Елена Хаецкая.

Вавилонские хроники

(страница 4 из 19)

скачать книгу бесплатно

   Она поднялась. Прошумела парча. В разрезах мелькнули ее белые ноги, в вырезе колыхнулась большая молочная грудь.
   – Отвлекитесь от лишних мыслей, – проговорила девица-мальчик строго.
   Госпожа Алкуина, улыбаясь, прошла мимо меня и встала у меня за спиной. Девица присоединилась к ней.
   В зеркало на стене я видел, что Мурзик изо всех сил тянет шею, силясь что-то разглядеть.
   Госпожа Алкуина провела руками над моей спиной, не касаясь тела.
   – Сосредоточьтесь, – велела она. – Перестаньте думать о моей груди. Сейчас не это главное.
   Я слегка покраснел.
   – Так-то лучше, дорогуша, – усмешливо сказала госпожа Алкуина и слегка коснулась моей макушки. Затем голос ее сделался серьезен. Она больше не разговаривала со мной. Она обращалась к девице. – Видишь пробоины в биополе?
   После краткой паузы девица ответила замогильным голосом:
   – Вижу…
   – Черное пятно на пятом уровне – видишь?
   – Да…
   Она поводила руками. Девица с выражением невыносимого усилия двигала пальцами вслед за нею.
   – Помогай! – почти выкрикнула госпожа Алкуина.
   – Я… липкий, гад! А! – вскрикнула девица.
   – Скорей! Стряхивай! Да не сюда! Сюда! Вон туда!
   Девица, растопырив пальцы, стремительно пробежала через комнату. Мурзик шарахнулся, давая ей дорогу. Девица прошуршала шторами у двери и канула.
   Я обернулся. Госпожа Алкуина вся лоснилась от пота. Грудь ее тяжело вздымалась, она трудно дышала. Встретив мой взгляд, она улыбнулась усталой улыбкой рабочего, возвращающегося после ночной смены откуда-нибудь из забоя.
   – Все в порядке, – ободряюще сказала она. – Сидите спокойно, дорогуша. Очень липкий гад попался.
   – Какой еще гад?
   – Который сидел на вашем биополе и перекрывал вам доступ энергии. Неужели вы не чувствовали? Он высасывал вашу энергию.
   – Не знаю… – растерялся я.
   Ее пальцы легли на мои плечи и слегка смяли их. По моей коже побежали мурашки, совсем как от подключения к датчикам на крыше обсерватории.
   – Спокойно, спокойно… – бормотала она. – Сейчас качнем энергии, восстановим связи с космосом… И как только почувствуете, что гад возвращается – немедленно ко мне. Я отважу его навсегда… Сейчас поставлю вам защиты…
   Прошелестела штора – вошла девица. Неслышно прошестовала, встала рядом – неподвижная, суровая. Госпожа Алкуина кивнула мне на нее.
   – Моя лучшая ученица. Каждый день рискует жизнью, унося гадов. Отважная девушка.
   – Да уж, – сказал я.
   – А куда она их уносит? – неожиданно встрял Мурзик. – В сортире, что ли, топит?
   – Простите его, – поспешно сказал я и скорчил Мурзику через плечо свирепую рожу. – Это говорящее орудие само не понимает, что молотит…
   – О, пустяки… – Жирно накрашенный рот госпожи Алкуины в очередной раз тронула тонкая улыбка. – Многие относятся скептически, тем более – необразованный раб… Ведь он любит вас? – И она устремила на него свой магнетический взор. – Ты ведь любишь своего господина, не так ли, дорогуша?
   – Ну… – пробормотал Мурзик. – Я больше… женщин…
   Я побагровел.
Госпожа Алкуина тихонько рассмеялась.
   – Ведь это ты звонил? Ведь это ты беспокоился о порче?
   – Ну…
   Мурзик смутился окончательно. Девица повернулась к нему и уставилась на него немигающими глазами.
   – Не сердитесь на него, – сказала мне госпожа Алкуина. – Астральных вампиров невозможно утопить в унитазе. Если бы все было так просто, как говорит ваш раб… – Она вздохнула, взмахнула ресницами. – Нет, мы заключаем их в серебряный контейнер…
   Внезапно девица вмешалась в разговор.
   – Госпожа, – сказала она резко, – гада нет, но пробоина осталась… и края светятся красным – видите? Боюсь, все не так просто. Это родовое проклятие. Он должен вспомнить, кто в их роду был проклят. Кем. И за что. Он должен провести ритуалы очищения…

   – Арргх! – неожиданно вырвалось у меня. – Гхнамм!.. Арр!..
   Пальцы госпожи Алкуины на моих плечах дрогнули.
   – Что?.. Что вы сказали?
   – А? – Я посмотрел на нее невинным взором. – Понятия не имею, дорогуша.
   – Это что-то… – Она метнулась глазами к своей ученице, к Мурзику. – Что-то древнее… непонятное…
   – Это как-то связано с родовым проклятием? – быстро спросил я.
   – Не знаю… Откуда у вас это?
   – Если бы я знал… Однажды я пришел домой усталый, заснул и во сне говорил на этом языке. Мой раб записал мою речь на пленку. Потом я несколько раз слушал, но не мог разобрать ни слова.
   – Странно, – промолвила она. Теперь в ее низком голосе не было ни придыханий, ни деланной задушевности. – Нет, это действительно странно. Я видела в картах, что ваш кармический путь не похож на другие. Карты говорили о великом прошлом, об очень великом прошлом… О древней крови… Нет, не той, что течет в ваших жилах, хотя вы, несомненно, старинного и очень хорошего вавилонского рода… Друг мой, чтобы определить это, не нужно карт, достаточно взглянуть на линии вашего рта…
   Я польщенно улыбнулся.
   – Нет, – продолжала госпожа Алкуина. Она прошуршала парчой и уселась напротив меня в кресло. В ее пальцах откуда-то появилась дешевая папироска, из тех, что курят работяги. – Нет, я говорю не о крови вашего нынешнего воплощения, лейкоцитах-эритроцитах. Я говорю о крови духа, об ахоре.
   – Простите?
   – Ахор – кровь богов. – Снова тонкая улыбка. В три затяжки она съела папироску, придавила окурок о серебряный подлокотник. На окурке остался жирный след помады. – Ахором у нас принято называть ту духовную субстанцию, которая заменяет кровь. Несет в себе генетический код души, знаки ее древности, ее благородства… Ваш ахор говорит о происхождении едва ли не божественном… Я не поверила картам. Да, впервые в жизни я не поверила картам. Но вы – вы поверьте. Карты никогда не лгут…
   Девушка-мальчик скрестила руки под воротником, задрав соски. Уставилась в пустоту. Замерла.
   Я кивнул на нее и спросил госпожу Алкуину:
   – Я могу с ней переспать?
   – Нет, – спокойно ответила госпожа Алкуина.
   – Жаль, – сказал я.
   Лицо девушки осталось совершенно бесстрастным.
   – Сколько я вам должен, госпожа Алкуина? – спросил я.
   – Я работаю не для денег, – сказала госпожа Алкуина. – Но когда дают – не отказываюсь. Таковы наши правила.
   Я дал ей десять сиклей ассигнациями. Она не притронулась к деньгам, кивком велела положить на стол. Придавила подсвечником. Восковая фигурка догорела. От нее осталось только неопрятное пятно.
   Я поцеловал руку госпожи Алкуины, встал. Девушка-мальчик придержала штору, открыла перед нами дверь.
   Я вышел в коридор и наткнулся на бабку. Та копалась в шубах, рухнувших с вешалки. Пыталась водрузить их на место. Шубы падали снова и снова, обдавая бабку пылью, молью и трухой.
   Завидев нас, старуха выпрямилась и разразилась длинной бранной тирадой. Девица не осталась в долгу и вступила в склоку. Затем они вцепились друг другу в волосы.
   Мурзик хотел остаться поглядеть на драку, но я уже выходил из квартиры, и раб поплелся за мною следом.
 //-- * * * --// 
   Я был зол на него за всю эту историю. После слов госпожи Алкуины мне сделалось совсем худо. Теперь я точно знал, что где-то поблизости может оказаться невидимый «гад», буде он вырвется из серебряного сосуда. Передвижения гада не отследить, а он того и гляди снова вопьется в мой загривок. «Пятый уровень». Интересно, где это?
   Я потер шею. На ощупь ничего не обнаружил.
   И дыры в биополе… Красные… Пульсирующие… Нет, она сказала – светящиеся… Мне было зябко, как будто я зимой в одних трусах вышел на набережную Евфрата. В дыры ощутимо задувал ледяной ветер. Это был космический ветер. Или ветер тысячелетий.
   Ахор неприятно стучал в висках. Хотелось выпить и одновременно с тем хотелось выпороть раба.
   Я решительно свернул на Пятую Хлопковую, где располагался центральный городской экзекутарий. Одно время, после мятежа мар-бани, когда в Великом Городе расплодилось множество мелких кооперативных лавочек, появились и частные рабопоролища, но государство, этот хищный бык Ваал, быстро смекнуло что к чему. Порка рабов, особенно после мятежа, приносила неслыханные сверхприбыли. Дело это было настолько доходным, что Вавилонская администрация не поленилась разогнать частные поролища и особым указом – через парламент протащила! – объявить порку рабов государственной монополией.
   Центральный экзекутарий был оснащен новейшим оборудованием – отчасти отечественными разработками, отчасти выписанными из дружественного Ашшура.
   Мурзик, не подозревая о том, куда я его привел, открыл передо мной тяжелую респектабельную дверь с блестящей медной ручкой. Мы поднялись по мраморной лестнице и оказались в вестибюле.
   Я приник к регистрационному окошечку, оставив Мурзика изумленно таращиться на себя в блестящее серебряное зеркало. Из окошечка показалась строгая старуха.
   – Первое посещение? – спросила она неожиданно любезно. И придвинула к себе пухлый регистрационный журнал.
   – Первое.
   – Имя, адрес.
   Я назвал.
   – Имя поромого?
   Я не знал имени Мурзика. Я сразу дал ему кличку. О чем и поведал строгой бабушке.
   – Мурзик, – повторила она, вписывая, и снова подняла ко мне взгляд. – Два сикля обследование и диагностика, один сикль три лепты – медицинское заключение, пять сиклей – услуга и четверть быка – налог на себестоимость.
   Я заплатил. Она выписала мне квитанцию об уплате, дала круглый железный ярлык с грубо выбитым номером «18» и показала по лестнице наверх.
   – Лаборатория – на третьем этаже, порольня-автомат – там же по коридору налево.
   – А что на четвертом? – заинтересовался я. Пока что чисто теоретически. На всякий случай.

   – Кастрационный зал и пыточная. Но там другие расценки. Работа ручная, подход индивидуальный. Необходимо сделать предварительный заказ.
   – Намного дороже?
   – Существенно. – Она с сомнением поглядела на Мурзика. – Вам ведь это пока что не нужно?
   И улыбнулась еще раз, показав длинные желтые зубы.
   Я кивнул Мурзику и стал подниматься по лестнице.
   Перед лабораторией сидела небольшая очередь. Поромые скитались по маленькому висячему садику, созерцая крошечные фонтанчики, спрятанные среди искусственных деревец. Деревца были сделаны с таким мастерством, что их было не отличить от настоящих. Поромые недоверчиво трогали синтетические листья и качали головами.
   Хозяева с каменными лицами сидели на скамьях. Я спросил, у кого номер «17» и послушно уселся в очередь. Мурзик отправился к остальным рабам – щупать листья, цокать языком и качать головой.
   Очередь двигалась быстро. Наконец нас пригласили в лабораторию. Мурзик вошел и разом оробел до слабости в коленях. Белые стены ослепляли. Прибор, похожий на бак для кипячения воды, но холеный, с длинной тонкой трубкой, с резиновыми насадками и зелеными деликатными огоньками на табло, лишил моего раба дара речи.
   Однако до прибора дело так и не дошло. Санитар – гориллообразный мужчина лет пятидесяти – что-то писал неразборчивым почерком в растрепанном гроссбухе. Не поворачивая головы в нашу сторону, он бросил:
   – Ярлык.
   Я положил ярлык на гроссбух. Санитар аккуратно щелкнул ярлыком о пачку других, нацарапал «18» в гроссбухе и спросил:
   – Жалобы есть?
   – Совсем распустился, мерзавец… – начал было перечислять я свои жалобы на Мурзика, но санитар, скучая моей тупостью, перебил: – На здоровье раба жалобы есть?
   – А?
   Я обернулся к Мурзику. Тот был подавлен великолепием обстановки и, похоже, до сих пор не сообразил, куда его привели и зачем.
   – Мурзик, – спросил я, – как у тебя со здоровьем?
   – Ну… – сказал раб и покраснел. – В общем…
   Санитар равнодушно нацарапал в графе «жалобы» длинный неровный прочерк.
   – А на приборе обследовать не будете? – спросил я. Мне самому было любопытно посмотреть, как действует эта штука.
   – Голубчик, – сказал санитар, быстро вписывая что-то неразборчивое на листок, – на этом приборе никого не обследуют. А жалобы… это только у стариков, так их не порют. Или если кто кровью харкает. Так этих не сюда пороть водят…
   Мурзик насторожился. Санитар шлепнул на справку печать и вручил мне. Я тут же размазал свежие чернила и заполучил фиолетовое пятно на палец.
   – Идем, что стоишь, – сказал я Мурзику, подталкивая того к выходу.
   Санитар протянул руку и надавил на кнопку, вмонтированную в стол. Над дверью загорелась лампочка с надписью «входите».
   Мы с Мурзиком вышли в коридор, прошли, следуя указанию любезной старухи в регистратуре, направо и оказались перед большой белой дверью с надписью «Государственный Экзекутарий. Порольня-автомат. Вход строго по приглашению.» Перед дверью никого не было.
   – Сюда, – сказал я.
   Мы толкнули дверь и оказались в большом зале, похожем на физкультурный. Пахло здесь, как в зверинце. По всему залу стояли длинные кушетки, над которыми имелись откидные крышки, по форме напоминающие гробы. Сбоку от кушетки имелась небольшая приборная доска.
   К нам подошла, переваливаясь, толстая женщина в голубом халате – оператор.
   – Давайте, – не глядя на нас, сказала она.
   Я вложил в ее сарделькообразные пальцы бумажку, выписанную санитаром. Она мельком глянула на нее, потом повернула вверх ногами и еще раз глянула. Затем перевела взгляд на Мурзика.
   – Этот? – на всякий случай спросила она.
   Я покраснел и прогневался.
   – Арргх!.. – заклокотало у меня в горле. Но женщину-оператора, в отличие от госпожи Алкуины, это не тронуло.
   – Мало ли, – невозмутимо ответствовала она. – С этой модой не угонишься, кто во что одет да какую морду наел… А то бывает, что раб в офисе работает, а господин на мотоцикле гоняет, вот и разбирайся, кто кого пороть привел. Был такой случай… Перепутали…
   Она еще раз посмотрела в справку и велела Мурзику раздеваться. Мурзик избавился от свитера, принялся копаться в застежке на джинсах. Женщина-оператор уже шла к кушетке.
   – Сюда ложись! – крикнула она, шевеля откинутый гроб.
   Сверкнув голой задницей, Мурзик неловко пошел к кушетке.
   – Рубаху сними, – сказала она укоризненно. – Что ты как чурка безмозглый. Первый раз, что ли…
   Мурзик снял рубашку и майку и остался совершенно голый. Ежась, улегся на кушетку. Хрустнул полиэтилен.
   – Во, – одобрительно сказала ему оператор. И мне: – Рот заклеивать будем, чтоб не орал? Четверть быка за клейкую ленту.
   – Не надо, – сказал я. – Он и так орать не будет, верно, Мурзик?
   Мурзик не отозвался.
   – Розги у нас одноразовые, – поясняла между тем женщина-оператор, вытаскивая из ведра, пахнущего медицинской дрянью, четыре березовых прута. – Так что заразы не опасайтесь. А постоянные клиенты со своими ходят. Кстати, имейте в виду. Вам какой материал? Можно и синтетикой, но большинство предпочитает березу. Ближе к природе. Естественное – оно всегда лучше.
   Она взмахнула прутами, пробуя их и стряхивая с них капли той дряни, в которой они были замочены. Вставила их в пазы. Прутья легко ушли во чрево гроба.
   – Ну, – бодро сказала оператор, – поехали…
   И надавила обеими ручищами на белый блестящий гроб. Гроб плавно опустился и накрыл простертого на кушетке Мурзика.
   – Здоровье в порядке, уровень жалоб второй… – пробормотала она, шевеля пальцами над кнопками пульта.
   – Что значит – «второй»?
   – Стал много себе позволять, высказывает свое мнение, проявляет лишнюю инициативу… – пояснила она. И повела пальцем по инструкции, выбитой на металлической пластинке и прикрученной к боку гроба. – Рекомендуется десять ударов без оттяжки.
   – Хватит и пяти, – сказал я.
   – Дело ваше.
   Она нацарапала цифру «5» на заранее проштампованном стандартном бланке «Справка Государственного Экзекутария. Экзекуция произведена. Порольня-автомат номер 11», криво расписалась. Отдала бумажку мне. Набрала несколько цифр на табло.
   В машине что-то зажужжало и тихонько запело. Потом свистнуло. Мурзик тихонько охнул из-под гроба.
   Порольная машина работала с небольшими интервалами. После пятого мурзикова оха она перестала жужжать и как бы умерла. Оператор подняла гроб. На спине Мурзика опечатались пять ровных красных полосок. Мурзик был потный и несчастный.
   Мурзик сполз с кушетки и принялся одеваться. Он заметно присмирел. Женщина-оператор выдернула березовые пруты и бросила их в корзину с надписью «использованные». Я поблагодарил ее и вышел из порольни. Я решил ждать Мурзика в коридоре.
   Мурзик появился – тихий, даже какой-то задумчивый. Свитер он надел на левую сторону.
   – Переодень, – велел я, – не то побьют.
   – Уже, – сказал Мурзик. Но свитер переодел.
   Мы вышли из экзекутария. Я вдруг понял, что очень проголодался.
   – Мурзик, – сказал я, – сегодня ты стряпать не будешь. Я этого не выдержу. Ты пойдешь в ближайший ресторан и возьмешь там готовый обед. Пусть запакуют. Скажи: герметично.
   Мурзик повторил, как болванчик:
   – Это… герметично.
   Я продолжал:
   – Суп из морепродуктов, пареный рис с маслом, тушеная свинина и светлое легкое пиво. Запомнил?
   Мурзик ошеломленно кивнул. Я вручил ему сорок сиклей и отправился домой.

   Два дня после посещения экзекутария прошли тихо и незаметно. Все было как обычно. В день Мардука я вознесся на вершину обсерватории, обнажил орудие прогнозирования и бездумно отдался на волю присосок и насадок. Легкий ток приятно отозвался во всем моем естестве. Все неприятные мысли разом покинули меня. Мне было хорошо – вольно и покойно.
   Приятный ветерок долетал до башни обсерватории со стороны садов Семирамис. Еле слышно доносилась музыка – в садах играл духовой оркестр.
   Здесь, над Городом, все выглядело иначе. Суета, бедность, уродливые лица, неуверенность в будущем, зависимость – все, что слагается в отвратительную гримасу мегаполиса, – все это осталось внизу, на мостовой, у подножья высокой башни. Вокруг открытой площадки на крыше медленно плыли облака. Тягуче раскинулся лазоревый небосвод. Кое-где высились другие башни, но даже и башня Этеменанки выглядела мне ровней – отсюда, из обсерватории.
   Здесь я переставал быть собой – Даяном из древнего вавилонского рода, маменькиным (что скрывать!) сынком, повелителем Мурзика, обитателем маленькой однокомнатной квартирки, захламленной и пропыленной. Здесь я вообще переставал БЫТЬ. Я растворялся в эфире! Я парил в Будущем!
   Словом, вы понимаете, что я хочу сказать.
   Я предавался этим ощущениям, а жопа моя тихонько потряхивалась и передавала данные вниз, на самописец. Все шло, как обычно.
   Когда время истекло, я отключился от приборов, оделся и нырнул в люк, на чугунную винтовую лестницу.
   – Все в порядке? – спросил я Ицхака.
   Он кивнул, не отводя сосредоточенного взгляда от кривых. Самописец замер на высшей точке одного из пиков.
   Ицхак был не в костюме, как обычно, а в стареньких джинсах и просторном студенческом свитере. В этой одежде он утопал, как в море. Один только нос наружу торчал.
   – Сегодня у нас комиссия, – сказал Ицхак. Он наконец обернулся ко мне, и я увидел, как он устал. По его пройдошливой физиономии разлилась зеленоватая бледность. Мне даже жаль его стало.
   Я спросил:
   – Какая еще комиссия?..
   – Из числа представителей охлоса, вот какая, – сквозь зубы выговорил Ицхак. – Работу нашей фирмы проверять будет.
   – Эти? – поразился я. – Да что они понимают?
   – Ничего, – согласился Ицхак. – Кстати, будет также пресса.
   – «Вавилонский Быстроног»?
   – Хуже. «Этеменанки-курьер». «Обсерер», то есть, «Обсервер», конечно. И – держись за что-нибудь – «Ниппурская правда»…
   – «Ниппурская правда»? – Я был поражен. – Это же желтый листок…
   Ицхак пожал костлявыми плечами.
   – Вот именно. Любимая газета охлоса. Считается оппозиционной.
   Я надулся. Я распушился. Я сказал, что как представитель древнего вавилонского рода не потерплю присутствия грязных комми…
   Ицхак молчал. По тому, как он молчал, я понял, что комми будут.

   Посетителей оказалось даже больше, чем я предполагал.
   Охлос был представлен тремя дородными дамами из детского дошкольного учреждения. Они ровным счетом ничего не понимали, хотя тщились. Задавали вопросы. Требовали объяснять помедленнее. Одна особенно гневалась, наливалась краской.
   – Не частите, господин Ицхак, это у вас не пройдет! Объясняйте нам с толком, медленно! Что значит – «диагностика»?
   Имелась, кроме того, тощая долговязая девица со строгим взором сквозь толстые очки. Девица была в пушистом свитере и очень короткой юбке. В ее облике сквозило что-то от выработавшейся клячи, несмотря на очевидную молодость. Откуда взялась эта девица, мы не поняли.
   Несколько мужчин в мешковато сидящих пиджаках представляли эксплуатирующую организацию. Имелось в виду то структурное подразделение вавилонской администрации, которое в нашем микрорайоне не подает вовремя горячую воду, приписывает в наши счета свои перерасходы электроэнергии и творит иные мелкие пакости за наш счет.
   Эти воспринимали любое разъяснение как личное оскорбление. Один все время перебивал и кричал, судорожно подергивая ногой, как бы порываясь топнуть ею об пол:
   – Вы меня не учите! Мы ученые! У меня, между прочим, технический техникум за спиной!
   Фотокорреспондент неопознанного издания, чернобородый мужчина в тугих джинсах, лязгал вспышкой в самые неподходящие моменты.
   Растрепанная корреспондентка в короткой кожаной юбке, храбро обнажающей ее кривоватые ноги, все время лезла микрофоном Ицхаку в рот. Он брезгливо отворачивался, а она резким тоном приказывала ему не воротить морду от требований народа. Это была коммунистка.
   Флегматичный толстяк из «Курьера» все время усмехался в бороду, будто гадость какую-то в мыслях затаил, а крепко сбитый паренек из «Обсерера» с табличкой на сгибе локтя непрерывно царапал палочкой по влажной глине и вообще глаз не поднимал. «Обсерер» – журнал богатый, выходит на глине с цветными иллюстрациями. Даже корреспондентам, смотри ты, выдают не блокноты, а глиняные таблички.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

Поделиться ссылкой на выделенное