Игорь Чубаха.

Цепные псы пантеонов

(страница 2 из 20)

скачать книгу бесплатно

   – Солянку, шницель с картофелем фри, томатный сок, – равнодушно перечислил Эрнст и повернулся к Фрязеву с жестом доброй воли, – заказывай, я плачу.
   – Аналогично, – Константина Фрязева тоже не очаровали монументальные формы официантки, совсем другие мысли сейчас мытарили Костика. Очень интересовало смертного уйти отсюда без потерь – все-таки полнолуние, господа. Плюс, если полнолуние не сыграет дурную шутку, оставался размытым вопрос, сколько именно купюр в итоге беседы положит фон Зигфельд под салфетку.
   Сиреневая мадам, кажется, обиделась, что ей уделили так мало внимания, и, волнируя внушительными бедрами, отыграла за стойку. Ночь только начиналась, для придорожного кафе на трассе «Петербург-Финляндия» всего два клиента в это время котировались в диковинку. Отвергнуто-разочарованная дама врубила по магнитоле «Русский шансон», и голос покойника [1 - В ночь с 30 июня на 1 июля 2002 года в Тверской области было совершено разбойное нападение на дом певца и композитора Михаила Воробьева, широко известного под псевдонимом Михаил Круг. В частный дом, где проживал Круг, проникли двое неизвестных, певцу были нанесены огнестрельные ранения. Преступники скрылись с места происшествия, а пострадавший был доставлен в больницу. Не приходя в сознание, Круг умер в операционной.] спонтанно заполонил свободное пространство кафе:

     …Владимирский централ, ветер северный,
     Этапом из Твери, зла немерено,
     Лежит на сердце тяжкий груз.
     Владимирский централ, ветер северный…

   Надтреснутый голос безвременно убиенного певца шарил в граненых пепельницах «Лапин культа», расставленных по относительно чистыми скатертями. Скатерти саванами покрывали шаткие паучьеногие столики. В жилу надрывной песне, когда мимо обители проносилась очередная фура, начинали дребезжать пыльные оконные стекла и колыхаться капроновые занавески.

     …Когда я банковал, жизнь разменена,
     Но не «очко» обычно губит,
     А к одиннадцати туз…

   – Удача, просто грандиозная удача, он купился на все сто, – самодовольно затараторил Фрязев. Этот фрукт стратегически далеко задвинул локти на скатерть, спишем наглость на мандраж, и рапортовал, уставившись на салфетку, будто в глаза гипнотизера. – Я постучал ему в дверь в четыре утра. Это был очень хитрый ход, представляете, он, оказывается, носит армейские подштанники! – А все таки очень некомфортно чувствовал себя докладчик, полнолуние всегда полнолуние, и слишком быстро сохла на языке докладчика слюна.

     …Там под окном зэка проталина тонка,
     И все ж ты недолга, моя весна.
     Я радуюсь, что здесь хоть это-то, но есть,
     Как мне твоя любовь нужна.
     
     Владимирский централ, ветер северный,
     Этапом из Твери, зла немерено,
     Лежит на сердце тяжкий груз…

   Эрнст фон Зигфельд сидел с каменным лицом, казалось, ему по барабану и нервно-экзальтированный слог Фрязева, и минором облизывающая неметеные углы музыка.
В лице фон Зигфельда было что-то мефистофелевское: длинный костлявый заостренный подбородок, постоянно поднятые уголки губ, глубокий треугольный вырез ноздрей, брови вразлет над двумя складками, из которых торчал крючковатый нос, да клинышек коротких светло-русых волос между большими залысинами. Обычными, а не раскосыми, как следовало ожидать, были только его желтовато-серые глаза.
   – Конечно, непротокольным визитом в такую рань я его огорошил, и он даже хотел захлопнуть дверь перед моим носом, но пара цитат из Нового Завета прижали праведника к стенке. А окончательно он мне поверил, когда я на его глазах нагло схватил со стола и в секунду сгрыз заплесневелый сухарь. – Фрязев пялился на салфетку, будто подросток на стриптизершу.
   Эрнст фон Зигфельд смотрел в пустую пепельницу, пачка «Мальборо» лежала рядом с его правой рукой, но в пепельнице еще не был похоронен ни один окурок.

     …Владимирский централ, ветер северный,
     Когда я банковал, жизнь разменена,
     Но не «очко» обычно губит,
     А к одиннадцати туз…

   – Я спецом в предыдущий день ничего не жрал, знаете, голодный блеск в глазах не подделаешь, – по жизни подлизываясь, осклабился Фрязев. Он в силу каких-то причин поосторожничал, войдя в зал, снять и повесить на крючок синтепоновую куртку из моды девяносто первого года, к гадалке не ходи, презент окучиваемого Фрязевым объекта.
   Про голодный блеск фон Зигфельд сам мог бы порассказать на роман-эпопею, но молчал, словно выключенный телевизор, молчал в девственную пепельницу. Еще Эрнст подметил, что нынче гражданин Фрязев ведет себя как типичный осужденный на смертную казнь, которому дали последнее слово выговориться-выплеснуть наболевшее. Неужели он догнал?..

     …Владимирский централ, ветер северный,
     Этапом из Твери, зла немерено,
     Лежит на сердце тяжкий груз.
     Владимирский централ, ветер северный,

   На стол перед клиентами опустился поднос, и повлажневшая глазами под душещипательную песню мадам-официантка расставила порции. Ее бюст чуть ли не разваливал декольте по швам. «Слишком быстро, – мельком подумал Фрязев, – не готовят, а разогревают в микроволновке». «А сок-то разбавленный,» – сообразил Эрнст, но поднимать хай не стал. Ему это надо – привлекать к своей персоне лишнее внимание?

     Когда я банковал, жизнь разменена,
     Но не «очко» обычно губит,
     А к одиннадцати туз.

   Фрязев яростно заработал челюстями, ложкой и следом вилкой, нож он игнорировал, при этом отчет о проделанной работе продолжался сквозь коробящее Эрнста плямканье и цыканье зубом. Эрнст прикинул, что играть клинически голодного персонажа Константину Фрязеву удается при любом желудке, хоть пустом, хоть набитом под завязку, просто талант, этакий самородок земли русской.
   – Я вдоволь перед ним повыкаблучивался, спрашивал даже добро сходить в клозет, тарелку вымазывал хлебным мякишем, – зубы у Фрязева оказались редкие и желтые, он работал ними с механическим однообразием, солянка, шницель с картофелем фри, а под занавес и томатный сок, исчезли по этапу, словно цивилизация ацтеков после турне Кортеса, – хабарики бычковал и потом докуривал.
   Эрнст сделал вывод, что его собеседник не вникает во вкус поглощаемой пищи. Пока не притронувшийся к своей порции «маршрутной» еды Эрнст кивнул на «Мальборо», приглашая угощаться. Константин тут же выудил сигарету, суетливо прикурил и добросовестно затянулся:
   – А потом мы с ним спорили, Господи, как мы с ним спорили! – Фрязев прекрасно врубался, что отчет о содеянном у него на высший балл, а вот колбасил, колбасил и не отпускал его мандраж, хоть ты хны!
   – Не поминай всуе, – неожиданно прервал бесконечное молчание фон Зигфельд.
   – Да-да, конечно, а вы есть не хотите?
   – Докуришь, сможешь доесть.
   А сквозь надрывы магнитолы снаружи то и дело пробивался грохот курсирующих автоприцепов. Только что особо загремело, небось, какой-нибудь КРАЗ, хотя – что КРАЗам делать на этой трассе?
   – Спасибочки. Так вот, я о наших спорах. Этот болван наивно верил, что разговорами сможет меня обратить в веру. Мы обсуждали и «Послание к коринфянам», и «Песню песней», я ему талдычу: «Если ты такой истовый, сними сглаз», а он мне: «Гордыня – от беса!». Сплошная умора, обхохочешься. – Фрязев раздавил окурок, лишив пепельницу девственности, и придвинул к себе вторую солянку. Фрязев мел языком и не мог выговориться, словно все делает в последний раз.
   По легенде заурядный «ясновидящий и предсказатель» с минимальными экстрасенсорными талантами Константин Фрязев, нарушил Статью 545 секретного приложения к Уголовному Кодексу «Использование в магических ритуалах домашних животных с нанесением им физического ущерба или приведших к их гибели» и был водворен в тайную тюрьму для инферналов, находящуюся под боком Соловецкого монастыря (естественно, с последующим стиранием памяти). На самом деле, конечно же, никто никуда Константина не сажал, но с этой легендой Фрязев, якобы из острога бежавший, нашел приют у священника прихода села Ольхович отца Евдокима, пошедшего на сокрытие преступника под лозунгом «Я не поддерживаю ваши убеждения, но готов умереть за ваше право отстаивать их». Операция бала нацелена на дискредитацию отца Евдокима, в последнее время набирающего популярность проповедями у шоферов-дальнобойщиков. Курировал операцию антииеромонах восточной инферн-группы войск «Старшая Эдда» Эрнст фон Зигфельд, и сейчас у них происходила рабочая встреча.
   – Короче? – Эрнст повертел в пальцах пачку «Мальборо», но отложил, так и не достав сигарету, не хотел оставлять в явочной забегаловке окурок с образцом слюны. А тип, аккуратно уносящий окурок с собой, априори не может не вызвать подозрение.
   Магнитола одарила слушателей очередной песней:

     Голубой струится луч
     Между небом и землей —
     Это бархатная ночь
     Охраняет свой покой.
     Там за кромкою луча
     Притаилась пустота.
     Там за кромкою луча
     Притаилась суета… [2 - «Уснувший мир» Игорь Тальков.]

   А вот здесь спирит-любитель Костик Фрязев дал маху – не обратил внимание, что и эту песню исполнял невинно убиенный голос [3 - 6 октября 1991 года во время концерта в Санкт-Петербурге в спортивном комплексе «Юбилейный» Игорь Тальков был убит за кулисами двумя выстрелами из пистолета в результате спровоцированного конфликта. Убийца не установлен.]. И глубоко зря – был в сегодняшнем репертуаре магнитолы тонкий намек на толстые обстоятельства.
   – Короче, этот поп теперь наш с потрохами, вербовка «в темную» чистосердечного отца прокатила успешно, можем переходить к следующему этапу операции. Я тут кое-что прикумекал, у меня появились интересные наметки… – чтобы достать из внутреннего кармана плаща конверт, Фрязеву пришлось отложить вилку, и сделал он это с явной неохотой.
   Эрнст еще подумал, что вот так запросто, обыденным движением Фрязев вместо конверта мог достать и какой-нибудь «Стечкин» с серебряными пулями. И расклад моментально бы переменился.

     …Уснувший мир надежно скрыт
     От всех забот, от всех обид,
     Уснувший мир спокойно спит.
     Уснувший мир. Уснувший мир.

   Лишний раз снаружи в песню ворвался лязг и грохот – мимо придорожного кафе прошел следующий автопоезд.

     Из синих звезд сложив постель,
     Качает ночь, как колыбель,
     Уснувший мир…

   Мадам-барменша за стойкой глотала сентиментальные слезы и нервно щелкала фисташки за счет заведения, пара слез ухитрилась оросить правую дыню, хозяйке явно было не до клиентских махинаций. Эрнст принял конверт и спрятал, не вскрывая, взамен сунул под салфетку щуплую стопочку еврофантиков. В глазах Фрязева вспыхнул уже традиционный голодный блеск, вместе с салфеткой купюры ловко исчезли со скатерти. Над Эрнстом закружил первый очнувшийся после зимы комар, недоуменно пожужжал и слинял в панике.
   – Ты уходишь первым. Быстрей возвращайся к нашему догматику, а то чего заподозрит, – не дожидаясь реакции на приказ, Эрнст повернулся к лиловой хозяйке и жестом попросил счет.
   Та растроганно кивнула, но прежде решила доконать фисташки.

     …Не спеши, шумный ветер,
     Луч рассеять голубой,
     Что дрожит до рассвета
     Между небом и землей.

   – У меня вопрос ребром, – посмел напоследок лишний раз обратить на себя внимание «прорицатель и ясновидящий», – как бы так сказать…
   – Смелее.
   – Операция закончится, этого православного клоуна мы сделаем, а что дальше? Я боюсь оказаться ненужным. Я слишком много знаю… Я хочу жить… Что вы делаете с вышедшими в тираж агентами?
   – Не дрыщи, по окончании операции никто тебя убирать не собирается. Ты не плохо освоился в нашем рейтинге, Карелия бедна на достойных смертных, чтобы вами разбрасываться…

     Этот луч охраняет
     Спящий мир от суеты.
     Этот луч отделяет
     Звездный мир от пустоты.

   В дверях ободренный сыто отрыгивающий агент-спирит Фрязев столкнулся с компанией шоферов, пришлось уступить дорогу.
   – …В общем, жили они долго и повесились в один день, – даже не заметив реверанс встречного товарища, завершил байку сизоносый крепыш из пришлых.
   Его спутники заржали, по аромату – в каждом госте булькало не менее трехсот грамм сорокоградусной.
   – С вас двести шестьдесят три рубля, – зазвучало над ухом Эрнста скверное сопрано, от избытка чувств щедро перемешанное с соплями.
   – Это все ерунда! Вот у меня была подруга в Новгороде – ночью у ларька снял – такая замороженная! Просыпаемся в кровати, а ей уже с утра холодно. Вылезать из-под одеяла – холодно, шмотки напялить – холодно, яичницу сварганить – и то холодно, хотя у нее газовая плита, а уж выйти на улицу – от дубака зубами коцала, будто каблучками. Я ей на прощание – «Вернусь в следующий маршрут, отогрею, впендюрю искру бодрой жизни!».
   Хозяйка-официантка присоединилась к слушателям, не забыв собрать заказы: каждому по двести и по солянке.
   – Приезжаю через неделю, а дверь открывают старички. Я так с надеждой: «Лариса дома?», а они мне: «Три года как схоронили, а неделю назад мы как раз на кладбище были, поминали…»
   Прочие рыцари шин и домкратов ответили на историю дружным ржачем. Отсчитав денежки и присовокупив разумные чаевые, фон Зигфельд не отказал себе в удовольствии еще раз напоследок полюбоваться бледной шеей лиловой дамы. Правда, это было чисто эстетическое удовольствие. Шоферы расселись на высокие табуреты у стойки и стали похожи на дожидающихся, когда жертва окончательно двинет кони, грифов.
   – Вез я «Сникерсы» в Сибирь, точнее, в Свердловскую губернию, подобрал на трассе плечевую. А она давай меня лечить, типа в нее вселился ейный покойный муж-боксер, которого на ринге прямым в висок убили. Я внятно попытался профуру высадить, да не тут-то было. Денег не берет и внушает, что я обязан супротивника по рингу, который в смерти повинен, грохнуть из обреза. И ведь, зараза, так складно грузила, что почти повелся, как заору вроде какого-то Франкенштейна: «Адрес давай!». Не буду вам, мужики, тюльку травить, пошла она поссать в Свердловских пригородах, я от греха подальше как газанул!..
   И опять наградой рассказчику был дружный смех.
   Застиранное пятно на скатерти напомнило Эрнсту карту Луны, но сейчас он совершит экшен не под гнетом полнолуния. Спрятав «Мальборо», Эрнст украдкой проверился, не изучает ли кто-нибудь из шоферни его чересчур пытливым взглядом, остался доволен результатами наблюдения и тоже порулил на выход. Между делом снял с вешалки дождевик вороньего цвета и ввернулся в рукава.
   – А про «раковую автоколонну» слыхали?
   – Ты не мучай Муму, ты рассказывай, а мы остановить успеем.
   – Ну так вот, Толян, который под Олимпиаду женился на диспетчерше из Набережных Челнов, однажды присоседился на трассе к колонне, а было это еще в девяносто четвертом, когда по дорогам шалили. Вот он такой довольный до привала в хвосте и прокуковал. Дальше, понятно, на стоянке хлопцам проставился, те завелись и загульбанили всей кагалой. Шлюх строили, кто кого на тросах перетянет – забивались, все по полной.
   – А трасса?
   – Толяну втерли, что у них все ГАИ по пути привороженные. И вот утром продирает он глаза фиг знает в каких кустах, во рту поганки цветут, жить не хочется. Слышит, что колонна этак скоропостижно уже отчаливает, и последний хлопец передает привет: «А ты знаешь, с кем бухал?», «Это с кем?», «Это „раковая колонна“, все в ней – мертяк на мертвяке, от рака поджелудочной железы или печени свернувшие копыта. И теперича ты – наш! Месяцев через пять ждем, тогда уже сам нас найдешь». Пошел Толян проверяться к врачу, а тот глаза прячет. Короче, могила Толяна под Набережными Челнами, только покоится ли он в гробу, или с новыми друзьями где колесит, я проверять не собираюсь.
   – Слышь, тебя, кажется, Васькой зовут, а вот ты прикинь, ведь тоже к нашей колонне прилип, киряем сейчас от души… откуда ты знаешь, что утром от нас похожее поздравление не услышишь?
   – От верблюда, – тут же насупился рассказчик…
   Ночь встретила Эрнста фон Зигфельда привычной болотной сыростью, и нюх тут же обострился. Следы отчалившего Фрязева Эрнст угадывал почти зримо, цепочка запаха огибала сарай и стелилась по ныряющей в ельник тропинке. С обострившимся нюхом пришли привычные боли – организм начал физиологическую перестройку.
   Эрнст уже не топал вразвалочку, а мерил тропку легкими балетными прыжками, мертвенно бликующий в сыворотке тумана плащ еле поспевал, вкрадчиво шелестя полами. Еловые лапы отвешивали пощечины, но этой боли Эрнст не чувствовал, гораздо злее его корчила боль зубная.
   Дешевый спирит Фрязев не успел уйти далеко, под ногой Эрнста некстати крякнула прошлогодняя шишка, Фрязев оглянулся, узнал и не узнал настигающего… Однако, пусть Костик являлся дрянь человечишком, у него случился приступ смелости. Кроме того, агент оказался вооружен – навстречу Эрнсту взмыла рука с пистолетом.
   – Стой на месте! – истерично взвизгнул агент, и взятой ним высокой ноте вполне могла бы позавидовать мадам-халдейка. – Или я стреляю!!!
   Эрнст, конечно, не остановился, «как кстати в кафе играет магнитола, никто ничего не услышит».
   Грохнул выстрел, пуля вошла в Зигфельда между третьим и четвертым ребром с правой стороны грудной клетки и вскипятила легочную ткань. Но и пуля – ведь откуда взяться у Фрязева серебряной – не смогла тормознуть фон Зигфельда.
   – Я обещал, – просвистел дырочкой в правом боку, словно ежик резиновый, фон Зигфельд, – что тебе ничего не грозит ПОСЛЕ операции. Я не соврал!
   Вот он уже рядом с жертвой, левой лапой отбил утяжеленную пистолетом руку, и клыки сомкнулись на шее агента, такой же бледно белой, как шея у кафешной дамы…
   Антииеромонах обер-вампир дракульского толка Эрнст фон Зигфельд убил своего подопечного, но очень не рад был бы Эрнст, если бы этот поступок стал известен кому-нибудь из соратников по восточной инферн-группе войск «Старшая Эдда». А до третьих петухов оставалось два часа пятьдесят одна минута.


   Там живут несчастные люди-дикари,
   На лицо ужасные добрые внутри.
   Что они ни делают, не идут дела.
   Видно в понедельник их мама родила.

   Ночная сырость пробирала до дрожи, но искать место под утлым навесом среди вповалку храпящих немытых сограждан очень не хотелось.
   – Это банши из ужастиков, только наяву! – Почти скулил Антону на ухо оседлавший соседнюю кочку незнакомец в рваном и отчаянно грязном кашемировом пальто, – Эта нерусская дрянь вопит так, что кровь стынет в жилах. Да что там кровь?! У моего «мерсюка» мотор заглох, так они меня и повязали. Я поехал присмотреть место для шашлычной на кольцевой, оказался… обделанный по самое грызло. А ты здесь какими судьбами?
   Антон слушал вполуха, его коробил запах, который источала его же недубленая шкура: комары и гнус на русском Севере готовы высосать подчистую любую мишень, пришлось тщательно разжевать последнюю сигарету и намазаться доморощенным репилентом.
   – Банши? – тяжело вздохнул Петров.
   – Банши, винт им в грызло, банши. Нам тут один ботаник, которого потом за лишние мозги уволокли долой отсюда, втолковывал, типа в гороховые времена это были ангелы, которых по западлу кинули забытые боги. И типа сначала, получив отставку, эти дамочки крутились возле везунчиков, которых смерть отпустила погулять. А потом красавицы пошли вразнос, и стали стопудовым гарантом оверкиля, понятно, для тех, кто их видит.
   Насчет гарантии оверкиля Антон бы еще посомневался, не умел он пасовать даже поставленный к стенке перед взводом снайперов. А вот насчет того, что получил возможность воочию наблюдать именно баншей, Антон Петров уже не жужжал. Их – небольшую группу случайных смертных товарищей – «посреди ночи и леса» пасли умопомрачительные платиновые блондинки, ряженые в кружевное нижнее белье всех оттенков белого.
   Ежу понятно, Антон угодил в плен не к родным и закадычным, уже пару месяцев охотившимся на него, врагам-финансистам, а черт знает, к кому, но душу сие открытие не грело. Причем, «черт знает» в контексте ситуации являлось отнюдь не фигуральным выражением, и только демоническими усилиями воли Антон Петров сдерживался, чтобы не завопить «Чур меня!!!».
   По сути это был концлагерь, только без колючей проволоки, здешние конвоиры не испытывали в колючке брезгливой необходимости, имея в арсенале средства с гораздо большей эффективностью. Антона и еще где-то полтинник схожих горемык содержали внутри выложенной из гранитных глыб окружности, кстати, старательно копирующей памятник друидской архитектуры Стоун Хедж. Дюжина прельстительных красавиц-баншей, шурша откровенными кружевами и куртуазным шелком, грациозно перепархивала с одной глыбы на другую в безмолвном хороводе. А над всем этим, в смачном фиолете ночного неба, возвышался нереально сверкающий огнями – будто кремлевская елка – самый что ни на есть готический, замок.
   Можно было поверить, что такой подиумно-фривольный сейшн – шуточки поехавшей крыши, но в институте Антона накачали разными прикладными знаниями, и среди прочих тремя способами отличать реальность от бреда, подробности опустим. Так вот все это – банши, концлагерь, замок – происходило наяву!
   – И все-таки, брателло, как тебя сюда угораздило? – набивался товарищ под драным пальто в друзья. – Кстати, меня Серегой зовут.
   – Познакомился с девицей…
   – Из этих? – кашемировое пальто кивнуло на ближайшую не ведающую гравитации красотку.
   Чудо как хороша, кудряшки пышной грозовой тучей, бюст Мерлин Монро, а стройные, как Останкинская телебашня, ноги упакованы в зефирные гольфы с подвязками. Прелестница примагничивала взгляд напрочь, только вот либидо оставалось к картинке напрочь равнодушным.
   – Другая. Та в гигантскую гадюку превратилась, я, конечно, растопырился морской звездой, но она мигом скрутила руки-ноги.
   – А ты знаешь, зачем мы здесь? – Серега явно претендовал на должность покровителя.
   – Ну?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Поделиться ссылкой на выделенное