Елена Хаецкая.

Вавилонские хроники

(страница 3 из 19)

скачать книгу бесплатно

   Повисло молчание. Я смотрел на Ицхака, а Ицхак смотрел на меня. Потом он аккуратно поставил свою чашку на столик и голосом полевого командира отрывисто велел моему рабу:
   – Мурзик! Выйди!
   Мурзик послушно слинял на кухню.
   Ицхак повернулся в мою сторону. Пошевелил губами и носом. Мне показалось, что сейчас он начнет жевать свой нос.
   Но Ицхак только проговорил – очень тихо:
   – Баян… Ты хоть понимаешь, что произошло?
   – Нет, – честно сказал я. – Я поэтому тебе и позвонил. Мурзик в штаны едва не наложил от страха, а я растерялся. Ты ведь у нас в классе был самый умный…
   – Умный, да… – как-то стариковски уронил Ицхак. И замолчал надолго.
   Мне надоело ждать, пока его семитские мозги разродятся какой-нибудь приемлемой гипотезой. И снова включил магнитофон. Ицхак послушал-послушал.
   – Это не древнесемитский? – спросил я.
   – Нет, – уверенно сказал Ицхак.
   – Откуда ты знаешь?
   На этот раз он не стал рассказывать о своих предках-скотоводах. Просто пожал плечами. И я сразу поверил ему.
   – И не древнемицраимский?
   – Нет. Я тебе как лингвист говорю. Разве ты сам не слышишь?
   А что там было слышать? «Аргх… Крр-а! А! А-гха-гх'л!»
   Мы сидели до глубокой ночи, вслушиваясь в эти полузвериные звуки. Мурзик так и заснул на кухне, свернувшись на полу перед газовой плитой. Потом Ицхак взял с меня слово, что буду молчать, и ушел. Он был очень встревожен.
 //-- * * * --// 
   На следующий день нам стало не до лингвистических изысков. На нас подали в суд.
   Ицхак собрал всю фирму – всех троих сотрудников – в офисе. Мы чинно утонули в черном кожаном диване, сложив руки на коленях. Рядом со мной сидела Аннини. Я видел ее румяную толстую щеку с завитком черных волос, вдыхал резкий запах туалетной воды «Дыня Сарона», модной в этом сезоне. Аннини была очень взволнована. На нее никогда еще не подавали в суд.
   Ицхак небрежно сидел боком на холеном офисном столе, сдвинув в сторону клавиатуру компьютера. По темно-лазурному экрану медленно ползли, чередуясь, быки и воины. Ицхак считал, что это патриотично.
   Болтая тощей ногой в ослепительно лакированном ботинке, Ицхак прочел нам иск, выдвинутый против фирмы «Энкиду прорицейшн» общественностью микрорайона во главе с детским дошкольным учреждением, располагающимся как раз напротив нашего офиса.
   «…подрастающее поколение, юные вавилоняне, вынуждены еженедельно наблюдать, как на крыше так называемой обсерватории так называемой прогностической фирмы, взявшей себе гордое имя легендарного героя Энкиду, появляется – как они сами не стыдятся называть – ЖОПА, утыканная проводками.
Это зрелище, само по себе отвратительное, усугубляется длительностью пребывания «жопы» на свободном обозрении всех налогоплательщиков микрорайона. Согласитесь, что вид обнаженной задницы и сопутствующих ей гениталий размером с козье вымя оскорбляет…» и так далее.
   Дочитав до «козьего вымени», Ицхак устремил на меня пристальный взор. Я приготовился достойно ответить. Но Ицхак только круто взвел одну бровь и продолжил чтение иска. Это взбесило меня куда больше.
   Закончив читать, он аккуратно убрал иск в глянцевую папочку и защелкнул замочком, чтобы не потерялось. Некоторое время все молчали. Потом Ицхак хмыкнул:
   – «Вымя»!.. В бинокль разглядывали, что ли, эти сдуревшие старые девы?
   За это я сразу простил Ицхаку и многозначительную паузу во время чтения, и поднятую бровь.
   Мы стали обсуждать ответные действия. Ицхак сказал, что один из наших одноклассников, бывший троечник Буллит, является теперь преуспевающим юристом. Сошлись на том, что надо позвонить Буллиту и нанять его. Один раз он похоронил в куче компоста классный журнал, где сумасшедшая биологичка выставила одиннадцать двоек. Буллит, несомненно, заслуживал доверия.

   Буллит явился на следующий день – адвокат. Высок, строен, подчеркнуто вежлив, нелюбопытен, немногословен. Пиджак с искрой, как у Ицхака, но зеленый. Если Ицхак, даже и одетый с иголочки, все равно производил неряшливое впечатление, то о Буллите этого никак не скажешь. Он и в робе выглядел бы подтянутым.
   Они с Ицхаком уединились в кабинете. Из-за запертой двери лязгали замки сейфа, щелкали зажимы папок, деликатно постукивали клавиши компьютера. Пару раз они приоткрывали дверь и призывали к себе Аннини, но потом опять ее выпускали и запирались. Наконец они предстали пред народом, одинаково красные и торжествующие.
   Ответный иск предусматривал выплату фирме круглой суммы – за нагнетание нездоровой атмосферы вокруг нашей прогностической деятельности. И отдельно – иск лично от моего имени, за нанесение морального ущерба.
   Поначалу я обрадовался, но потом как представил себе, что это «вымя» будет обмусоливаться на процессе и еще, упаси Нергал, попадет в газеты…
   Однако Ицхак велел мне молчать. Как начальник велел. И я замолчал.
   Буллит забрал все бумаги, сложив их в свою глянцевую папочку, в точности такую же, как у Ицхака, защелкнул замочек и откланялся.
 //-- * * * --// 
   Поначалу мы ждали чего-то. Было тревожно, любопытно и даже, пожалуй, радостно – как во время революции. Казалось, уже наутро мы проснемся посреди кольца баррикад, окруженные знаменами и взаимоисключающими лозунгами: «Долой жопу!» и «Даешь жопу!»
   Хотелось, чтобы в дверь властно постучали жандармы – меня на муки влечь. Чтобы яростно митинговали растрепанные женщины в сбившихся набекрень покрывалах: «Не дадим жопе растлить молодое поколение!» Чтобы толпа билась о закрытые намертво бронзовые двери вавилонского судотворилища. Чтобы судья с лазоревой, заплетенной в шестнадцать косичек, бородой бил молоточком по бронзовому столу и зычно оглашал приговор. Чтобы Ицхака вводили в кандалах…
   Словом, хотелось острых переживаний. А их все не было и не было.
   Буллит присылал нам сводки с фронта. Сводки были скучные: акт, иск, справка, копия свидетельства о…
   Я стал плохо спать. Мурзик трактовал это по-своему. Вздыхал и бубнил, что «на рудниках – оно несладко»…
   Постепенно Мурзик приобщался к цивилизации. Читать он, понятное дело, не умел. Консервов шугался – не верил, что в банках действительно сокрыта еда. На объяснения продавцов – «видите, тут написано» – ворчал разные непотребства.
   Свой долг квалифицированной домашней прислуги Мурзик исполнял так.
   Проводив меня поутру на работу, первым делом заходил в подсобку мясной лавки и там грозно требовал, чтобы мясо рубили у него на глазах.
   Чтоб натуральное. Чтоб он, Мурзик, своими глазами видел. И чтоб сомнений не было. То есть, чтоб ни капелюшечки сомнений не возникало даже. Не то потравят дорогого господина, а ему, Мурзику, потом… ТОГО!.. Мясник даже и не представляет себе – ЧЕГО!
   Устрашив мясника и купив говядины какая покраснее, направлялся в зеленную лавку. Придирчиво брал морковь и капусту. Побольше.
   Картошке в силу своей каторжанской косности решительно не доверял. Продукт привозной, им, Мурзиком, на зуб не пробованный. Мало ли что. Вдруг господину с того худо сделается? Мурзик очень не хотел обратно на биржу.
   Все купленное мой раб кое-как споласкивал холодной водой и загружал в бак, где в дни большой стирки обычно кипятил белье. Варил до готовности мяса. Иногда солил.
   И кормил меня.
   Я ел…
   А что из достижений цивилизации Мурзик любил, так это телевизор. У них на угольной шахте был один, в бараке. Ловил только одну программу, центральную, по которой весь официоз гоняют. Но и там порой мелькало что-нибудь стоящее. Например, футбол. Или жизнь пляжных девочек. В футбол и пляжных девочек на шахте, понятное дело, не верили. Больше потешались над тем, как горазды врать телеведущие.
   В мое отсутствие Мурзик разваливался на моем диване и бессмысленно пялился в телевизор. Смотрел все тридцать две программы, включая одну эламскую и две ашшурских – те шли на незнакомых Мурзику (да и мне) языках. Выяснилось это следующим образом.
   Когда я стал плохо спать, мой раб вдруг заявил глубокомысленно:
   – Господин, на вас навели порчу.
   Я поперхнулся. Мурзик глядел на меня торжествующе.
   – Порча это у вас, – повторил он. – Все признаки, это… налицо.
   Я, наконец, обрел дар речи.
   – Мурзик, ты хоть соображаешь, что говоришь?
   – Ну…
   Тут-то я и догадался, чем он занимается, пока я вкалываю в фирме «Энкиду» и в прямом смысле слова подставляю свою жопу под все удары.
   – Что, в ящик пялишься? Программу «Час Оракула» смотришь?
   Мурзик побледнел. Понял – не то что-то сморозил. Но отпираться не стал. Смысла уже не было.
   – Ну… И еще «Тайное» и «Сокровенное», и «Руки Силы», и «Треугольник Власти», и «Коррекция судеб»…
   Меня поразила даже не наглость моего раба. Меня поразило, что слово «коррекция» этот беглый каторжник выговорил без запинки.
   Я сел. Диван сдавленно хрипнул подо мною.
   – Ты… – вымолвил я.
   И замолчал надолго.
   Мурзик опустился передо мной на колени и заглянул мне в лицо снизу вверх, как собака.
   – Господин, – сказал он, – а что, если это правда?..
   – Что правда?
   – Ну, все эти… коррекции… Вы ведь тоже у себя на работе предсказаниями занимаетесь…
   Я закричал:
   – Я занимаюсь не предсказаниями, ты, ублюдок! Я занимаюсь прогнозированием! Понял? Прогнозированием! Наша методика, основанная на глубоком погружении в технологию древних, абсолютно научна!
   Мурзик кивал на каждое мое слово. Когда я выдохся, сказал проникновенно:
   – Так ведь эти, которые в телевизоре, то же самое говорят. Научная эта…
   – Методика, – машинально подсказал я.
   – И древнее все… Смерть какое древнее… А на вас порчу навели, господин, все приметы налицо, как говорится, очевидно безоружным глазом… С лица бледный, спите плохо, беспокойно… Раздражительны, быстро утомляетесь… Вчерась по морде меня просто так заехали, для душевного расслабления – думаете, я не понимаю? У нас на руднике, еще в Свинцовом, был один варнак, его туда для наказания сослали, – он говорил: бывало, такая тоска накатит, пойдешь, зарежешь кого-нибудь – и легче делается…
   У меня не было сил даже просто ему по морде дать, чтобы замолчал. Я вынужденно слушал. А Мурзик, насосавшись тех помоев, какими щедро поливали его из телевизора, невозбранно разливался соловушкой.
   – Может, оно, конечно, и родовая это у вас порча, какая еще от дедов-прадедов в унаследование досталась, но мне-то думается – сглазил вас кто-то недобрый. Позавидовал да сглазил… Может, дворник наш? Ух, злющий да завидущий… Вы-то его и не замечаете… Так, вьется кто-то под ногами с метлой. А я примечаю: нехороший у него глаз, очень нехороший… Как глянет, бывало, вслед, так аж ноги подогнутся – такая сила у него во взгляде…
   Я молчал, собираясь с силами.
   И собрался.
   Ка-ак разину рот!
   Ка-ак взреву полковым фельдфебелем:
   – Ма-а-а-лчаттть!..
   И сам даже себе удивился.
   Тишина после этого зазвенела, прошлась по всем стеклам, аж буфет на кухне тронула – рюмки звякнули.
   – Ух… – прошептал Мурзик восхищенно. И принялся мои ботинки расшнуровывать.
   Я улегся на диван и стал думать о чем-нибудь приятном. Что-нибудь приятное на ум не шло. А вертелись назойливо мурзиковы соображения насчет порчи.
   Дворник – это, конечно, полная чушь. Это на Мурзика дворник смотрит неодобрительно. А на меня он вообще не смотрит. Не того полета птица. Дети в песочнице – они тоже не на взрослых смотрят, взрослые для них – только ноги в брюках, дети – они на детей смотрят.
   Но вот проклятие… порча… Слова-то какие нехорошие… И этот странный сон, когда я вдруг заговорил на непонятном языке… На нас сразу после того в суд подали, и мы с Ицхаком почти забыли про тот случай. А случай – он, между прочим, с тех пор никуда не делся. На пленку записан.
   Я велел подать магнитофон. Поставил кассету.
   «Арргх!..» – с готовностью прогневался я из стереоколонки.
   А тот я, что был простерт на диване, глядел в потолок и страдал. Да, что-то во мне ощутимо испортилось. Будто пружинка какая-то в механизме сдвинулась. И непонятно, когда и как.
   – Арргх!.. – неожиданно выговорил я вслух в унисон записи. И тотчас же мне полегчало. Прибавилось решимости и уверенности. – Л'гхма! – рявкнул я. Глаза у меня засверкали.
   Я не знал, что такое «л'гхама», но слово было энергичное. Радостное даже. Я попробовал на вкус еще несколько: «Ирр-кка! Энк н'хгрр-ааа!» И засмеялся.
   Мой раб глядел на меня с благоговейным ужасом. Неожиданно я понял, что произношу эти слова без заминки. Они подозрительно легко сходили с моего языка. Как будто мне уже приходилось разговаривать на этом нечеловеческом наречии.
   – Мурзик! – вскричал я, озоруя. – Гнанн-орра!
   Устрашенный Мурзик безмолвно повалился на колени. А я, довольный, захихикал на диване. Я чувствовал себя грозным и ужасным. И Мурзик чувствовал меня таким же.
   – А знаешь что, ты, говорящее орудие, – обратился я к своему рабу, – давай, тащи меня к своим колдунам-экстрасенсам. Я им покажу порчу и родовое проклятие, арргхх!..
 //-- * * * --// 
   Назавтра я сказался больным, довольно натурально похрипел в телефон Ицхаку, а когда он посмел усомниться, надрывно закашлялся. Ицхак озаботился моим здоровьем и велел мне как следует отлежаться.
   Я сказал, что простудился, подставляя свою драгоценную жопу всем ветрам. Я сказал, что пострадал через усердие на работе. Я сказал, что мне, как заболевшему на боевом посту, полагается оплата за счет фирмы всех потребных мне лекарств.
   Ицхак сказал, что купит мне микстуру. Очень горькую. А также лично придет ставить клизму. После этого я быстро завершил разговор.
   Мурзик осторожно спросил разрешения набрать номер салона Корректирующей Магии «Белая Аркана». Он почему-то проникся особенным доверием к этому заведению. Номер запомнил, когда называли по телевизору.
   Мурзик дозвонился туда и стал договариваться о посещении. Несмотря на то, что мой раб плохо понимал слова «пациент», «сеанс», «гонорар», а слов «экстрасенсорика» и «психика» не понимал вовсе, он сумел объясниться довольно бойко.
   Адрес – в квартале Шуанна и время – через полторы стражи – повторил вслух, кося на меня темным глазом: как?
   Я кивнул. Я был не против.
   Я велел подать мне черный свитер и черные брюки, затянулся серебряным ремнем. Посмотрел на себя в пыльное зеркало. Видно было плохо, но я остался доволен.
   От усталости я был бледен, как смерть. Мурзик с его внешностью застенчивого громилы выглядел вполне подходящим спутником для носителя родового проклятия. Я похлопал его по спине, и мы вышли из дома.

   Салон Корректирующей Магии размещался на третьем этаже большого доходного дома в скучном спальном квартале Шуанна. На темной лестнице остро пахло кошками. Мы поднялись по вытертым ступеням. Мурзик шел впереди, я держал его за полу куртки, чтобы не споткнуться – в отличие от моего раба, я почти ничего не вижу в темноте. У железной двери без номера и каких-либо опознавательных надписей Мурзик остановился и нерешительно обернулся на меня.
   – Что встал, – проворчал я. – Звони.
   Мурзик надавил на звонок толстым пальцем. Сперва ничего не происходило. Потом послышались стремительные легкие шаги, и дверь распахнулась. Из темноты длинного коридора повеяло прохладой.
   На пороге появилась белокурая девушка в одежде египетского мальчика: накрахмаленная набедренная повязка из тончайшего полотна и широкий круглый воротник, встопорщенный ее маленькими конусовидными грудями. Соски с озорным ехидством глядели из-под воротника. Воротник показался золотым, но присмотревшись, я определил, что это позолоченная пластмасса.
   Девица оглядела нас с ног до головы, подняв круглые вызолоченные брови. Мурзик медленно покраснел.
   После краткой, выразительной паузы девушка бросила:
   – Идемте.
   И повернулась к нам спиной. Острые лопатки торчали из-под воротника почти так же вызывающе, как грудки. Плавно переступая босыми ногами по темному старому паркету, она поплыла в недра коридора.
   Из одной двери выбралась старая бабка в необъятном фланелевом халате. Тяжко пронесла большую кастрюлю, откуда поднимался дымок. Поглядела на нас неодобрительно, пожевала беззубым ртом. Из кастрюли пахло домашней пищей. Я вдруг сглотнул – после мурзиковой-то стряпни!..
   Бабка сказала полуголой девице, наряженной египетским мальчиком:
   – От мужчин стыдно, тьфу!..
   И прошлепала по коридору в сторону кухни.

   Мы протиснулись боком мимо вешалки, ломящейся от старых, полусъеденных молью шуб. Вернее, протиснулись девица и я, а Мурзик безнадежно запутался в шубах и своротил несколько. Когда я обернулся, мой раб лихорадочно водружал их на место, цепляя за прорехи в воротниках и за петли.
   – Пошли, – прошипел я.
   Девица уже стояла в открытых дверях.
   – Входите, – молвила она.
   И улыбнулась холодной улыбкой. Губы у нее были выкрашены блестящей сиреневой помадой.
   Хозяйка салона, госпожа Алкуина, оказалась внушительной особой размером с добрую священную корову. Ее серебряные волосы длинными прядями падали на плечи. У нее были красивые густые волосы. И свои. Это был не парик, я потом потихоньку проверил.
   Одета она была в парчовое платье с разрезами по бокам и на рукавах. Ее полные белые руки с длинными черными ногтями медленно перебирали колоду карт.
   Завидев нас, она царственно улыбнулась, еле подняв уголки пухлых, густо накрашенных губ. Такую улыбку можно было бы назвать «тонкой», не будь ее рот столь устрашающе велик.
   Резко подведенные синей краской глаза казались черными. На скулах мерцали искры золотой пудры.
   От нее пахло всем сразу: благовонными маслами всех городов Двуречья, свечным воском, курениями и крепким дешевым табаком.
   Мой раб был сражен. Распахнул глаза, побагровел, в углу рта у него скопилась слюна, а широкие, блестящие, будто натертые маслом брови ожили на лбу и сами собой заходили ходуном.
   Госпожа Алкуина оценила произведенный ею эффект. Улыбнулась еще раз, еще тоньше, с оттенком сердечности. Глубоким, низким голосом осведомилась о причине нашего посещения. Левой рукой небрежно двинула в мою сторону глянцевый листок с рекламой салона «Белая Аркана». Я мельком глянул: «снятие порчи… сглаза… навсегда приворожу… спасу, когда другие отказались…»
   Я кашлянул. Глянул на Мурзика. А тот набрался наглости и брякнул:
   – Такое вот, значит, дело, госпожа… Сглазили господина моего… Порчу навели… И то сказать: с лица спал, почти не спит, во сне словеса плетет непонятные… Тревога его ест, что ли…
   И замолчал, заметно вспотев.
   Госпожа Алкуина глянула на меня.
   – Ваш раб, как я вижу, весьма встревожен вашей судьбой, дорогуша.
   Я пожал плечами. Кроме всего прочего, мне не понравилось обращение «дорогуша».
   А госпожа Алкуина уже рассматривала мою руку.

   – Да, дорогуша, – молвила она наконец, – у вас сильные линии, очень сильные…
   И подозвала девушку-мальчика согнутым пальцем. Та подошла, склонилась над моей ладонью. У нее под мышками курчавились рыжеватые волосы. Я смотрел на эти волосы. И еще на маленькие косточки на ее острых плечах. Обожаю такие плечики.
   – Моя ученица, – пояснила мне госпожа Алкуина. И девушке: – Глянь, дорогуша, какие линии… Вот, – острый черный ноготь прочертил по моей ладони полоску, – линия интеллекта… Очень сильная линия интеллекта… И линия таланта… – Быстрый близкий взгляд влажных глаз: – Нечасто встретишь такую мощную линию интеллекта… У вас, дорогуша, очень красные линие, видите?
   Она отогнула мою ладонь назад. Линии действительно покраснели.
   – Да? – глупо переспросил я. – И что это значит?
   – У вас сильные страсти, – молвила госпожа Алкуина. – Да, вы – сильный человек, дорогуша, и вами владеют сильные страсти.
   И выпустила мою руку. Девушка-мальчик с каменным лицом отошла в сторону и замерла, чуть выдвинув вперед левую ногу. У нее были узкие коленки, безупречно холеные.
   Полные белые руки госпожи Алкуины вспорхнули над колодой. Карты, шурша, раскладывались на столе – будто сами собой.
   – Свечу, – не глядя, бросила она своей ученице.
   Девушка, глядя куда-то поверх голов, двумя руками водрузила на стол свечу. Свеча была синяя, в виде крылатой женщины с золотыми крыльями. Ученица зажгла свечу. Огонь красиво озарил восковую фигурку.
   Госпожа Алкуина склонилась над картами. Некоторое время созерцала их. Иногда восклицала: «Так!..», «Ясно!..», «Не может быть!» или «О, боги!» Иногда брала из колоды еще одну или две и клала их накрест, а затем, поводив над ними ладонью, переворачивала. Рассматривала, поднося к глазам.
   Свеча, треща, горела. Комната постепенно наполнялась удушливым запахом воска. Краска катастрофически облезала с изящной восковой фигурки, так что синяя крылатая женщина очень быстро сделалась похожей на пациентку городского лепрозория.
   Наконец госпожа Алкуина решительным движением смешала карты и отодвинула их в сторону. Подняла на меня глаза. Я сидел, смирно сложив руки на коленях. Я чувствовал себя полным дураком.
   Она это знала. Снисходительно улыбнулась. Кивнула на карты:
   – Объяснять долго и не к чему. Вы пришли не объяснения слушать. Вы пришли ко мне за помощью. Вы очень и очень нуждаетесь в действенной, решительной помощи. Черные силы уже проникли в вашу жизнь. Но к счастью, дорогуша, вы пришли вовремя. Еще несколько дней промедления – и вас постерегло бы несчастье… А теперь вы предупреждены. Кто предупрежден – тот вооружен.
   – Какое еще несчастье?
   – У вас огромные дыры в поле, – мрачным тоном произнесла госпожа Алкуина. – Я пыталась узнать, кто навел на вас порчу, но ответа не получила. Вижу только, что порча есть, что она велика и, кажется, была передана вам по наследству.
   – По какой линии? – поинтересовался я. – По материнской или по отцовской?
   Госпожа Алкуина бросила на меня проницательный взгляд.
   – Я знаю, вы мне не верите. Я и не прошу вас верить. Зачем? Я прошу одного: позвольте помочь вам. Это моя работа – помогать таким, как вы. Помогать, а не учить… Помогать, а не задавать вопросы… Для этого я и получала посвящение, для этого я и обретала Силу ценой усилий, которых вам не понять…
   Разговор с госпожой Алкуиной нравился мне все меньше и меньше. Я поерзал, мысленно решив выпороть Мурзика.
   Она уже кивала мне на табурет, стоявший посреди комнаты.
   – Сядьте, – властно молвила она.
   Я подчинился.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

Поделиться ссылкой на выделенное