Иэн Бэнкс.

Канал грез

(страница 2 из 19)

скачать книгу бесплатно

   – И даже настоящего пива, – улыбнулся Филипп.
   – На ладость тебе! – засмеялась она, нарочно изобразив сильный японский акцент.
   Он тоже засмеялся, и она, как всегда в таких случаях, почувствовала себя вдвое моложе.
   Ее обдавал теплый влажный ветер, и она снова повернулась вперед, все еще стараясь высушить волосы.
   На дальнем берегу широкого озера, за стоящими на рейде судами, виднелась гряда холмов, грозно вздымавшаяся гигантской волной на фоне серо-стального неба.

   – Кальвадос! Мартини! Свежие бананы! И две туши мяса! И «метакса» семь звездочек! – крикнул кок Филиппу и Хисако, как только катамаран пришвартовался к небольшому понтону у борта «Ле Серкля» и они начали подниматься по трапу с аквалангами за плечами. «Фантасиа дель мер» впервые за две недели доставила на судно продовольствие.
   – Есть оливки! – кричал Леккас, размахивая руками. – Мука для питы! Паприка! Фета! Вечером я приготовлю вам мезу! Сегодня у нас будет греческое меню! Уйма чеснока! – Он наклонился и снял с Хисако баллоны, когда та добралась до палубы. – Вы рады, мисс Онода?
   – Да, – согласилась она. – А почта есть?
   – Нет, – ответил Леккас.
   – Какие новости, Джордж? – спросил Филипп.
   – По радио ничего нового, сэр. Вместе с продуктами привезли два номера «Колон ньюс». По восьмому каналу… все то же, что всегда.
   Филипп взглянул на часы.
   – Ладно, не важно! Через несколько минут будут передавать новости. – Он похлопал кока по плечу. – Так, значит, сегодня у нас греческая кухня?
   Втроем они двинулись вдоль по палубе. Хисако хотела взять свой акваланг, но Леккас уже подхватил его, кивнув Филиппу.
   – А еще у меня припасена бутылочка узо и немного рецины. Наконец-то будет хороший ужин.
   Они убрали снаряжение в кладовку на верхней палубе. Леккас отправился на камбуз, в то время как Филипп и Хисако поднялись к служебным каютам, расположенным на корме за мостиком. Каюта Филиппа была уменьшенной копией капитанской, расположенной напротив: скромная обстановка, двуспальная кровать, три иллюминатора, туалет и душ. Как только они вошли, Филипп включил телевизор. Хисако решила принять душ. Сквозь шум воды до нее доносились звуки какого-то телевизионного шоу.
   Когда она вышла, Филипп лежал на кровати раздетый, подстелив полотенце, и смотрел новости по восьмому каналу. Женщина, одетая в форму Южного военного округа США, зачитала пресс-релиз из Пентагона, Кубы, Панамы, Сан-Хосе, Боготы и Манагуа, затем сообщила точный список потерь со стороны повстанцев и правительственных войск в Коста-Рике, Западной и Восточной Панаме и в Колумбии.
   Хисако прилегла рядом с Филиппом на кровать и принялась одной рукой перебирать черные волосы у него на груди.
Филипп, не отрываясь от экрана, поймал ее руку и сжал.
   «…на мирную конференцию в Салинас, которая состоится в Эквадоре на следующей неделе. Бакман, возглавляющий группу конгрессменов, сказал, что он надеется перелететь через озеро Гатун, в Панамском канале, где в настоящий момент в результате конфликта застряли три судна.
   Южная Африка: стиснутый в кольце осады белый режим в Йоханнесбурге вновь угрожает применением…»
   Филипп щелкнул выключателем и повернулся, чтобы обнять ее.
   – Итак, мы можем помахать янки ручкой, когда они будут пролетать над нами? И вероятно, должны быть за это благодарны?
   Она только улыбнулась, ничего не ответив, приставила палец к кончику его носа и начала покачивать, чувствуя, как под кожей ходит хрящ. Он приподнял голову и осторожно укусил ее палец. Поцеловал ее, прижался, потом снова посмотрел на часы. И снял их.
   – Значит, у нас достаточно времени, – заговорщицки произнесла она.
   Она знала, что скоро он должен говорить по рации с судовым агентом в Каракасе.
   – Более или менее. В случае чего могут и подождать.
   – Вдруг тебя сменят? – прошептала она, запуская руку между его телом и полотенцем. – Как же я тогда буду без тебя?
   Филипп пожал плечами.
   – Уж если меня смогут заменить, то и тебя как-нибудь вывезут.
   Она вовсе не то имела в виду, интересно, понял он или нет. Но Филипп провел руками вдоль ее спины, заставив Хисако задрожать, дошел до поясницы, и ей уже стало не до объяснений.

   Она шла по шоссе, ее ноги чавкали в жидкой грязи. Странно, что ей не встретилось ни одной машины. Шоссе было широкое, тут вполне могли бы ездить большие грузовики и фуры, даже скреперы, использующиеся при строительстве дорог, или огромные самосвалы, на которых возят породу с рудных отвалов. Она с дрожью обернулась, но ничего не увидела. Небо было темным, а земля, наоборот, светлой; по обе стороны дороги, словно водоросли в реке, колыхались кукурузные стебли. Они тоже были серыми, как небо, земля и дорога. При каждом шаге из-под ног вздымались медленные облачка пыли, в небе у нее за спиной тоже плыли облака. Дорога вилась, петляя туда и сюда, меж безмолвных серых холмов. Вдалеке, за медленно колыхавшимися стеблями кукурузы, сражались воины, при каждом взмахе сверкали мечи. Для того чтобы увидеть отдаленные фигуры, ей приходилось подпрыгивать, со всех сторон ее обступали высокие стебли.
   Один раз, когда она подпрыгнула повыше, вместо сражающихся ей на мгновение открылся над зарослями серых стеблей вид другой земли, простиравшейся далеко-далеко внизу, и между горами там поблескивала темная полоска воды, но когда Хисако опять подпрыгнула, чтобы получше ее разглядеть, она вновь увидела самураев: их мечи, скрещиваясь, высекали искры, а за спиной у них дымной чернотой клубилось небо.
   Теперь дорога углубилась в лесную чащу, где светлые листья трепетали на фоне беззвездного неба. Тут тропа сузилась и пошла извивами, поэтому к городу пришлось продираться сквозь мокрые заросли.
   Город был заброшен, и ее брала злость оттого, что шаги ее странным образом были беззвучны, ведь по-настоящему им следовало гулким эхом отдаваться от высоких стен огромных зданий. Теперь ее сапоги были чистыми, но, оглядываясь, она видела, что по улице за ней тянется цепочка серебристых следов – они блестели и слизисто подрагивали на камнях мостовой, словно живые. В городе сгущались сумерки, уличные фонари не горели; она шла осторожно, опасаясь споткнуться. Наконец она вышла к храму.
   Храм был продолговатый, узкий и высокий; контрфорсы и ребристая крыша четкими линиями проступали на фоне хмурого черно-оранжевого неба. Наконец она услышала звуки, лязг металла и громкие голоса; тогда она начала искать вход. Не найдя дверей, она стала биться в каменные стены храма и вдруг низко, у самой земли, заметила окно, оно было без стекол. Она пролезла в храм через окно.
   Внутренность храма напоминала фабрику, но станки стояли там на траве. В дальнем конце здания на невысоком помосте сражались самураи. Она пошла к ним, чтобы остановить, но тут поняла, что они сражаются не между собой, а нападают на Филиппа. Она громко позвала его, он услышал и опустил меч.
   Один из самураев замахнулся и ударил мечом сверху вниз: острый, слегка изогнутый клинок рассек белоснежную форму Филиппа около шеи и разрубил его пополам до пояса. Филипп, казалось, был удивлен; она хотела закричать, но не смогла издать ни звука. Самурай медленно поклонился и аккуратно убрал меч в ножны; большой палец выставленной углом левой руки скользнул по тупому краю меча, отирая с лезвия кровь. Хисако хорошо разглядела красную капельку, которая осталась на пальце воина.
   Затем меч вновь вырвался из ножен со звуком, напоминающим разматывание металлической рулетки, и замелькал, вертясь и подскакивая вокруг алтаря, над бело-красным телом Филиппа, заплясал, словно петарда.
   Филипп рыдал, рыдал и воин, и она тоже плакала навзрыд.

   Филипп разбудил Хисако, прижав к себе. Ее судорожно дернувшиеся ноги пихнули его, и он услышал ее неровное дыхание. Она не плакала, но, проснувшись, вздохнула с облегчением, сообразив, что это всего лишь сон.
   Она уткнулась ему в плечо, словно испуганная обезьянка к матери, а он ласково гладил ее по волосам. Понемногу она успокоилась и начала засыпать, ее дыхание выровнялось и перестало частить. Она уснула.


   Виолончель была ей обещана на день рождения, но у Хисако не хватило терпения ждать, и она сама смастерила себе инструмент. Купила на карманные деньги в лавке старьевщика скрипку, отыскала на строительной площадке большой гвоздь и приклеила его снизу вместо шипа. «Не забудь, что это не скрипка, – сказала мать, улыбаясь. – А то еще, чего доброго, проткнешь себе шею!» Деревянную планку от ширмы, которую выбросила тетка из Томакомаи, она превратила в смычок, натянув на него резинку, купленную на рынке в Саппоро.
   Натянутая на смычок резинка сломала деревянную планку прежде, чем Хисако успела опробовать свою скрипку/виолончель, поэтому ей пришлось сделать новый смычок из найденной в лесу ветки. Хисако думала, что смычок надо натирать мелом, поэтому всякий раз, как она играла на своем инструменте, тот становился белым, и руки тоже. Потом ей приходилось вытряхивать меловую пыль из всех отверстий инструмента. Хисако с матерью жили в небольшой квартирке в районе Сусукино, [7 - Сусукино для русского уха звучит особо душевно квартал развлечений в Саппоро, содержащий на небольшой площади примерно 4600 всевозможных увеселительных заведений; считается «японским Лас-Вегасом».] а звуки, которые девочка извлекала из самодельной виолончели, были столь ужасны, что мать скрепя сердце залезла в свои скромные сбережения и купила ей инструмент в октябре, за три месяца до дня рождения.
   Хисако пришлось изрядно помучиться с огромной виолончелью (и, к ее великому огорчению, выбросить кучу мела, который она предусмотрительно натаскала из школы), но в конце концов Хисако начала наигрывать вполне узнаваемые мелодии и потребовала, чтобы ко дню рождения в январе ее отдали учиться музыке. Госпожа Онода навела справки и с некоторым огорчением узнала, что в Саппоро есть учитель, который может и согласен давать уроки игры на виолончели. Он преподавал на музыкальном факультете университета и специализировался на западной музыке, в частности на струнных квартетах. Госпожа Онода снова покорно отправилась в банк и отдала господину Кавамицу деньги за полгода вперед.

   «Panamá – Puente del Monde» – гласила табличка с номером на дверце такси.
   – Мост между мирами, – перевел мистер Мандамус, хотя Хисако уже и без него поняла, что значат эти слова. Это одно из названий страны. Другое – «Сердце Вселенной».
   – О! – вежливо удивилась Хисако.
   Дело было в восемь часов вечера на восемнадцатом причале в Бальбоа, в тот день, когда «Накодо», переплыв Тихий океан, встал в док. Они взяли такси, чтобы отправиться в столицу Панамы – Панаму, зарево огней которой подсвечивало снизу хмурые тучи, висящие над темной, с редкими оранжевыми высверками, массой Бальбоа-Хайтс.
   – Давайте скорей, Мандамус, я голоден, – торопил Брукман, уже сидевший в машине.
   На прохождение таможенного контроля ушло гораздо больше времени, чем они рассчитывали.
   – Пуэнте дель монде! – проговорил Мандамус. С неуклюжей галантностью он кинулся помогать Хисако, когда она садилась в машину, и, захлопывая дверцу, чуть не прищемил ей ногу, после чего взгромоздился на заднее сиденье рядом с Брукманом.
   – Панама, порфавор! [8 - Por favor (исп.) – пожалуйста.] – крикнул Мандамус шоферу, молодому парню в жилетке.
   – Панама, о'кей, – ответил шофер, устало пожимая плечами. – Куда именно вы хотите?
   – Виа Бразиль, – приказал Мандамус. Хисако засмеялась, прикрыв рот рукой.
   – Виа Бразиль, – кивнул шофер. Засунув номер «Ньюсуика», который только что читал, за щиток на ветровом стекле, он запустил двигатель. Автомобиль запрыгал на рельсах, утопленных в бетонный причал.
   При выезде с территории канала на пересечении Авениды А и Авениды де лос Мартирес стоял ярко освещенный блокпост. Приближаясь к небольшой очереди из легковых автомобилей и грузовиков, шофер выругался и плюнул в окно, хотя американские и панамские военные скоро махнули им рукой, разрешая двигаться дальше. По другую сторону шлагбаума хвост автомобилей был гораздо длиннее.
   Въехав в город, они погрузились в зловонную атмосферу выхлопных газов, среди которой кое-где вдруг попадались благоуханные оазисы цветочных ароматов.
   – Красный жасмин, – кивнул господин Мандамус, глубоко втянув воздух.
   Пока машина рывками и зигзагами пробивалась сквозь запруженные улицы, Хисако опустила стекло, и ее обдал горячий, словно из-под фена, влажный ветерок. Город только что проснулся: яркие огни, снующие туда-сюда люди, машины с опущенными стеклами, из которых неслась громкая музыка. Даже у военных джипов, в которых разъезжали солдаты, на задней перекладине или на Т-образном кронштейне рядом с пулеметом были прикручены мощные кассетники. Однако больше всего поражало местное население. Каких только людей не попадалось в уличной толпе: всех оттенков кожи и всех племен и народов, о каких только слышала Хисако!
   Во время своего путешествия Хисако один день провела в Гонолулу, где ей надо было сделать пересадку на другое судно. Больше всего ее поразило тогда, что вокруг столько гайдзинов, в то время как гавайские туземцы вовсе не показались ей такими уж необычными. На судне «Накодо», которое должно было доставить ее из Гонолулу в Роттердам через Панаму и Новый Орлеан, ее в основном окружали иностранцы: корейская команда, второй механик Брукман и единственный кроме нее пассажир – господин Мандамус. Только три старших офицера и стюард были японцами. Поэтому Хисако решила, что уже вполне адаптировалась, но разноплеменные толпы Панамы поразили ее своим причудливым смешением и многолюдством.
   «Интересно, как чувствует себя Брукман?» – подумала Хисако. Уроженец Южной Африки, он – по всей видимости, вполне искренне – заявлял, что презирает режим апартеида, но Хисако подумала, что как человека, воспитанного в тех условиях, Панама должна была потрясти его до глубины души.
   Они подъехали к «Дзудзи» на Виа Бразиль. Это был японский ресторан, господин Мандамус решил сделать даме приятный сюрприз. Хисако предпочла бы попробовать местную кухню, но постаралась не показать разочарования. Хозяин был японцем из Ниигаты, любителем лыжного спорта, хорошо знавшим Саппоро, и они разговорились («Здесь в Панаме есть только водные лыжи!»). Сябу-сябу и темпура [9 - Сябу-сябу – нежная телятина ломтиками, в течение буквально нескольких секунд обваренная в овощном бульоне с капустой, грибами, тофу, травами. Темпура кусочки обжаренной в масле панированной свиной отбивной; возможно, идея блюда позаимствована японцами у португальцев в XV в., и в его названии четко виден латинский корень «храм», т. е. храмовая еда.] были приготовлены прекрасно. Брукман ворчал, что ему нужен бифштекс, но, похоже, тоже остался доволен. Господин Мандамус, получив от Хисако заверение, что громко хлебать отнюдь не возбраняется, стал без стеснения хлебать все подряд, и даже когда подавали твердые блюда, булькал пивом «Кирин» так, словно полоскал горло. За ширмой шумная группа японских банковских служащих без труда заглушала Мандамуса, они то и дело произносили длинные тосты и заказывали саке. Хисако чувствовала себя так, словно и не уезжала из Японии.
   Когда они вышли из ресторана, город все еще не спал; ночные клубы и казино продолжали работать. Они заглянули в два бара на авеню Роберто Дюран; первый не понравился господину Мандамусу, потому что там было много американских солдат.
   – Я ничего не имею против наших американских братьев, – пояснил он Хисако.
   Ей показалось, что Мандамус не собирается продолжать, но тот, наклонившись поближе, прошептал:
   – Как бы тут не грохнули бомбу, – и нырнул в другой бар.
   Брукман только покачал головой.
   Они поиграли в казино «Маррио», побродив между зелеными столами в толпе ярких местных красавиц и мужчин в белых смокингах. Рядом с ними Хисако почувствовала себя замухрышкой-малолеткой, но в то же время с детским восторгом наслаждалась окружающим блеском и шумом. Колеса рулеток вертелись, как трещотки, фишки щелкали по сукну, карты мелькали в холеных руках. Охранники, похожие на борцов сумо, стараясь не привлекать внимания, прохаживались среди белых смокингов и вечерних платьев или неподвижно стояли у стены, заложив руки за спину, демонстрируя обтянутые пиджаками рельефные мышцы, и только глаза их двигались из стороны в сторону.
   Господин Мандамус проигрывал помалу, но часто. Он пихал в щели автоматов двадцатипенсовые монеты, уверяя, что знает беспроигрышную систему. Брукман выиграл двести долларов в «Двадцать одно» и заказал шампанского для Хисако, без особого азарта игравшей в «да-до». [10 - Dado (исп.) – кости.]
   Они взяли такси, поехали обратно в центр и пошли гулять по авеню Бальбоа вдоль бухты, где пенился Тихий океан и тарахтели вдали патрульные катера. Вечер они закончили в «Бахусе II». Мандамус нашел («вот так сюрприз!») комнату с караоке и надолго там застрял, пытаясь петь под японские записи и подбивая Хисако присоединиться, потом он, завидя группу банковских служащих, с которыми они уже встречались в «Дзудзи», радостно приветствовал их как старых знакомых и шумно предлагал свою дружбу.
   Возвращаясь обратно на восемнадцатый причал, Хисако уснула в такси.
   – …девственницы перед алтарем набирают полный рот риса и жуют до тех пор, пока он не превратится в кашицу, тогда они выплевывают эту массу в бочонок, и…
   – Хватит выдумывать сказки!
   – Да нет же! Честное слово, именно так и начинается ферментация. Основа их слюны…
   – Что?
   – Основа их слюны, плевка то есть.
   – Да знаю я… – оборвал его Брукман. Хисако рывком подняла голову и зевнула.
   У нее болела голова.
   – Вы слышали? – спросил Брукман.
   – Что? – переспросил Мандамус. – Что слышали?
   – Взрыв.
   Водитель, толстый, седой мужчина, который в промежутках между рейсами смотрел маленький цветной телевизор, обернулся назад и что-то проговорил по-испански. Хисако пыталась сообразить, действительно ли Брукман произнес слово «взрыв».
   Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем они остановились где-то в Бальбоа-Хайтс. Слева над входом в канал сверкала огнями арка Пуэнте-де-лас-Америкас. Мандамус помог Хисако выйти из машины, и вчетвером с шофером они встали на обочине, глядя назад, на раскинувшийся на берегу залива город, в самом центре которого полыхал большой столб пламени, окруженный десятками голубых и красных мигающих огней, и клубы густого черного дыма, похожие на кочан цветной капусты, поднимались к оранжево-черным облакам.
   Стрекот далеких выстрелов напоминал потрескивание дров в камине.

   По форме схожее с перевернутой набок буквой S, это было единственное на земле место, где солнце поднимается из Тихого океана, а садится в Атлантический. В один из дней 1513 года испанец из провинции Эстремадура по имени Васко Нуньес Бальбоа отправился в экспедицию рядовым членом отряда, но в результате бунта захватил командование, взобрался на холм Дарьен и увидел то, чего не видел еще ни одни европеец: Тихий океан.
   Тогда испанцы назвали его Южным океаном.
   Бальбоа подружился с жителями этой полоски земли и поссорился с губернатором, который властвовал над большей частью перешейка, называвшегося тогда у испанцев Кастилья-дель-Оро. Попытка захватить перешеек кончилась для Бальбоа тем, что он был обезглавлен. Губернатор не помиловал его, и приговор был приведен в исполнение, несмотря на то что Бальбоа к тому времени успел стать его зятем.
   Губернатор, оставшийся в истории под именем Педро Жестокого, основал город на берегу Тихого океана, неподалеку от рыбацкой деревушки Панамы. На местном языке panama означало «множество рыбы». Испанцы назвали путь от этого города до Карибского побережья «Королевской дорогой». По этой дороге тянулись караваны ослов и рабов, навьюченные награбленными у инков сокровищами. Перебив туземцев, испанцы привезли невольников из Африки. С ослами они обращались лучше, чем с рабами, и рабы при первой возможности удирали в джунгли. Их называли симарроны. Они построили себе деревни, создали собственные вооруженные силы и, объединяясь с английскими, французскими и голландскими пиратами, которых эти места привлекали богатой добычей, стали грабить награбленное.
   В 1573 году Френсис Дрейк с бандой флибустьеров напал на испанские галионы с золотом и разграбил город под названием Номбре-де-Дьос, захватил и спалил дотла город Крусес. Девяносто восемь лет спустя уроженец Уэльса Генри Морган захватил и сжег саму Панаму. Для вывоза награбленных сокровищ потребовалось сто девяносто пять мулов. Испанцы восстановили прибрежный город, окружив его еще более высокими стенами. Спустя пятьдесят восемь лет, когда Британия и Испания находились в состоянии войны, адмирал Вернон захватил Портобело на Карибском побережье и форт Сан-Лоренсо.
   Через несколько лет, в 1746 году, испанцы прекратили сопротивление и стали посылать свои корабли с золотом вокруг мыса Горн. Панаму они забросили, однако торговать с Европой ей не разрешили. В 1821 году панамцы провозгласили независимость… и присоединились к Великой Колумбии Боливара.
   Но Колумбия их просто не заметила. Там в это время шла революция.
   До прихода испанцев в Панаме проживало более шестидесяти индейских племен. После них осталось только три.
   Затем кто-то вновь нашел золото. На этот раз далеко на севере, в Калифорнии. Североамериканские прерии еще не были окончательно освоены белыми переселенцами – этот путь таил в себе намного больше опасностей, чем плавание из Нового Орлеана или Нью-Йорка до Чагреса, за которым следовала коротенькая увеселительная прогулка (сначала на лодках, потом на мулах) до Тихого океана и еще один переезд морем до Сан-Франциско. Панама снова оказалась важным перевалочным пунктом. Прогулка от моря до моря была столь увеселительной, что «сорокадевятники» [11 - «Сорокадевятники» – прозвище золотоискателей, хлынувших в Калифорнию в 1849 г., когда там началась золотая лихорадка.] назвали ее дорогой в Ад. Они умирали пачками, в основном от болезней.
   Группа разбогатевших американцев основала Панамскую железнодорожную компанию. Уверовав в их добрые намерения, колумбийское правительство предоставило им монополию.
   Дорога протянулась от Колона до Панамы, там, где раньше проходил один из старых испанских золотых путей. Но в это время был забит тот золотой костыль, который поразил ее насмерть в самое сердце. Это случилось в сотнях миль отсюда: в Соединенных Штатах Америки заработала первая железная дорога, проложенная через всю страну, от моря до моря.
   Людской поток вновь отхлынул от Панамы.
   Виконт Фердинанд Лессепс – создатель знаменитого, проложенного через пустыню, сократившего расстояния, связавшего империи, пением прославленного, стратегически важного Суэцкого канала, кузен французской императрицы, кавалер Большого Креста Почетного легиона, удостоенный чести быть посвященным в английские рыцари, член Академии – в 1881 году начал работать над изумившим мир проектом строительства канала через Панамский перешеек.
   Здесь среди ремесленников работал художник Гоген.
   Здесь умерло двадцать две тысячи человек.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

Поделиться ссылкой на выделенное