Иэн Бэнкс.

Канал грез

(страница 3 из 19)

скачать книгу бесплатно

   И вдруг в 1893 году все лопнуло. Компания — La Companie Universelle du Canal Inter-oceanique, [12 - Всеобщая компания межокеанского канала (фр.).] – с которой остерегались связываться банки и правительства, но которую обожали мелкие инвесторы, компания, которая направо и налево раздавала взятки политикам и журналистам, обанкротилась, а ее пять директоров попали под суд и были осуждены. Эйфель, создатель высотной башни, впал в ничтожество. Лессепс был приговорен к пяти годам тюрьмы.
   Он умер на следующий год: сердечная недостаточность.
   Первую скрипку в регионе стали играть Соединенные Штаты Америки. Они решили обзавестись каналом. Первоначально канал собирались прокладывать через Никарагуа, но один из руководителей того, что осталось от французской компании, разослал всем членам Конгресса никарагуанскую почтовую марку с изображением извергающегося вулкана. Он также обратил их внимание на тот факт, что Панама расположена за пределами вулканического пояса; не бывает там и землетрясений. Разве в Панаме не сохранилась арка (знаменитая арка Чато или Плоская арка, часть собора Сан-Доминго), которая простояла в столице более трех веков?
   Конгресс прислушался к этим доводам. Публично было высказано пожелание, чтобы Колумбия разрешила компании продать свои права Соединенным Штатам. Но Колумбийский конгресс не пошел навстречу Рузвельту и не ратифицировал соответствующее предложение. Неожиданно вспыхнувшее в Панаме восстание сыграло на руку Соединенным Штатам; когда к Панаме были подтянуты колумбийские войска для подавления бунта, Конгресс послал туда американскую канонерку. Вашингтон признал независимость Панамы чуть ли не раньше, чем та была провозглашена. Это случилось в 1903 году.
   Новое правительство независимой Панамы охотно согласилось предоставить Соединенным Штатам в вечное пользование полосу земли шириной в восемь километров по обе стороны канала; за это США должны были выплатить единовременно десять миллионов долларов, а затем выплачивать по четверть миллиона ежегодно (последняя сумма, когда это стало совсем уж неприлично, возросла до двух миллионов).
   Тем или иным образом, на болезни нашлась управа. Трудности географического и топографического порядка были побеждены умственной мощью, мышечной силой и большими деньгами. Временная железная дорога, созданная для обеспечения строительства канала, стала самой крупной железнодорожной сетью того времени. Передвигались горы, запруживались реки, затапливались леса и создавались новые острова. Зона Панамского канала превратилась в островок подстриженных газонов среди океана джунглей.
   В августе 1914 года, когда в Европе еще только началась война, через новый канал прошел первый пароход.
   В 1921 году, чтобы компенсировать потерю перешейка под названием Панама, Соединенные Штаты выплатили Колумбии 25 миллионов долларов. Монтажная склейка. Далее:

   1978; Джимми Картер согласился на новый договор.
В 2000 году канал будет возвращен местным жителям.
   (Панамцам никогда не нравилась формулировка «в вечное пользование».) Зона стала Территорией, но большинство людей продолжали называть ее Зоной. «Генерал-ананас» [13 - «Генерал-ананас» – Мануэль Норьега (р. 1934), военный диктатор Панамы, очень ряболицый, откуда и прозвище; свергнут в 1989 г. в результате американского вторжения, вывезен в США и, хотя 30 лет работал на ЦРУ, осужден за содействие наркоторговле.] несколько подпортил дело, но не слишком. Все шло своим чередом. Незаметно приблизилось второе тысячелетие. На этом путеводитель Хисако заканчивался.

   Шел теплый дождь, от земли исходил жаркий и терпкий растительный дух, казалось, в нем кипела жизнь, порожденная каким-то химическим колдовством без участия солнца. Было еще только шесть часов, но уже совсем стемнело, дождь все лил, его струи сверкали в лучах корабельных огней. Судно «Накодо» покачивалось на швартовых под легким вечерним бризом. Тяжелые капли дождя покрывали тусклую гладь маслянистых вод озера переменчивыми узорами, мгновенно расплывающимися точками и черточками. Воздух был таким густым и влажным, что было странно видеть, как быстро падают, пронзая его толщу, дождевые капли.
   – Мисс Онода! Хисако! Вы совсем промокнете!
   Она обернулась и увидела, как из своей каюты, расположенной на главной палубе, к ней вперевалку направляется Мандамус. Хисако стряхнула несколько капель со своей черной челки; дождь падал почти вертикально, и верхняя палуба надежно защищала ее. Но Мандамус отличался надоедливой заботливостью.
   Тучный и импульсивный александриец Мандамус с оливковым цветом лица и подкрашенными сединами, философ и ходячая энциклопедия разнообразных познаний, удостоенный звания почетного доктора университетами трех континентов, взял руку Хисако и молодцевато запечатлел на ней поцелуй. Хисако, как обычно, улыбнулась и слегка поклонилась.
   Господин Мандамус приглашающе выставил локоть. Они начали прогуливаться по палубе от кормы к носу.
   – Где вы пропадали весь день? Я немного опоздал на ленч, но, полагаю, вы обедали у себя в каюте.
   – Я играла, – ответила она.
   Около надстройки палуба была сухой, а вдоль лееров виднелись темные пятнышки дождевых капель.
   – Ах, так вы репетировали!
   «Интересно, – подумала Хисако, рассматривая палубу, – а кто первым сообразил покрывать металлическую поверхность крошечными ромбовидными выпуклостями, чтобы на ней не скользили подошвы?»
   – Стараюсь поддерживать форму, чтобы навык не заржавел.
   – Пускай ржа грозит только этим судам, госпожа Онода, – сказал Мандамус, обводя их широким взмахом руки.
   Они дошли до носового конца надстройки «Накодо»; дождь барабанил по крышкам люков, блестевших в лучах топовых огней до самого бака. По правому борту островками света в кромешной тьме пробивались сквозь сетку дождя огни «Ле Серкля» и «Надии». Хисако подумала: как там Филипп, что он сейчас делает?
   Когда они занимались любовью вечером после плавания среди подводных руин, еще перед тем, как ей приснился кошмар, Филипп обнимал ее за плечи, обхватив сзади под мышки, так что тело ее изогнулось. У Хисако появилось тогда странное чувство, будто на плечах надет акваланг и его лямки врезаются в кожу. Ей припомнились шелковистое касание теплой воды и вид плывущего впереди длинного загорелого тела Филиппа: трепещущая сетка солнечных бликов, пробивавшихся сквозь мелкую рябь наверху, расчертила пересекающимися линиями такую любимую географию его спины и ног.
   – …Хисако! Вам нехорошо?
   – Ой! – засмеялась она и отдернула руку, слишком крепко сжимавшую его локоть.
   Спрятав руки за спину, она ускорила шаг, отчаянно стараясь припомнить, о чем только что говорил Мандамус.
   – Извините, – сказала Хисако.
   «Я веду себя как школьница», – подумала она.
   Мандамус догнал ее и вновь подставил руку, словно надежный поручень. Кажется, он говорил что-то про дождь и грязь (как романтично!).
   – Да, да, это ужасно. Но ведь теперь, наверное, все это исправят?
   – Боюсь, теперь уже поздно, – сказал Мандамус, и рука его невольно опустилась.
   Они дошли до конца палубы и повернули назад к корме. Впереди был трап, ведущий в кают-компанию. Палуба была совершенно сухая.
   – Столько деревьев повырублено, столько почвы смыто в озеро… Уже до войны положение было очень серьезным. Канал с годами разрушается, да и озеро Гатун тоже… – Мандамус описал рукой круг. – Оно мелеет и сужается. Еще немного, и вы с этим бравым французским моряком будете гулять по нему вброд, а не нырять с аквалангом!
   Они начали подниматься по трапу. Прежде чем войти в ярко освещенное, прохладное помещение кают-компании, Хисако еще раз оглянулась на огни «Ле Серкля», мерцавшие в километре от «Накодо».

   Она довольно быстро привыкла к судовой жизни. Танкер «Гассам-мару» доставил ее через голубую пустыню Тихого океана в Гонолулу. Она с улыбкой и без всякого сожаления разглядывала инверсионные следы реактивных лайнеров, прочерчивавшие синь на одиннадцатикилометровой высоте. Через несколько дней после выхода из Иокогамы Хисако уже привыкла к новой обстановке и чувствовала себя на корабле как дома. В корабельной иерархии танкера она занимала место почетного гостя, пользовалась всеми привилегиями командного состава и ни за что не несла ответственности. По рангу она шла сразу за капитаном, находясь примерно на одной ступени со старшим помощником и главным механиком.
   Матросы как бы не замечали ее, но вели себя исключительно вежливо. Стоило ей появиться на верхней ступеньке трапа, как поднимавшийся навстречу матрос тотчас же, опустив глаза, спускался вниз, уступая ей дорогу; они смущались, когда она их за что-нибудь благодарила. Младшие офицеры были не намного общительнее, а старшие офицеры относились к ней как к равной, очевидно, выражая тем самым уважение, которого, по их мнению, она заслуживала как выдающийся специалист в своей области, поскольку считали ее профессию не менее сложной и важной, чем собственную. Капитан Исидзава держался с ней официально и холодно, как, впрочем, и с остальными офицерами, поэтому его сухой тон не казался ей обидным.
   После лихорадочной суматохи последнего месяца в Токио, когда одновременно приходилось досрочно завершать учебную программу, договариваться с другими преподавателями о замене, чтобы передать им своих студентов и аспирантов, устраивать несколько прощальных вечеринок, обходить с визитами друзей и знакомых, а затем ради спокойствия господина Мории она согласилась на сеанс гипноза, чтобы агент мог затащить ее в Нарите на самолет, – плачевно закончившееся мероприятие, поскольку очутившись внутри, она тотчас же почувствовала слабость и панический страх и, как только закрылась дверь, едва не закатила (к своему великому стыду) настоящую истерику, – так что по сравнению с этим жизнь на судне показалась ей простой и легкой. Четкое расписание, твердо установленные правила, иерархия подчинения – все это вполне соответствовало той любви к порядку, которая была свойственна ее натуре: есть корабль, и есть остальной мир. Все точно, ясно и непреложно как данность. Корабль бороздит океан, сообразуясь с ветрами и течениями, поддерживая связь при помощи радиосигналов и спутников, но по сути дела остается отдельным мирком, обособленным в силу своей подвижности.
   Морской простор, бескрайнее небо, успокаивающая монотонность пейзажа – неизменного в целом и в то же время всегда разнообразного в деталях – все это превращало путешествие в некое бегство от реальности, оно давало такое ощущение свободы, равного которому по качеству и продолжительности она никогда не испытывала прежде; оно было совершенно, как ухоженный сад или комната с идеальными пропорциями, как Фудзияма, вздымающаяся в ясный день над Токио, словно гигантский поднебесный шатер.
   И виолончель Страдивари, изготовленная примерно в 1730 году, отреставрированная в 1890 году в Пекине, уцелела. Хисако взяла в дорогу прибор, измерявший температуру и влажность воздуха в помещении, а также запасной кондиционер, который мог работать от судовой сети или целых сорок восемь часов на батарейках. На ее взгляд, в этом не было особенной необходимости, но только так господина Морию можно было если не успокоить, то хотя бы помочь ему удержаться на грани истерики.
   Хисако репетировала в своей каюте, повесив на стену (аккуратно присборенные) простыни, чтобы добиться нужной акустики. Она репетировала часами, закрыв глаза, обнимая теплое дерево инструмента, растворяясь в нем. Порой, начав играть в полдень, она открывала глаза только тогда, когда за иллюминаторами уже стояла тьма. Очнувшись в потемках, она моргала глазами, как дурочка, с удовлетворением ощущая здоровую рабочую усталость, от которой ломило спину и ныли руки и которая давала ей сознание того, что она не зря потрудилась. Очевидно, стюард где-то упомянул про развешенные простыни, вскоре палубный офицер сказал ей, что в кладовке нашлись пробковые щиты, и предложил прикрепить их к переборке. Боясь обидеть его отказом, она согласилась. Все было сделано в тот же день; Хисако попросила не покрывать щиты лаком. Виолончель и в самом деле стала звучать лучше, исчезла излишняя резкость. Она попробовала прослушать свою игру, чего не делала со времен учебы у господина Кавамицу, и записала репетицию на старенький переносной магнитофон; она подумала, что никогда бы не призналась в этом вслух, но, кажется, так хорошо, как сейчас, она никогда еще не играла.
   Хисако жаль было покидать «Гассам-мару», но поскольку она там ни с кем особенно не сдружилась, то знала, что ей никого не придется вспоминать с тоской. Плавание доставило ей удовольствие, а расставание было неотъемлемой частью всякого путешествия, поэтому печальный осадок в душе был неглубок и по-своему даже приятен. Она пересела на другое судно компании «Иоцубаси» – на этот раз сухогруз «Накодо», зафрахтованный для доставки партии лимузинов «ниссан» на североамериканский рынок. На борту «Накодо», как ей показалось, царила деловитая, оживленная и более космополитическая атмосфера, и вообще здесь было интереснее, чем на «Гассаме», тут она тоже довольно быстро освоилась. Каюта была просторнее и обшита деревянными панелями, в этом помещении виолончель звучала очень хорошо.
   Хисако любила стоять на носу корабля. Хотя ей было немного неловко при мысли, что за ней могут наблюдать с мостика, она все равно подолгу простаивала там с развевающимися волосами, как Грета Гарбо в «Королеве Кристине», всматриваясь в безбрежную голубизну западного Тихого океана; устремленная лицом вперед по курсу корабля, она улыбалась навстречу тропическому ветру, в то время как корабль курсом ост-зюйд-ост держал путь к Панамскому перешейку.

   Как и судно Филиппа, «Накодо» находилось под командованием старшего помощника. Старший офицер Эндо сидел во главе стола, Хисако справа от него, господин Мандамус напротив, Брукман – рядом с египтянином, второй помощник, Хоаси, – по другую руку от Хисако. Рядом с ним сидел Стив Оррик, студент Калифорнийского политехнического института, который упросил капитана «Надии» взять его на судно; несколько недель он тщетно пытался выехать из Панамы. Капитан «Надии», американец, сжалился над ним и, получив по радио разрешение от судовладельца, взял на борт. Когда стало ясно, что судам придется какое-то время простоять в Гатуне, Оррик предложил вместо оплаты отработать свое пребывание на корабле; в данный момент его одолжили «Накодо», чтобы помочь в покраске. Он был высоким, светловолосым, застенчивым юношей с фигурой олимпийского пловца.
   Был вечер западной кухни; на белой накрахмаленной скатерти сверкали ножи и вилки. Вечерние трапезы превратились в наиболее строго соблюдаемый ритуал на трех застрявших в Панаме судах; на каждом корабле был собственный заведенный порядок, и все по очереди принимали у себя офицеров и пассажиров других судов, иногда к ним присоединялись гости из Гатуна, судовые агенты, служащие или работники консульств, расположенных в Колоне и Рейнбоу-Сити. Завтра вечером все соберутся на «Надии», там будут танцы, а на ужин для разнообразия подадут местные блюда. Вчерашний греческий банкет, приготовленный Леккасом на «Ле Серкле», был приятным экспромтом, который нарушил привычный цикл – к удовольствию Филиппа и Хисако. Но все же обыденная череда вечеринок, танцев, званых обедов и других развлечений помогала заполнить время в ожидании завершения военных действий. В том безвыходном положении, в котором они пребывали, эти ритуальные приемы пищи являлись единственным светлым моментом осмысленного времяпрепровождения, вызывая ощущение связи с реальным миром. Хисако беспокоилась, не пахнет ли от нее до сих пор чесноком.
   Разговор перешел с волнений в Гонконге на мирные инициативы США в Эквадоре.
   – Возможно, скоро мы тронуться с места, – сказал Эндо, тщательно следя за своим английским.
   «Делжи калман шиле», [14 - Необходимая натяжка: в оригинале мысль японки звучит по-английски, с заменой звука «л», которого японцы не произносят, на «р»; тут же наоборот.] – подумала Хисако, покачивая тяжелой столовой ложкой.
   – А что, – сказал Оррик, оглядывая стол. – Может, и так. Этим ребятам стоит поговорить, как все, глядишь, уладится. Всего-то и требуется, чтобы они уговорили панамцев пустить наших морских пехотинцев обратно в Зону и разрешить полеты «эф-семнадцатым», тогда венсеристам [15 - От исп. глагола vencer победить; также вспоминается кубинский революционный лозунг «Venceremos» («Мы победим»).] ничего не останется, как подобру-поздорову убираться в горы. Достаточно выставить парочку военных кораблей в виду Панамского канала, и все сразу угомонятся. Шарахнуть бы по этой чертовой стране главным калибром, и вся недолга!
   Своей широкой, поросшей светлым волосом рукой он описал над белой скатертью воображаемую траекторию.
   – Наш юный друг – представитель старой гвардии, – заметил господин Мандамус.
   Оррик замотал головой:
   – Ни черта Национальная гвардия не сделает против красных; единственный путь вызволить наши суда – это снова пустить в Зону морских пехотинцев с базы Южной группы, тут нужны гранаты и автоматы.
   – Если панамцы согласиться на это, они потерять лицо, – покачал головой Эндо.
   – Возможно, и так, сэр, но сейчас они, черт возьми, уже потеряли канал; и дело идет к тому, что скоро вообще потеряют всю страну, ведь они даже не могут гарантировать безопасность американских граждан в своих крупнейших городах. До каких пор, интересно, они думают, мы будем это терпеть? У них было достаточно времени показать, на что они способны.
   – Может быть, конгрессмены сумеют договориться, – заметила Хисако. – Нам просто надо…
   – Или, может быть, на красных снизойдет благодать и они станут вести себя как бойскауты, – перебил ее Оррик.
   У меня есть идея, – объявил мистер Мандамус, подняв руку с воздетым перстом. – А не открыть ли нам книгу?
   Все взгляды с недоумением обратились в его сторону. Что имеет в виду мистер Мандамус, подумала Хисако. Может быть, он собирается погадать на Библии, открывать ее наугад, в надежде найти ответы; среди некоторой части христиан это, кажется, довольно распространенный обычай, у мусульман тоже принято гадать по Корану. В кают-компанию вошел стюард, пожилой человек пенсионного возраста по имени Савай, в руках у него был поднос, на котором стояли тарелки с супом и корзиночка с хлебом.
   – Книгу букмекерских ставок, – объяснил мистер Мандамус. – Я буду записывать ставки, можно заключать пари о том, в какой день наконец откроют канал или какое судно первым закончит свое путешествие, как хотите. Ну как вам мое предложение?
   Офицер Хоаси попросил Хисако перевести, о чем идет речь. Она перевела и поблагодарила Савая, который поставил перед ней тарелку с супом.
   Я не держать пари, – сказал Эндо, – но… – Он только развел руками.
   – А я могу поспорить, что, если канал откроется, это сделают янки, – сказал Оррик, энергично принимаясь за суп.
   – Пожалуй, я согласен принять это пари, – без всякого энтузиазма заметил Мандамус.
   – О чем пари? – поинтересовался вошедший в каюту Брукман.
   Он кивнул Эндо и занял место за столом.
   – О том, когда пропустят суда, – сообщил Мандамус.
   – То есть в каком десятилетии? Или имеется в виду год?
   Брукман резко развернул свою салфетку и взял в руку ложку, ожидая, пока его обслужат. От механика пахло мылом и одеколоном.
   – Мы полагаем, что это все-таки произойдет несколько раньше, – сказал Мандамус и расхохотался.
   – Полагаете? Ну, так я воздержусь делать ставки.
   – Мистер Оррик хочет послать сюда пехотинцев, – сказал Эндо, рискнув произнести трудное американское имя.
   – Стандартное американское решение, – кивнул Брукман.
   – Пусть так, зато это действенный метод!
   – В Бейруте он что-то не очень сработал, – заметил Брукман молодому человеку. Тот озадаченно уставился на механика. Брукман нетерпеливо отмахнулся: – Вероятно, это было еще до вашего рожденья.
   «Послать канонерку», – торжественно изрек Мандамус, словно цитируя чье-то высказывание.
   – Ну и что! Здесь же не Бейрут. – Оррик взял с блюда кусок хлеба, разломил его пополам и начал есть.
   – Кстати, и не Сайгон! И что дальше? – На лице Брукмана внезапно появилось сердитое выражение, он недовольно уставился на тарелку с супом, которую поставил перед ним старый стюард. – В конце концов, от нас тут ничего не зависит. Все как-нибудь само собой разрешится в ту или иную сторону. В этой игре мы даже не пешки!
   – Однако конгрессмены посмотрят на наши суда, – сказала Хисако. – Вчера вечером о нас опять упомянули в новостях.
   – По восьмому каналу? – догадался Брукман. – Только потому, что для восьмого – это местные новости. Представляю себе, что там разглядят конгрессмены с семимильной-то высоты, да и то при условии, если день будет ясный.
   Хисако, опустив глаза, неторопливо продолжала есть суп.
   – Как вы не понимаете! Ведь наши судьбы имеют символическое значение, – сказал Оррик Брукману. – Наша жизнь что-то значит. Только поэтому красные не посмели нас атаковать или взорвать плотины.
   – Они без особых трудов захватили тот шлюз, – заметил Брукман.
   – Да, но ведь только один – чтобы доказать, что они могут это сделать.
   – А тот танкер, который лежит на дне бухты Лимон?
   – Он был зарегистрирован как американский, вы сами мне об этом постоянно твердите, мистер Брукман, – возразил Оррик. – О нем не упоминали в новостях, пока его не взорвали. Но нас красные атаковать не посмеют. Мы в центре общественного внимания. Наша жизнь что-то значит. Поэтому сюда направляется самолет, чтобы на нас посмотреть. Мы – центральные персонажи пьесы, так сказать, «нумеро уно». [16 - Numero uno (исп.) – номер один.]
   – Ну, раз уж вы так уверены, – сказал Брукман, погружая в суп ложку, – кто я такой, чтобы вам возражать!
   – А я все-таки рискну предположить, – задумчиво прищурившись, произнес Мандамус, – что в случае, если переговоры пройдут успешно, все корабли будут отпущены еще до конца месяца.
   Брукман засмеялся, поперхнулся супом и промокнул рот салфеткой. Оррик согласно кивнул, медленно наклонив молодую белобрысую голову.
   – Только если придут эти ребята. Вот придут ребята, и дело пойдет.
   – Знать бы, каким образом? – спросил Мандамус, словно размышлял вслух.
   – Ничего, недолго осталось, – сказал Оррик, отламывая еще один кусок хлеба. – Скоро увидите.


   – Алло? Алло? Хисако? Мисс Онода?
   – Да, да. Я слушаю.
   – Ах, это вы! Как вы там?
   – Хорошо. Очень хорошо. А как вы?
   – Хисако, что же ты делаешь? Почему ты все еще на этом пароходе? Я перенес все концерты, начиная с Гааги, на месяц вперед, кроме бернского. Залы иногда другие, но это мы утрясем позже. Но тебе надо скорей выбираться оттуда!.. Ты меня слышишь? Алло?
   – Это не так просто, господин Мория. Вертолеты сбивают, маленькие суда атакуют… иногда у самого берега озера; аэропорт в Панаме закрыт…
   – Наверняка он не единственный, есть же там и другие аэропорты!
   – …а из-за того, что… нет, в городе только один гражданский аэропорт. В Колоне закрыт на…
   – Я не про город, есть же в стране еще аэропорты!
   – Пан-Американ заминировали.
   – Как заминировали? Авиалинию заминировали?
   – Не авиалинию, а пан-американское шоссе. В Панаме и в Колоне мятежники захватили заложников.
   – Но ты же японка, не американка. Ты-то тут при чем…


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

Поделиться ссылкой на выделенное