, что шутить дозволяется только ему.

Очень скоро определилась его истинная цена, и оказалась она невысокой. Кадет более всего возмущали пренебрежительные насмешки Снегиря. Они привыкли, что в корпусе им все терпеливо объясняют, да еще по несколько раз, а этот особо себя не утруждал. Началась у них, скажем, верховая езда. Кто-то уже имел к ней навыки в прежней домашней жизни, а иные, городские, видели лошадок разве что со стороны. Эти удостаивались ядовитых насмешек. Встанет Снегирь перед строем, расставит ноги и начнет поучения:

– Офицер должен к любому военному ремеслу навык иметь: посади его хоть на быка, хоть на верблюда, ну а на коне вообще должен чувствовать себя уверенно. Для всех бывших штатских напоминаю положения петровского устава: если едущий верхом пехотный чин увидел кавалериста, то ему следует немедля слезть с лошади и вести ее на поводу, дабы своей гнусной посадкой не возмущать кавалериста и не вызывать его на ссору…

По сравнению с героическими рассказами Бати все это выглядело грубовато. Он вообще много суетился, беспрестанно делал замечания и почти всякий раз завершал их унылым выводом:

– Будем воспитывать…

Петя, глядя на его суматошные метания, припомнил Державина:

 
Что ты заводишь песню военну
Флейте подобно, милый снегирь?
 

Припомнил, должно быть, слишком явственно, потому что Снегирев быстро усмотрел в нем своего главного недоброжелателя и стал придираться по мелочам.

Прежние корпуса имели, как известно, двойную организацию: учебную и строевую. Первую составлял учительский состав во главе с инспектором классов. Она отвечала за учебную работу. Воспитанием кадет и всем укладом внутренней жизни занимались офицеры-воспитатели и командиры рот. Обе ветви существовали довольно мирно, во всяком случае, особых противоречий между ними не возникало. Снегирев вздумал было такое положение переиначить. Как только оканчивался урок и наступала перемена, он появлялся в классе и выдавал очередные указания. Говорил о разной чепухе: плохой заправке кроватей, непорядке в шкафчиках, грязной обуви, разбитых стеклах, поцарапанной мебели, оторванных пуговицах, плохом внешнем виде, громкой ругани, скверно начищенных бляхах, табачном дыме в уборных, хлебных крошках в карманах… Особенно усердствовал перед уроками истории, вызнав привычку рассеянного учителя опаздывать к началу урока. Ребята, которым довольно быстро надоели утомительные наставления нового воспитателя, решили постоять за свои права.

Однажды, как только прозвучал сигнал на перемену и в класс влетел Снегирь с очередными наставлениями, они затопали ногами. Столкнувшись с таким явлением впервые, тот даже опешил от негодования, однако вскоре пришел в себя и стал подавать команды противным голосом:

– Встать! Сесть! Встать! Сесть!

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Поделиться ссылкой на выделенное