Хайнц Шаффер.

Легендарная подлодка U-977. Воспоминания командира немецкой субмарины. 1939-1945

(страница 3 из 14)

скачать книгу бесплатно

   Март 1940 года был особенно холодным, термометр обычно показывал около 10 градусов мороза. За час до подъема вахтенный наполнял ведро холодной водой. Чтобы умыться, кромку льда на этом ведре мы пробивали своей головой. Раздевшись до пояса, мы скребли себя с мылом, а в это время ветер завывал в снастях, напоминая нам – и нам никогда не позволяли это забывать, – что мы на борту парусника. Затем мы должны были бриться на палубе, хотя позднее нам разрешалось делать это в умывальне. Мы учились делать все самым трудным способом. Малейший недостаток рвения наказывался приказом подняться наверх, на фок-мачту, грот-мачту и бизань. Вверх по одной стороне, вниз по другой. Из одежды ничего, кроме шорт. И конечно, никаких перчаток, чтобы согреть пальцы. Нам не разрешали надевать перчатки, когда мы поднимались наверх, чтобы мы могли ощутить такелаж кончиками пальцев. Было еще множество всяких правил, но все они отличались от правил, принятых на Данхольме, потому что сейчас мы по-настоящему изучали морское дело. Все знания, которые мы получили на борту, были жизненно важны для работы на парусном судне на море. Едва ли можно предположить, что я наслаждался, замерзая на палубе или на мачте, но я вскоре начал понимать, что это существенная сторона обучения морского офицера. И поэтому я все-таки находил здесь больше удовлетворения, чем в то время, которое провел на Данхольме. Сама атмосфера была иной. Я часто вспоминал время, когда хозяин, на шхуне которого я был боцманом, казался таким требовательным. Это была детская игра по сравнению с той жизнью, которую я выбрал по собственной воле, чтобы узнать, что значит действительно выйти в море. И это не шло ни в какое сравнение с путешествием на лайнере, снабженном центральным отоплением.
   Германский торговый флот также сохранил два парусных судна для обучения. Их команды обучались теми же методами, что и мы. Мне казалось, что эти методы существенны для морского образования. Товарищи разделяли мои взгляды, и в общем только немногие бунтовали против такой жизни.
   Мы изучали основные предметы морского дела: узлы и сращения, греблю, чтение компаса, пеленгацию. Больше того, мы изучали работу на мачте, учились подниматься на нее и спускаться.
   Теперь я должен признаться, что, когда в первый раз я стоял и смотрел на высокие мачты «Горьха Фока», я нисколько не был счастлив. Они достигали 125 футов высоты, а когда вы стояли у основания мачты, она казалась еще выше. Мы могли вместе карабкаться на грот-рей, по обе стороны мачты сразу. Но затем надо было подниматься на марс… Вначале все казалось очень трудным, и удивительно, как быстро мы со всем освоились. Когда на какое-то время мы оказывались свободными от обязанностей, мы могли практиковаться дополнительно и так привыкли карабкаться вверх и вниз, что в конце концов могли проделывать это с закрытыми глазами. Волнующее зрелище было, когда мы в своей белой форме поднимались и занимали свои места на мачтах и рангоутах.
   Красота парусного судна в немалой степени зависит от чистоты.
От носа до кормы не должно быть ни малейшего пятнышка. Каждый предмет на борту абсолютно чист, металлические части блестят и сверкают на солнце от бесконечной полировки. Палуба регулярно поливается водой и чистится песком. Она настолько чистая, что с нее можно есть. Чтобы содержать все это в такой щеголеватости, используется огромное количество мыла. Что же до нашей формы, то мы меняли ее через день.
   На корабле для выработки электричества установили вспомогательный мотор. Был и еще один, который служил вспомогательным двигателем, но я никогда не видел, чтобы им пользовались. Паруса ставились и убирались вручную, якорь тоже поднимался вручную. В мертвый штиль мы вели корабль в порт за счет наших собственных мускулов. Мы спускали катер, на корме которого был якорь, весивший тонну, и гребли около 300 ярдов. Затем его выбрасывали за борт. Якорь, на котором стоял корабль, поднимали ручным воротом. Все это обычно занимало около четверти часа и сопровождалось аккомпанементом аккордеона. Потом судно верповали ручным воротом до новой якорной стоянки. Вахты всегда соревновались между собой, и победителей награждали ромом к чаю или специальным отпуском.
   На «Горьхе Фоке» я провел три месяца. Мы быстро познакомились друг с другом, и даже офицеры рассказывали нам о своих личных и семейных тревогах. Однажды потребовался ремонт руля под водой. Я добровольно взялся за эту работу и спустился под воду в маске для ныряния. После этого, несмотря на выпитый ром, я свалился с температурой. В лазарете каждая койка была занята. Слишком много народа получали травмы, карабкаясь по мачтам, и раны требовали долгого лечения, особенно при осложнениях. Сначала я думал, что меня собираются отправить в госпиталь на берег. Эта перспектива приводила меня в уныние – я не хотел расставаться с друзьями. К счастью, одна офицерская каюта оказалась свободной, и мне разрешили на неделю занять ее. Каюта, обставленная мебелью из тяжелого мрачного дуба, имела центральное отопление. У меня был умывальник с горячей и холодной водой и даже звонок для вызова стюарда. Большим искушением было позвонить и попросить принести коктейль, но, слава богу, я устоял. Истинную радость мне доставил случай, когда старшина постучал в дверь каюты, чтобы поговорить с офицером. Правила предписывали, что в каюту можно войти, только если на стук отвечают: «Войдите». Но если вы спрашиваете: «Что вам надо?» – они отвечают из-за двери. Сначала я всегда отвечал: «Войдите». Они входили и вставали по стойке «смирно» раньше, чем начинали говорить. Но когда они узнали, кто я такой (а сделали это довольно скоро), тогда послушали бы вы, что они говорили! Но они ничего не могли сделать, только выйти из каюты. Конечно, они не могли наказать меня за мою дерзость, нельзя было ни назначить приседания, ни смену у насоса, потому что я болел. Но часто они выходили со словами: «Еще посмотрим». Однако через 10 дней я вернулся к своим обязанностям.
   Три раза в неделю мы получали короткое увольнение на берег. По вечерам обычно собирались на нижней палубе и пели матросские песни, офицеры часто присоединялись к нам. Несмотря на строгую дисциплину, мы были дружной командой.
   К концу трехмесячного пребывания на «Горьхе Фоке» нас произвели в морские кадеты. Теперь мы носили на рукаве звезду, окруженную скрученным жгутом из золотых нитей. Очевидно, я проявил себя в целом удовлетворительно, хотя был не слишком ловок в щелканье каблуками и приветствиях. Но меня это не беспокоило. Главное – теперь я мог перейти к следующему этапу моего обучения.
   В начале мая 1940 года я получил назначение на военный корабль «Шлейзен» на Балтийском море. Его палуба отнюдь не соответствовала стандартам, принятым на «Горьхе Фоке». И каюты, и каждый дюйм свободного пространства мы делили с тараканами. Каждый моряк мира знает эти создания и привыкает к ним. Только на подлодках мы обходились без них и подобных паразитов. Я жил в орудийной башне номер три, где толстая броня без портов (маленькое окошко) закрывала вид. Зато прямо над нами были две 150-миллиметровые пушки.
   «Шлейзен» служил во флоте открытого моря перед Первой мировой войной. У него было четыре 200-миллиметровые пушки в двух спаренных орудийных башнях, и по современным меркам он устарел. По этой же причине он вполне годился как учебное судно. Например, на его борту все должно было выполняться вручную, что считалось очень полезным. Мой собственный боевой пост был в орудийной башне «Антон», передней на полубаке. Ниже склад боеприпасов. Мы старались вздремнуть за огромными снарядами и пороховыми зарядами, но, если попадались, наказание соответствовало преступлению. Снаряды, весившие около центнера, загружались в подъемники вручную, затем при помощи электричества подавались к орудию. Для их транспортировки использовалось специальное захватывающее устройство, на котором работали четыре человека. Они должны были следить, чтобы снаряд не выскальзывал из зажима. Иногда это случалось, и горе тому, чья нога попадалась на его пути! Мы упражнялись с боеприпасами только на этом этапе и по сравнению с теми, кто имел дело со 150-миллиметровыми пушками, были в гораздо лучшем положении.
   Как наказание часто использовался сине-бело-синий сигнальный флаг «Люзи», который означал смену формы в кратчайшее время. Иногда в течение нескольких часов подряд мы должны были переодеваться из синей формы в белую, потом во что-нибудь еще, вплоть до «ночной одежды». Иногда все наше обмундирование полностью пропаривалось. Это означало много работы вечером, так как, если к утру все не будет «с иголочки», придумывается еще какое-нибудь наказание. А вариантов находилось бесконечное множество. Часто практиковалась гребля. Старые военные катера были чрезвычайно широкими, а весла длинными и толстыми, поэтому на корабль мы часто возвращались с волдырями на руках.
   На «Шлейзене» мы прошли всю Балтику, в основном тренируясь в стрельбе и чередуя теорию с практикой. Мы выполняли стрельбы сначала с прицельными трубками по железным мишеням, потом с подкалибровыми припасами и, наконец, полным калибром. Военный корабль – это свой особый мир, в котором все происходит с удивительной точностью и каждый должен точно знать свое место. Чтобы команда военного корабля была подготовлена к боевым действиям полностью, должно пройти не меньше года. Это и неудивительно, если учесть, что команда «Бисмарка», например, насчитывала около 2500 человек. Пока мы еще тренировались на «Шлейзене», но в мире происходили важные события. До сих пор война не мешала обучению новичков. Правда, во время польской кампании учебный корабль «Шлезвиг-Гольштейн» бомбардировал полуостров Гела, а в апреле 1940 года, когда мы еще были на борту «Горьха Фока», норвежская кампания существенно изменила положение на море. Однако нашим тренировкам это не помешало.
   10 мая началась кампания на Западе. В едином решительном броске немецкие войска пересекли Шельду и Маас. Дюнкерк стал символом побед немецкой авиации. Париж пал, и немецкие солдаты появились на Атлантическом побережье. Многие из моих товарищей опасались, что война закончится победой раньше, чем они успеют повоевать.
   Однажды утром нам выдали винтовки, гранаты и вещевые мешки, по-видимому чтобы погрузить нас на корабли следующим утром. Мы предполагали, что готовится высадка в Англию. Слухи следовали за слухами. Прошло три дня, но транспорт не появлялся. Кажется, мы получили снаряжение только для того, чтобы вернуть его обратно, и все это совершенно бесцельно.
   В чем дело? Какой план был у наших руководителей?
   После нетерпеливого ожидания несколько человек получили приказ присоединиться к 16-й передовой флотилии. Но сначала ее нужно было сформировать на юго-западе Франции, поэтому нас отправили в военно-морской лагерь в Везермюнде, где собрались довольно большие силы. Сразу после подписания перемирия с Францией нас посадили в автобусы, и мы отправились сначала через Германию, а потом в кильватер нашей армии через Бельгию и Францию. Этот переезд занял несколько дней и позволил собственными глазами увидеть эти страны, людей, в них живущих, и наблюдать последствия всего случившегося. Мы ехали по только что завоеванной стране, повсюду валялись останки мертвых животных, кое-где – сгоревшие танки. Нам попадались потоки пленных и беженцев, бежавших от немецкого вермахта, о котором их учили думать как об орде варваров. Теперь они стремились домой.
   Это было наше первое столкновение с войной, с ее ужасами, и оно разбило нашу юношескую самоуверенность, с которой мы болтали по дороге. Я не мог не вспомнить, как мой отец, воевавший в 1914–1918 годах, часто говорил, что нет худшего зла и худшего безумия, чем война. Однако я надеялся, что на сей раз все будет иначе. Насколько быстрее, насколько решительнее происходило все во Франции по сравнению с упорными, изматывающими нервы сражениями Первой мировой войны! И разве не должно быть меньше жертв и страданий с обеих сторон?
   Настроение французского населения, казалось, поддерживало эти предположения. На первый взгляд они не проявляли недружелюбия. Во всяком случае, мы достаточно часто слышали: «Ах, эти англичане!» – и слова сопровождались многозначительными жестами.
   По пути мы ночевали в разных помещениях. Однажды попали в казарму, где раньше располагался госпиталь. Он был в страшном состоянии, грязный и полный паразитов. Но в конце концов мы добрались до Ла-Рошели без приключений. Команды нашей флотилии – большей частью рыбаки, одетые в форму и плохо обученные. Казалось, лучше бы приспособить их для рыбной ловли и превратить во вспомогательную флотилию.
   Наши офицеры получили приказ при реквизиции французских кораблей действовать обдуманно и гуманно. Мы и в самом деле обращались с побежденными французами «методом бархатных перчаток». Как появившиеся позже пропагандистские материалы искажают факты! Например, нам пришлось переоборудовать 1500-тонный пароход-паром, построенный в 1898 году, в вооруженный вспомогательный крейсер, хотя рядом стоял корабль более современной конструкции. Приходилось платить жизнями немецких моряков за такое рыцарское поведение!
   Неожиданно условия нашей службы изменились. Многие наши офицеры были резервистами, не имевшими понятия об обучении кадетов, что для нас оказалось совсем неплохо. Гораздо легче отойти от военных привычек, чем приобрести их. И вскоре мы отрастили усы и бакенбарды, сняли кольца с наших фуражек, а брюкам теперь позволялось сидеть мешковато. Наши кадетские звезды, которыми мы когда-то так гордились, давно заменили кнопки, потому что мы абсолютно не считали нужным показывать всем, что мы только эмбрион офицера. Офицеры часто ходили в штатском, но нам это запрещалось.
   В доке Ла-Палис работа над будущим вспомогательным крейсером продвигалась быстро. Меня, поскольку восемь лет в школе я учил французский язык, сделали переводчиком. Теперь я часто разъезжал вместе с командующим флотилией и участвовал в различных конференциях и переговорах. Нередко мы устраивали праздники. Никто больше не принимал войну всерьез. Мы стояли на пороге мира. Таково, во всяком случае, было общее мнение.
   Наша первая задача – сопровождать торговые корабли через Бискайский залив в Германию. По пути нам часто встречались мины, а иногда на нас налетали английские самолеты.
   Вскоре после этого меня перевели на патрульный корабль водоизмещением 250 тонн. У нас была одна пушка и 20 человек команды. Мы часто находились на некотором расстоянии от гаваней в Бискайском заливе, и тяжелые волны перекатывались через борт судна. Сначала я жестоко страдал от морской болезни. Мои товарищи-рыбаки забавлялись, глядя на мои страдания. Однажды, когда я побелел как бумага, один из них с гамбургским акцентом сказал, что самое лучшее для меня – глоток рома. Меня заставили выпить целый стакан. Признаться, не назвал бы эту затею удачной.
   Через две недели, однако, я чувствовал себя не хуже любого из них и никогда больше морской болезнью не страдал.
   Однажды, когда я еще служил на патрульном судне, на наших глазах торпедировали итальянскую подлодку, и нам пришлось сопровождать ее в Бордо. Вокруг рвались глубинные бомбы. Наши корабли сопровождения не были оборудованы для такого способа ведения войны, а противолодочные устройства нельзя создавать импровизационно. В то же время нас редко атаковала авиация, потому что в те дни люфтваффе полностью контролировало Бискайский залив.
   Повсюду мы замечали приготовления к вторжению в Англию. Для этого приспосабливались все имевшиеся в наличии суда. На речные суда ставили вспомогательные двигатели и для увеличения их скорости в особых случаях устанавливали один или даже два авиационных мотора. Носы кораблей оборудовались так, чтобы скат был приспособлен для высадки танков на плоском берегу. Все работали неистово. Нам выдали винтовки и гранаты для вступления в бой в любой момент. Нам снова казалось, что дело вот-вот дойдет до десанта. Затем всю флотилию охватило огромное возбуждение. Все корабли получили приказ в запечатанном конверте, который следовало вскрыть при кодовом слове «Морской лев». Мы были абсолютно уверены, что в них содержался приказ атаковать Англию с указанием курса и точек высадки. В течение нескольких дней все разговоры велись только на эту тему. Но вскоре мы узнали, что все предприятие отложено. Был ли у нашего командования лучший план?
   Тем не менее наш отряд доказал, что он чего-то стоит. Нас наградили знаком патрульной службы.
   Впоследствии нас отправили в Роттердам на переоборудование, а нам, кадетам, приказали в течение нескольких дней явиться в военно-морскую академию в Фленсбурге. Высоко подняв голову и выпятив грудь, украшенную первыми боевыми наградами, мы промаршировали через ворота будущего дома. Весь наш выпуск встретился снова. Друзья собрались со всех фронтов – Северного и Средиземного морей, Норвегии.
   При первой же проверке командующий, сурового вида адмирал, обрушил на нас свой гнев. Мы и на самом деле были разболтанны и неряшливы. У некоторых росли бороды, некоторые пытались отрастить усы. Теперь, конечно, никто не смог бы узнать бывших кадетов на борту «Горьха Фока» или «Шлейзена». Некоторые из моих однокурсников погибли. Другие изменились до неузнаваемости. Война превратила нас в мужчин.
   Учебные здания образовывали огромный каменный лабиринт. В каждой комнате жили по четыре человека. В высоких коридорах висели мемориальные доски и модели кораблей. Древние флаги, разорванные в боях, украшали стены. Грубо говоря, здесь буквально «воняло» традицией. Теперь мы были на полпути к тому, чтобы стать моряками. Отсутствовала только портупея, символ сдачи последнего экзамена на звание офицера. Но кто на берегу знал об этом?
   В морской академии работать приходилось много, наши командиры были достаточно взыскательны. Основное, чем следовало овладеть, – астрономическая навигация. Мы усиленно изучали высшую математику, кроме того, нас учили физике и химии. Качество преподавания было превосходным.
   Конечно, немецкий военно-морской флот требовал большого запаса практических знаний. Мы учились ставить парус и запускать двигатель. Мы ходили в учебное плавание на борту 1000-тонного парохода, переданного в полное наше распоряжение. Однако мы сравнительно мало занимались действительно боевой подготовкой, хотя и тренировались в стрельбе из пушек и торпедировании. Существовало так много разных типов судов и производилось так много новых видов оружия, что казалось ненужным изучать каждое из них, даже если бы у нас хватило времени. Так много надо было бы узнать, что на овладение этим ушли бы годы, если не десятилетия, а к тому времени, когда курсант подходил к концу обучения, он уже забыл бы начало. Поэтому академия в Фленсбурге давала полный курс навигации и только общие представления о тактике, вооружении и истории флота.
   Гардемарины хорошо известны своими проделками, и наше начальство не карало их слишком серьезно. Один из моих друзей купил удочку, леску и прочую снасть и в свободное время удил на пирсе. Над ним многие подшучивали, ведь всем было хорошо известно, что воды вокруг академии совершенно лишены рыбы. Однако удивительный факт: в первый же день он выловил прекрасную рыбину около 20 фунтов весом. Молва об этом событии широко распространилась, и даже офицеры приходили посмотреть. Ему всегда удавалось что-то поймать. Воодушевленные его успехами, многие купили удочки и тоже принялись искать счастья. Мой друг сиял от удовольствия. Очевидно, он был единственным, кто действительно понимал толк в рыбной ловле. Он объяснял, что получил особые знания, когда служил на тральщике в норвежских фиордах. Вы должны иметь чутье, утверждал он, и кое-что еще. Никто не принимал его слова всерьез, но от факта, что ему везет всегда, а другим не посчастливилось ни разу, деваться было некуда. Однажды, когда на пирсе собралось множество рыбаков, он стал тянуть якобы с видимым усилием, объясняя, что должен вытащить исключительную добычу. И оказался прав: поймал… очищенную селедку. Мы все захохотали. Только чудо помогло ему уйти с пирса живым после того, как его заставили многократно нырять. Объяснением исключительного везения в ловле оказалось, что прямо под местом, где он удил, сидел его сообщник с мешком рыбы, только что купленной у торговца. Когда товарищ бросал ему камушек, он наживлял рыбку на крючок. Форма камушка указывала на требуемый вид рыбы. Нашего комедианта отправили к командиру, который, однако, оценил шутку и не наложил взыскания.
   Как-то у вахтенного офицера попросили разрешения проехать через территорию академии катафалку с гробом. После тщательной проверки пропусков разрешение было получено, но единственная странность заключалась в том, что об этом не стало известно заранее.
   Так случилось, что именно в моем классе шла лекция преподавателя по имени Питер. Он был штатским. «Войдите», – проворчал он тоном, который считал наиболее подходящим для морского волка. Он мечтал получить офицерское звание и после этого уйти в отставку. Дверь медленно открылась. Прозвучал торжественный голос: «Искренне соболезную». Четыре мужчины в глубоком трауре внесли большой черный гроб, поставили его возле учительского стола и мгновенно скрылись. Но до их исчезновения тот же торжественный голос объявил: «Это гроб для герра Питера». Катафалк отбыл на огромной скорости, а гроб остался к злой радости всех присутствующих, исключая герра Питера. Страшно обидевшись, он распустил класс и отправился с жалобой к командиру роты. Именно такое поведение и сделало его столь непопулярным. Так или иначе, предприняли официальное расследование, но, хотя опрашивали всю академию и гробовщик был найден, виновного так и не обнаружили. За гроб заплатили, отправили его в церковь, и больше мы о нем не слышали.
   У нас также проводились уроки бокса, фехтования и конного спорта. Большое внимание уделялось воспитанию мужества. К сожалению, сильно не повезло нашему тренеру по боксу. У нас на курсе учился молодой чемпион, тяжеловес. Тренер, легковес, этого не знал. На первом занятии он произнес краткую вступительную речь:
   – Бокс – это лучшее испытание характера человека. Никогда не показывайте страха, это презренное чувство. Всегда идите вперед и боритесь изо всех сил. Если кто-нибудь из вас имеет представление о боксе и хочет попытать счастья, выходите и покажите, что вы можете.
   Мы образовали кружок, и тренер вступил в бой с чемпионом. Сначала инструктор сильно ударил противника по носу, а потом кадет показал ему, «что он может». Он весил вдвое больше противника, а руки у него были как лапы медведя. Прежде чем закончился первый раунд, схватку пришлось прекратить.
   После 15 месяцев я в первый раз получил отпуск и поехал к родителям в Берлин. Поскольку морская форма в столице была редкостью, окружающие воспринимали ее как что-то особенное. Пехотинцы и летчики всегда обращались к нам «лейтенант», потому что мы носили небольшие нашивки на плечах, зато в отелях нас принимали за носильщиков, а на вокзалах – за дежурных. Однажды, когда я ждал поезда метро, одна дама обратилась к мне со словами:
   – Простите, герр дежурный, не могли бы вы указать мне скорейший путь до Ванзее?
   Неподалеку взад и вперед прохаживался морской капитан.
   – Извините, мадам, я новенький на этой станции, но вот видите джентльмена с четырьмя золотыми кольцами на рукаве? Он здесь давно и, конечно, сможет помочь вам.
   После этих слов я улизнул, пока не разразилась гроза.
   Наша учеба в морской академии подошла к концу. Мы сдали последние экзамены и получили долгожданную портупею. После прощального бала мы возвращались на войну. Вместе с двумя товарищами я получил назначение на подлодку. В начале мая 1941 года рейх еще не воевал с Советским Союзом и к нему не было той открытой враждебности, какая проявлялась по отношению к США. Наша непосредственная задача заключалась в борьбе против английских морских сил, и важнейшим оружием, без сомнения, были подлодки.
   С тем презренно малым числом субмарин, их оказалось всего около пятидесяти, было невозможно что-то предпринять против величайшей морской державы. Но, когда Англия в 1939 году объявила войну, приняли программу строительства новых кораблей, которая к этому времени уже должна была принести результаты.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Поделиться ссылкой на выделенное