Елена Хаецкая.

Вавилонские хроники

(страница 2 из 19)

скачать книгу бесплатно

   Я действительно встал. Мурзик подал мне халат, полосатый, с дыркой под мышкой. Я всунулся в халат и обернулся теплыми полами. Мурзик сказал шепотом:
   – Я чаю поставлю.
   – Иди, – раздраженно велел я. – Поставь.
   Мурзик вышел. Он боялся меня гневать. Пока гарантийный срок не выйдет, будет как шелковый. А потом, небось, осмелеет, хамить начнет. Сдать раба обратно на биржу по гарантийке – плевое дело, но когда срок заканчивается, никто за мерзавца больше ответственности не несет. Кроме хозяина, конечно. И продавать его снова – занятие откровенно убыточное. Особенно Мурзика. На нем и так клейма негде ставить.
   Ицхак смотрел на меня и улыбался. В детстве у него были желтые кривые зубы. Теперь же они дивным образом побелели и выпрямились и скалились на меня, как лейб-гвардейцы на параде: ровные и прямые. Металлокерамику себе поставил, подлец.
   – Ну, – сказал я после долгого молчания.
   Ицхак заговорил:
   – Слышь, Баян… Дело такое. Я открываю свою фирму.
   – Профиль? – спросил я.
   – Прогнозы.
   – Слушай, Ицхак, ты хоть и семит, а полный болван. Прогоришь. Здесь же все схвачено. Прогнозами сейчас только ленивый не занимается… Эти лавочки горят только так.
   – Моя не прогорит, – сказал Ицхак уверенно. И я понял, что он что-то знает. На жилу какую-то золотую набрел.
   Он и в детстве таким был. Однажды в третьем классе мы нашли запрятанную кем-то из старшеклассников картинку «Пляжная девочка». Мы подрались и случайно порвали ее. Даже тогда мне досталась тупая морда этой бабы, а Ицхаку – все интересное.
   Ицхак уперся кулаками в табурет и подался вперед. От него так разило одеколоном, что я закашлялся.
   – Прогноз, Баян, – дело тонкое. Знаешь, на чем горят другие?
   – На вранье.
   – На неправильной технологии. Только Оракул держится. Но Оракул, во-первых, находится на государственной дотации и обслуживает интересы государства… Там кое-какие грязные делишки, не хочу сейчас вдаваться. – Он дал мне понять, что ему ведомо очень и очень многое.
   Со своей стороны, я очень удачно выказал полное безразличие к его осведомленности.
   Тут вошел Мурзик и подал чай.
   Я приучил Мурзика сервировать столик на колесиках. Поначалу Мурзик думал, что это забавка такая. Даже кататься пытался, взгромоздив зад на хрупкую мебель. Был вразумлен.
   Ицхак схватил чашку, пролил себе на брюки, но даже не заметил этого.
   – Баян, – проговорил он многозначительно, – слушай… Темпоральная лингвистика…
   Некоторое время Ицхак объяснял мне, что это такое. Я почти не слушал. Так, цеплял краем уха некоторые слова.
   – Память языка прочнее памяти текста… Национальное достояние… Кладезь технических решений древности…
   Наконец он заговорил о деле.
   – Знаешь такую поговорку – «жопой чую»? – спросил он, блестя глазами.
Вспомнил о чае, выпил. Чай уже остыл.
   Я сказал, что знаю много поговорок родного языка. И что большинство этих поговорок – дурацкие. И что только сумасшедший семит может видеть в них кладезь технических решений древности. У предков в древности не было никаких технических решений. У них ничего не было, кроме зиккуратов, которые они возводили по темноте, невежеству и неверию в прогресс.
   – Прогнозы являются неточными, потому что базируются на ошибочной технологии, – сказал Ицхак. – Откуда это безграничное доверие к бездушной технике? Откуда недооценка естественных возможностей человека – кстати, никем до конца не изученных? Известно, что мы используем наше тело всего на восемнадцать и одну шестую процента, а мозг – вообще на сотую долю…
   Суть идеи Ицхака заключалась в том, что жопа вавилонянина, получившего высшее техническое образование в лучшем вузе столицы, при надлежащей тренировке, уходе и квалификации может предсказывать грядущее значительно точнее, чем это дано искусственному интеллекту.
   – Ну ты даешь!.. – сказал я. – Правду говорят про семитов, что они все того…
   – Учти, Баян, проект секретный, – предупредил Ицхак. – Золотая жила… Кавияр столовыми ложками жрать будем, рояль купим, шампанского туда нальем, метресок нагоним – хоть в два ряда на койку клади…
   Я подумал немного.
   – Так ты что… ты что это, мне жопу тренировать предлагаешь?
   – Ну! – сказал Ицхак. – Сам подумай, Баян. Не хочу в это дело посторонних мешать, а ты все-таки одноклассник… Я вообще не хочу развозить большой штат сотрудников. Мы с тобой, менеджер – чтоб на машинке было кому печатать, а в бухгалтеры Аньку позовем.
   – Кого?
   – Аннини. Помнишь, мы у нее списывали…
   Я вспомнил не без труда. Толстая девочка с тугими косичками. От нее всегда пахло потом.
   – Но – все в тайне, – повторил Ицхак. – Идея на поверхности лежит, удивляюсь, как никто еще за нее не уцепился. Эх…
   Он обернулся и посмотрел на Мурзика. Мурзик пялился на него, явно ничего не понимая из того, что говорилось. Даже рот приоткрыл.
   – Слушай, Баян, а это кто? – спросил вдруг Ицхак.
   – Мой раб, – нехотя ответил я. – Мама на день рождения прислала… прямо с биржи.
   Ицхак еще раз пристально оглядел Мурзика и вдруг сказал:
   – Слышь, Баян, давай его убьем. Разгласит, паскуда… Вон, какая у него морда неправдивая…
   – Еще чего, – сказал я. – Это мой Мурзик. Мне его мамочка подарила.
   – Он все слышал, – упрямо сказал Ицхак и пожевал губами. – Разгласит.
   – Молчать будет, – сказал я.
   – Ну хоть язык ему отрежь, – попросил Ицхак. – Эх, недоглядел я, надо было его сразу из комнаты выставить.
   – Своего раба заводи и отрезай ему, что хочешь, – огрызнулся я. – Мне его потом без языка не продать будет.
   – Под твою ответственность, – молвил Ицхак и встал, сверкнув искрой на пиджаке.
 //-- * * * --// 
   Сказать по правде, лучше всех в нашей фирме живется моей жопе.
   Кстати, я не такой хам, как это может показаться. Да, я говорю «жопа». Я открыто говорю «жопа» и никак иначе. Но это проистекает вовсе не от хамства.
   Конечно, я мог бы называть жопу, например, ягодицами, задницей, окрестностями ануса, пятой точкой, седалищем, мягким местом, пониже спины и даже «мясистыми лепестками предивного лотоса, сомкнутыми над источником бед и наслаждений, подобно ладоням, заключащим в себе родник неиссякаемый», как именуется жопа в одном гомосексуально-эзотерическом труде.
   Однако я предпочитаю называть жопу жопой, поскольку это научный термин, зафиксированный в ицхаковой темпоральной лингвистике. «Жопой чую», говорили предки. Они ясно отдавали себе отчет в том, чем именно чуяли. Если бы они чуяли «мясистыми лепестками лотоса», то так бы и выражались: мол, мясистыми окрестностями ощущаю. Предки – они тоже не дураки были, хотя искусственного интеллекта не изобрели. Им жопы хватало.
   Разумеется, Ицхак мгновенно озаботился запатентовать свое открытие и защитил две диссертации: спафариевскую и магистерскую. После этого он начал давать интервью везде, где брали, и пописывать статейки в научно-популярные журналы. Все его статейки так или иначе были посвящены жопе: «Жопа как рупор прогресса», «Жопа – тончайший уловитель колебаний космических энергий», «Жопа и фазы Луны», «Неизведанная жопа», «Еще раз о жопе» и так далее.
   Читать их мне было странно и в то же время приятно. Не только потому, что писал Ицхак доходчиво, внятным, прозрачным языком, не без остроумия и в то же время глубоко научно. Но и потому, что все эти перлы были посвящены именно моей жопе.
   Жопу изучали студенты. Ицхак стал получать неплохие прибыли от высших научных учреждений. Приезжали практиканты из страны Миср, из Ашшура и даже откуда-то с севера – те были черные, как сапог.
   Все они благоговейно созерцали мою жопу, разглядывали кривые колебаний, переписывали в блокнотик данные. Ицхак с важным видом водил указкой по кривым, подробно останавливаясь на пиках и впадинах. Время от времени указка от графика переходила на мою жопу, деликатно устремляясь то к одной, то к другой точке, а затем вновь обращалась к наглядно представленным данным.
   В день Сина менеджер – довольно скучный, стертый молодой человек – выкладывал Ицхаку на стол пачку заказов. У нас было довольно много постоянных клиентов, в том числе два крупных частных банка.
   В день Мардука я восходил на открытую площадку обсерватории, обнажал орудие прогнозирования, подставляя его всем четырем ветрам. Приборы с датчиками, издав чмоканье, приникали к моей драгоценной жопе резиновыми присосочками. Приятное щекотание от слабого тока начинало тихонько потряхивать мясистые лепестки.
   Я замирал, отключив сознание, и полностью отдавался на волю стихий. Внизу, в лаборатории, оживал самописец. С тихим тараканьим стуком бегал вверх-вниз по длинному ватманскому листу, вычерчивая пики и впадины в сложной системе координат.
   Систему разработали мы с Ицхаком. Он называл мне показатели, например, курс валют, динамика цен на нефтепродукты, колебания в добыче нефрита и золота, урожайность злаковых на предмет долгоносика, уровень воды в Евфрате – и так далее. А я располагал эти показатели на осях.
   Данные мы зашифровывали, чтобы их не могли похитить конкуренты. Ицхак довольно бойко писал по-мисрски. И добыл где-то конвертор, переводящий клинопись в иероглифы. Мы забивали данные в компьютер на обычной клинописи, затем конвертировали в мисрские иероглифы, архивировали и прятали под шифр.
   День Иштар был посвящен у нас непосредственно уходу за жопой. Приходящая потаскушка из храма Инанны умащала ее розовыми маслами, растирала, добиваясь нежнейшей и чувствительнейшей кожи, совершала массаж, иглоукалывание и другие нужные процедуры.
   Дабы не повредить жопе, Ицхак накупил атласных подушек и не позволял мне сидеть на жестких конторских табуретах.
   Вообще с моей жопы сдували пылинки, чего не скажешь обо мне самом: я продолжал вкалывать, как проклятый, поскольку обработка данных полностью оставалась моей обязанностью.
 //-- * * * --// 
   Фирма наша очень быстро стала процветать. Дела шли все лучше и лучше. Ицхак трижды поднимал зарплату.
   Бывшая золотая медалистка Аннини, которая из толстой девочки превратилась в толстую женщину-бухгалтера, аккуратно вела наши дела и уже несколько раз преискусно отбивала атаки налогового ведомства, которое пыталось уличить нас в сокрытии доходов.
   Я был доволен. Матушка моя была довольна (мнением батюшки давно уже никто не интересовался).
   Однажды посетив меня и хлебнув очень дорогого сливового вина, матушка призналась мне, что уж отчаялась увидеть меня дельным человеком.
   Как всегда, матушка с ее склонностью устанавливать ложные связи, приписала мой успех в жизни исключительно своим заслугам. Ведь процветание моей жопы началось с того самого дня, как она прислала мне это бесценное сокровище – раба Мурзика. Раб же Мурзик взял мое хозяйство в твердые умелые руки и тем самым позволил мне вырваться на необозримые просторы творческой инициативы.
   По матушкиной просьбе, я рассказал ей все о нашей фирме. Об однокласснице Аннини, отличнице и бухгалтере, о неинтересном менеджере и о начальнике, который все это и задумал, – то есть об Ицхаке, друге детства.
   – Ицхак? – переспросила матушка, сдвигая в мучительном воспоминании выщипанные тонкие брови. – Изя? Помню, конечно. Милый мальчик. На твоем одиннадцатилетии он подложил мне на стул кремовую розочку…
   Она качала головой, умилялась на себя и свою материнскую заботливость, очень быстро опьянела от сливового вина и сделалась чрезвычайно многословна. Она рассказала мне и внимавшему из угла Мурзику о том, каким чудесным ребенком был я двадцать лет назад. А еще лучше – двадцать пять. И о том, сколько трудов неустанных, ночей бессонных, забот безмолвных и так далее.
   На прощанье я обнял ее. Она испачкала мне щеку помадой.
   Мурзик, выждав, пробрался к ней поближе и, гулко пав на колени, чмокнул матушкину ногу в сандалете на подошве «платформа». От неожиданности матушка дрогнула, но тут же снова расплылась в улыбке.
   – А, – молвила она. – Ну, береги моего сына. Он у меня такой беспомощный…
   – Пшел, – прошипел я Мурзику. – Прибери посуду…
   Матушка еще раз придушила меня запахом крепкой косметики и тяжеловесно упорхнула.
   Из множества отвратительных привычек Мурзика самым гнусным было обыкновение петь во время мытья посуды. Громко, не стесняясь, он исполнял заунывные каторжные песни. Привык, небось, в забое глотку драть. Иные были совершенно непристойны, о чем Мурзик не то не догадывался, не то позабыл.
   Вот и сейчас, прибирая за моей матерью тарелки и грязные бокалы, он выводил на весь дом со слезливым энтузиазмом:
   – Некому бамбук завити-заломати, некому молодца потрахать-поебати…
   Слушать это было невозможно, поэтому я, хлопнув дверью, ушел на работу.
 //-- * * * --// 
   Я тоже хотел написать диссертацию. Что, у нас один Ицхак такой умный? Да и чья, в конце концов, жопа сделалась для фирмы «Энкиду» настоящим рогом изобилия?
   Ответ: жопа коренного вавилонянина, налогоплательщика и избирателя, представителя древнего вавилонского рода, давшего родной державе пятерых жрецов Мардука и одного еретика-уклониста, поклонявшегося Атону из Мисра…
   То есть, моя.
   Правда, для диссертации одной жопы мало. Но и без жопы диссера не напишешь. Кстати – тоже мудрость предков.
   Меня интересовала тема взаимосвязи точности прогнозов жопы с видимостью Мардука. Какова динамика колебаний погрешности в прогнозировании с точки зрения яркости Мардука? Не божества, конечно, а планеты. Недаром жопа в большей мере присуща тем людям, в чьем гороскопе ярко светит Мардук – податель благ и сытости. Память об этом запечатлена, согласно темпоральной лингвистике, в таких поговорках, как «жопу наел» и «хоть жопой ешь».
   Я просидел над вычислениями всю ночь. Наутро – это был день Набу – я отпросился у Ицхака и понес жопу домой, отдыхать. Ицхак лично проводил меня, следя за тем, чтобы я не попал с недосыпу под машину. И хоть я понимал, о чем на самом деле ицхакова забота, а все равно был растроган.
   Мой шеф и одноклассник сдал меня с рук на руки Мурзику. Молвил строго, глядя на Мурзика поверх своего вихляющего длинного носа:
   – Нерадивое говорящее орудие, внимай.
   Говорящее орудие подняло глаза – сонные, без малейшего проблеска мысли.
   Ицхак вручил ему меня.
   – Вот твой господин, – торжественно изрек Ицхак.
   Мурзик перевел тупой взор на меня. Я ответил ему столь же тупым взором. Передо моими глазами всё медленно плыло, я хотел спать.
   – Твой господин, – медленно, раздельно произносил Ицхак, будто разговаривал с иностранцем или умалишенным, – не спал всю ночь. Сидел на стуле и мял жопу.
   – Не жопу мял, а утруждал свой ум, – возразил я, но слабо.
   Ицхак бессовестно пользовался моим состоянием. Он не обратил никакого внимания на слабый протест. Вместо того продолжал речь, обращенную к моему рабу:
   – Тебе надлежит уложить господина в постель. Жопой вверх! Не забудь накрыть одеялом. Жопе должно быть комфортно.
   – Комфортно… – прошептал сраженный Мурзик.
   Ицхак подвигал носом, как муравьед. Эта мимическая игра сопровождает у него мыслительные процессы.
   – Жопе должно быть тепло, – пояснил он Мурзику. – К вечеру вызови для господина девку из храма.
   – А храмовую-то зачем? – спросил Мурзик. – К нему любая с охотой пойдет… и свободная, и какая хочешь…
   – Любая, может, и пойдет, да не всякая подойдет. Жопе нужно сделать массаж, – пояснил Ицхак. – Квалифицированный массаж. Фирма платит. Иначе в день Мардука твой господин может ошибиться. Мы повысили точность на восемь процентов и не имеем права снижать показатели.
   Последняя фраза предназначалась мне. Для того, чтобы пробудить мою совесть.
   Сделав такое наставление и окончательно запугав моего раба, Ицхак удалился.
   Мурзик довел меня до дивана и позволил упасть. Затем снял с меня ботинки и штаны, накрыл колючим шерстяным пледом – у меня не было сил протестовать и требовать атласное одеяло – и удалился.
   И я провалился в небытие, полное графиков и цифр.

   – Господин! – кричал у меня над ухом Мурзик. – Господин!..
   Я приоткрыл один глаз. Мурзик стоял над диваном, держа в одной руке мой магнитофон, а в другой стакан с мутной желтоватой жидкостью.
   – Что тебе, говорящее орудие? – вопросил я, недовольный.
   – Ох… господин! – вскричал Мурзик плачуще. – Ох! Вы очнулись!
   Я пошевелился. Руки у меня онемели.
   – Я спал, – сказал я. – Зачем ты меня разбудил, смердящий раб?
   – Вы говорили во сне, господин, – сказал Мурзик. – Выпейте.
   И протянул мне стакан.
   Я взял, недоверчиво понюхал. Мутная жидкость оказалась сливовым вином. Я выхлебал вино, громко глотая.
   Мурзик забрал стакан. Постепенно он успокаивался.
   Я потер лицо ладонями.
   – Сколько времени?
   – Шестая стража.
   – Ну я и выспался… – сказал я. – Ничего не помню. Как провалился куда-то.
   – Знать бы, куда, – многозначительно проговорил Мурзик.
   И включил магнитофон. Я мутно уставился на него. Из колонки донеслось бурчание. Потом визгливый, противный голос заговорил на непонятном языке. Несколько раз речь прерывалась стонами, вздохами и шорохом, как будто кто-то ворочался на кровати. Дважды лязгнули пружины. В голосе было что-то отвратительное и в то же время знакомое.
   Наконец я понял. Это был мой голос.
   – Я… говорил во сне? – спросил я Мурзика.
   – Да… – Он опять начал бояться. – Вы… это… Вас господин Ицхак привел. Велел уложить. А вы совсем мутные были, сонные или что… Может, опоил вас кто? – предположил Мурзик испуганно.
   – Я работал, – сказал я, рассердившись. – Обрабатывал данные.
   – Ох, не знаю… – закручинился Мурзик совершенно по-бабьи. И головой покрутил. – В общем, он привел вас и велел уложить жопой кверху.
   Для стороннего наблюдателя наш разговор, возможно, выглядел бы совершеннейшей дикостью. Какие-то толки в сообществе рехнувшихся гомосеков.
   – Я послушался господина Ицхака, господин, – продолжало присмиревшее говорящее орудие. – Я уложил вас на диван жопой кверху и накрыл одеялом. И вы заснули. Сперва вы спокойно стали, потом заворочались. Я подумал, что надо бы девку из храма вызвать, как господин Ицхак велел. И тут вы вроде как заговорили. Я услыхал, как вы с дивана что-то говорите, и говорю: «А?» А вы что-то непонятное сказали. Я опять говорю: «А?» А вы… Тут я подумал: ведь не понимаю ничего, а вдруг распоряжение какое важное… Ну и ткнул в эту штуку, в магнитофон ваш, чтобы записать, а потом, чтобы вы послушали и растолковали, о чем приказ был. Чтобы не ослушаться по непониманию…
   – Что, Мурзик, – сказал я злорадно, – очень назад на биржу не хочешь?
   – Так… – Тут Мурзик заморгал, зашевелил широкими бровями. – Так мне с биржи один путь – на какие-нибудь копи, либо галеры, а кому туда охота…
   – Никому не охота, – согласился я. – Дай-ка я еще раз прослушаю.
   Он перемотал пленку и снова включил. Отрешившись от того, что голос такой противный, я вник. И ничего не понял. Язык, на котором я что-то с жаром толмил и даже как будто сердился, был совершенно мне незнаком.
   Тут уже и я растерялся.
   – Мурзик, а что это было?
   Он затряс головой. Он не знал. Самое глупое, что я тоже не знал.
   – Может, это вы по-семитски? – предположил Мурзик. – Надо бы дать господину Ицхаку послушать.
   – Господин Ицхак такой же семит, как я – плоскорожий ордынец. Одна только спесь, – проворчал я. – У них в семье семитский язык уж три поколения как забыли…
   Я стал думать. Это не семитский язык. И не ашшурский. И не мицраимский. Это вообще не язык. То есть… то есть, ни слова знакомого. Даже не ухватить, где там глагол, а где какая-нибудь восклицательная частица…
   Я велел подать мне телефон и набрал номер Ицхака, бессердечно оторвав того от ужина.
   – Очнулся, академик? – невежливо сказал Ицхак. И сразу озаботился: – Ну, как наша дорогая? Не помял?
   – Слушай, Ицхак, – сказал я. – Тут такое дело… Приезжай немедленно.
   И положил трубку.
   Я здорово его напугал. Он примчался на рикше. Клепсидра-пятидесятиминутка еще свое не отбулькала, а Ицхак уже вываливался из неуклюжей тележки, сплетенной из упругого ивового прута. Рикша, весь потный, заломил полуторную цену. Я слышал, как они с Ицхаком шумно торгуются у меня под окнами.
   Наконец Мурзик открыл Ицхаку дверь. Мой шеф-одноклассник ввалился, отирая пот со лба – будто он вез на себе рикшу, а не наоборот – и устремил на нас с Мурзиком дикий взор светлых глаз.
   – Ну?! – закричал он с порога. – Что случилось?!.
   – Проходи, – молвил я, наслаждаясь. – Садись. Мурзик, приготовь нам зеленого чаю.
   Мурзик с каким-то вихляющим холуйским поклоном увильнул на кухню. Загремел оттуда чайником.
   Ицхак сказал мне, свирепея:
   – Ты!.. Бесплатное приложение к заднице!.. Учти, мои предки были кочевниками и приносили кровавые жертвы!..
   – Мои до сих пор приносят, – попытался я защитить вавилонскую честь, но по ухмылке Ицхака понял, что опять сморозил невпопад.
   Он уже почти успокоился. Развалился на моем диване, как у себя дома, раскинул руки.
   – Что случилось-то? – осведомился он. – Чего названиваешь на ночь глядя?
   – Сейчас узнаешь. – Я хлопнул в ладоши и гаркнул: – Мурзик!
   Мурзик, дребезжа чашками и сахарницей, вкатил столик на колесиках.
   Мы с Ицхаком взяли по чашке. Медленно, значительно отхлебнули. Я встретился глазами с выжидающим Мурзиком и кивнул ему. Мурзик торжественно подал магнитофон.
   – Жми, – распорядился я.
   Толстый мурзиков палец вдавил холеную черную кнопку. Стереосистема выдала: «агх… ирр-кка! Энк л'хма!» – и так далее, все в таком же духе, с жаром, выразительно, с визгливым, каким-то дергающимся интонационным рисунком.
   Поначалу Ицхак слушал с интересом. Сделал голову набок, как удивленная собака. Даже про чай забыл. А магнитофон все изрыгал и изрыгал малопонятные звуки. Ицхак соскучился. Отпил чаю, взял сахар, принялся шумно сосать.
   Потом вдруг его осенило. Я понял это потому, что изменилось выражение его лица. На место фальшивой сосредоточенности пришла осмысленность.
   – Это что… это твой голос, что ли? – спросил он меня.
   – А! Наконец дошло, – сказал я, очень довольный. – Для начальника ты неплохо соображаешь. Анька бы сразу догадалсь.
   Он отмахнулся.
   – Лучше скажи, на каком это языке ты так разоряешься.
   – Это я у тебя хотел спросить.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

Поделиться ссылкой на выделенное