Елена Хаецкая.

Вавилонские хроники

(страница 1 из 19)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Елена Владимировна Хаецкая
|
|  Вавилонские хроники
 -------

   Особая благодарность моим вдохновителям – Владимиру Хаецкому и Григорию Жаркову.
 Автор


 //-- * * * --// 
   Я ненавижу рабство. Когда в Вавилоне были выборы, я голосовал за мэра-аболициониста. Он, конечно, еще худший вор, чем тот, кого все-таки избрали, но зато он обещал отменить рабство.
   И рабов я тоже ненавижу…
   …А вам бы хотелось, чтобы по вашему малогабаритному жилью слонялось чужое существо, бестолковое и нерадивое?
   Я – рабовладелец. Разумеется, не своей волей. Раба мне всучили любящие родители.
   Родители много хорошего сделали для меня. Во-первых, конечно, они меня зачали и потрудились выносить и выродить. За это я им сердечно благодарен. Особенно матушке.
   Потом они дали мне хорошее образование. Его как раз хватает для того, чтобы работать там, где я сейчас работаю, но о работе после.
   Затем они не позволили мне жениться на девушке, в которую я было влюбился в семнадцать лет. Поэтому я свободен и счастлив.
   Был. Пока они не озаботились повесить мне на шею раба.
 //-- * * * --// 
   Наутро после тридцать первого дня моего рождения я лежал, насмерть разбитый похмельем.
   В дверь позвонили. Решил не открывать. На опохмелку денег не было, а остальное меня не занимало.
   У двери звонили долго, настырно. И скреблись, и копошились. Я, недвижный, злобился. Одна особо злокозненная пружина впивалась мне в ребра, но я даже не шевелился. Знал: стоит повернуться, и диван подо мной завопит на разные голоса.
   Стоящий под дверью начал стучать.
   Я был уверен, что явились из жилконторы. По поводу неуплаты за квартиру. Я злостный неплательщик, меня дважды пытались выселить.
   У двери потоптались. Чем-то пошуршали, звякнули. Потом, после паузы, еще раз аккуратно постучали.
   Да ну их совсем.
   – Кто там? – гаркнул я, не поднимая головы с подушки.
   – Господин Даян дома? – спросил незнакомый мужской голос.
   – Я дома, – сипло сказал я. – Пшел вон.
   – Господин Даян! – крикнули из-за двери. Вежливо, даже жалобно как будто. – Откройте! Меня прислала ваша высокочтимая матушка… То есть, по ее поручению…
   Я сел на диване. Мне было невыносимо.
   – У тебя деньги есть, ты?
   – Немного. Мне выдали, когда к вам направляли…
   Я пал с дивана на четвереньки. Покачал головой, попытался встать, но не смог.
Если бы я встал, то все равно бы упал.
   Уподобившись четвероногому скоту и отчаянно стуча мослами, я двинулся к двери.
   Там ждали.
   Я выпрямился, стоя на коленях и цепляясь руками за стену.
   – Сичас, – сказал я.
   За дверью понимающе сопели и топтались. Я откинул крючок, отодвинул засов и выпал из квартиры вместе с дверью, распахнувшейся под моей тяжестью.
   Выпав, я оказался в объятиях широкоплечего детины. Он подхватил меня сильными руками и прижал к груди. Потом сжал за плечи и осторожно утвердил меня в вертикальном положении.
   Я рыгнул ему в лицо – не нарочно. Он стерпел.
   Посланец матушки был приблизительно моих лет. Верхняя губа пухлого рта оперена черной щетинкой, темные глаза глядят из-под широких бровей.
   – Господин Даян… – в третий или четвертый раз повторил он.
   Меня зовут Даян. Это древнее и славное вавилонское имя. Нужно ли говорить, что уже в детском дошкольном учреждении мое имя переделали в «Баяна», да так и повелось. Я и не сопротивлялся.
   – Слушай, ты, – сказал я детине. – Сколько у тебя денег, а?
   У него оказалось три сикля. На противопохмельные колеса хватит. Если брать не самые дорогие.
   – Брат, – сказал я проникновенно и взял его за руку. – Дуй в аптеку…
   И объяснил, зачем.
   Он внес меня в квартиру, помог улечься на диван, подал воды и ушел в аптеку. Я бессильно смотрел на дверь, которую он забыл за собой закрыть, и терзался от сквозняка.
   Детина вернулся через час. Объяснил, что искал аптеку.
   Вместе с ним притащилась вечно беременная серая кошка, жившая в нашем подвале.
   Предки кошки были породистыми голубыми тварями из храма Исет, а эта была плодом любви священной храмовой кошки с каким-то безродным полосатым сердцеедом.
   Каждые два месяца Плод Любви исправно наводняла двор маленькими плодами своей любви. Любила она много и разнообразно. Что, естественно, отражалось на плодах.
   Детина выпихнул кошку, незлобиво поддев ее ногой под брюхо, и захлопнул дверь.
   – Давай, – сказал я, слабо барахтаясь на диване.
   Он подал мне таблетку, растворив ее в воде. Таблетка шипела и плясала. У нее был мрачный, средневековый вид. Именно так травили королей в одном историко-приключенческом сериале.
   Я выпил, отдал стакан и лег, закрыв глаза, – ждать, пока полегчает. Детина громоздился надо мной.
   Я открыл глаза.
   – Слушай, – сказал я детине, – а кто ты такой? А?..
   Вот тут и открылась страшная правда.
   – Ваш раб, господин, – сказал детина.
   – У меня нет рабов, – сказал я. – У меня принципиально не может быть рабов. Я аболиционист.
   – Ваша высокочтимая матушка так и говорила – ну, этому, на бирже… Как их? Агенту, – поведал детина. – Мол, мой сын против рабства, но хочу сделать ему подарок… От материнского подарка, мол, не откажется… У него, мол, – ну, у вас то есть, – в квартире не хватает хозяйской руки…
   Так. У меня в квартире не хватает хозяйской руки. Поэтому мне не позволили жениться, а вместо того подсунули чужого человека, чтобы он сделался этой самой хозяйской рукой в моем доме… Подсунули, пользуясь моей сегодняшней слабостью. В другой день я просто спустил бы его с лестницы. А сегодня я мог только одно: расслабленно стонать.
   Естественно, я сразу же возненавидел своего раба.
   Все в нем было противное. И брови эти его широкие, блестящие, будто маслом намазанные. И щетина над губой. И ямка в пухлом подбородке.
   – Уйди, – сказал я.
   Он растерялся.
   – Куда я пойду, господин?
   – Куда-нибудь, – пояснил я. – Чтобы я тебя не видел.
   И заснул.

   Я проснулся, когда уже стемнело. Во рту было гадко, но голова не болела и острая невыносимость оставила плоть.
   Я осторожно сел. Очень хотелось пить. И еще глодало ощущение какого-то несчастья, которое постигло меня в те часы, пока я спал. Что-то в моей жизни изменилось к худшему.
   Вот в углу что-то зашевелилось… Сполз с кресла старый вытертый плед. Из-под пледа протянулась и коснулась пола босая нога. Нога была толстая, как фонарный столб, белая, густо поросшая волосом.
   Раб!
   – Пить хочу, – сказал я грубо.
   Он поморгал сонно, завернулся в плед и пошлепал на кухню. Его пятки приклеивались к недавно отлакированному паркету.
   Пока я пил, он скромно стоял в сторонке. Я отдал ему стакан и сказал:
   – Я буду звать тебя Барсик.
   – Барсик? – переспросил он, озадаченный.
   – Не нравится «Барсик»? – сказал я. – Тогда Мурзик. Будешь откликаться на Мурзика?
   Мурзик сказал, что будет.
 //-- * * * --// 
   Вы, конечно, скажете, что я засранец. Что нельзя так с людьми обращаться. А я и не говорю, что можно. Конечно, нельзя. Поэтому я и голосовал за мэра-аболициониста. Пусть он вор, но он тоже против рабства.
   Если кто-то отдан тебе в полное владение, ты обязательно будешь над ним измываться. И не захочешь, а будешь. Само собой как-то получится. Закон природы.
   Конечно, я над Мурзиком измывался. Конечно, он меня, пьяного, раздевал и умывал. Конечно, он вскакивал по ночам, когда я сонно требовал молока, портвейна или бабу. И бежал искать для меня молоко, портвейн или бабу.
   Матушке я сказал, что очень доволен Мурзиком. Матушка была довольна.
   Мой раб наводит в доме порядок. То есть, он наводит беспорядок – только не мой, а свой собственный. Это и называется – «хозяйская рука».
   А я должен его кормить и терпеть.
 //-- * * * --// 
   – Мурзик, – молвил я обессиленно. – Мурзик…
   Шли вторые сутки пребывания меня в статусе рабовладельца.
   Я замолчал. Как объяснить рабу, что…
   …Когда мне было пять лет, меня отдали в детское дошкольное учреждение. В детском дошкольном учреждении меня кормили сарделькой с макаронами. Сарделька была толстая, как гусеница. От сытости у нее лопалась жесткая шкура.
   Потом я томился в закрытом учебном заведении, ужасно дорогом и престижном. Родители выложили немалые деньги за право заточить меня туда. Считалось, что там, за четырьмя стенами, я получаю бесценное образование и рациональное питание. Насчет образования – возможно. Что до питания, то нас кормили все той же сиротской сарделькой с макаронами.
   Обретя свободу в двадцать с небольшим лет, я думал, что с сарделькой покончено навсегда.
   Не поймите так, что я какой-нибудь растленный гурман. Но ведь не для того же я терплю дома это нелепое животное (Мурзика), чтобы вернуться – пусть только гастрономически – в те безотрадные годы!..
   Мурзик растерянно смотрел, как я бушую над тарелкой. Бушевал я бессловесно – мыча, будто умалишенный.
   Мой раб вздохнул (сволочь!), уселся за стол против меня и уставился с сочувствием.
   – Мурзик, – проговорил я наконец, – ты знаешь ли, я ненавижу сардельки с макаронами… – И вдруг заорал, срываясь на визг: – Ненавижу, ненавижу, НЕНАВИЖУ, НЕНАВИИИЖУУУ…
   – Да? – искренне поразился Мурзик. Его маслянисто-черные брови поползли вверх, по мясистому лбу зазмеились морщинки.
   – Да, – повторил я. – Твоим рабским умишком этого не охватить, Мурзик, но, представь себе, свободный человек, гражданин Вавилона, избиратель и налогоплательщик, может не любить сардельку с макаронами… Кстати, эти сардельки делают из туалетной бумаги, а мясной запах фальсифицируют, поливая туалетную бумагу кровью. А кровь берут со скотобойни… И там, между прочим, повсюду ходят крысы. У моей матушки одна знакомая нашла в сардельках крысиный хвост.
   – Я не знал… – растерянно проговорил Мурзик. Совсем по-человечески. – Ну, то есть, я не знал, что можно не любить сардельки… Меня никогда не кормили сардельками…
   – Ну так жри!.. – рявкнул я, отпихивая от себя тарелку. – Подавись!..
   – Можно?
   – Да!!! – заорал я страшным голосом.
   Мурзик потрясенно взял с моей тарелки сардельку, повертел ее в пальцах и, трепещущую, сунул в рот. Пососал.
   Я отвернулся. Мурзик с сочным чавканьем прожевал сардельку. Когда я снова повернулся, мой раб уже наматывал на свой толстый палец макароны, вытягивая их из моей тарелки.
   Я взял кетчуп и полил его палец.
   – Спасибо, господин, – пробормотал Мурзик с набитым ртом. И сунул палец в рот. Макароны повисли по углам его широких губ.
   – Милосердный Мардук… – простонал я.
   Раб шумно проглотил макароны. Я ждал – что еще отмочит Мурзик.
   Мурзик взял мою тарелку и слизал масло, прилипшее к краю. Нос у него залоснился.
   – Я голоден, – напомнил я, нервно постукивая пальцами по столу.
   Мурзик подавился. Он покраснел, глаза у него выпучились. Я испугался – не блеванул бы.
   – Может, пиццу? – прошептал Мурзик между приступами кашля.
   – Да ты готовить-то умеешь, смерд? – заревел я. Я так ревел, что люстра из фальшивого хрусталя тихонько задребезжала у меня над головой. – Тебя, между прочим, как квалифицированную домашнюю прислугу продали! С сертификатом! Для чего к тебе сертификат приложен? Любоваться на него?
   Мурзик стал бледен, как молоко. Даже синевой пошел. Залепетал:
   – В супермар…кете… От фирмы «Истарванни»… Пицца… По восемь сиклей…
   Вот тут-то первое подозрение относительно Мурзика превратилось в железную уверенность. В стальную. В такую, что и в космос слетать не стыдно – вот какую.
   – А теперь, – объявил я, доставая кофеварку, – ты расскажешь мне правду.
   – Ка…кую правду?
   Он действительно испугался. Я был доволен.
   – Кто ты такой?
   – Ваш раб, господин.
   Мурзик чуть не плакал.
   Я был очень доволен.
   – Я могу подвергнуть тебя пыткам, – сообщил я и включил кофеварку. Она зашипела, исходя паром.
   – Можете, господин, – с надеждой сказал Мурзик.
   – Но я не стану этого делать, – продолжил я.
   – Спасибо, господин.
   Мурзик снова запустил палец в тарелку. Макароны уже остыли.
   – Сними рубашку, – велел я.
   – Что?
   – Рубашку сними! – заорал я.
   Люстра опять дрогнула. Кофеварка зашипела и начала плеваться в хрустальный бокал в виде отрубленной головы сарацина. Сарацин постепенно чернел.
   Мурзик встал. Медленно расстегнул верхнюю пуговицу. Посмотрел на меня. Я ждал. У меня было каменное лицо. Мурзик расстегнул вторую пуговицу. Третью. Снял рубашку. Под рубашкой оказалась голубенькая застиранная майка, из-под которой во все стороны торчали буйные кудри темных волос.
   – Майку… тоже? – шепнул Мурзик.
   – Не надо, – позволил я. Меня тошнило от его волосатости.
   Все левое плечо Мурзика было в синих клеймах. И на правом тоже обнаружилось две штуки. Мурзик представлял собою живой монумент государственному строительству в нашем богамиспасаемом отечестве. Чего только не отпечаталось на его шкуре! Гербы строек эпохи Восстановления, нефтяных вышек Андаррана, портового комплекса на границе с Ашшуром, медных рудников, хуррумских угольных шахт и даже железной дороги «Ниневия-Евфрат, Трансмеждуречье».
   Под всем этим великолепием моргала подслеповатым глазом полустершаяся русалка похабного вида, а на правом предплечье имелось изображение скованных наручниками кайла и лопаты с надписью «Не забуду восьмой забой!»
   – Все, – сказал я. – Можешь одеваться.
   Трясущимися лапами Мурзик натянул на себя рубаху. Забыв заправить ее в штаны, сел. Машинально доел макароны. Вид у него был убитый.
   – Мурзик, – сказал я. – Сукин ты сын. Где тебя добыла моя матушка, а?
   – На бирже, – сказал Мурзик и рыгнул. – Простите.
   Я растерялся. То есть, я по-настоящему растерялся. Матушка всегда покупала товары с гарантией. Даже из комиссионных магазинов неизменно выцеживала какую-нибудь филькину грамоту, по которой потом имела право на бесплатный или льготный ремонт. По части филькиных грамот моя матушка – великая искусница. Как же ее угораздило вместо добропорядочной и квалифицированной домашней прислуги приобрести беглого каторжника?..
   У Мурзика подрагивали толстые губы.
   – Ну, ну, – сказал я наконец. – Рассказывай уж все, без утайки. Как ты надул их?
   – Не надувал я никого, – пробубнил скисший Мурзик. – Знаете такую лавочку – «Набу энд Син работорговая компани лимитед»? Слыхали?
   – Ну, – буркнул я. Я не знал такой компании. Я противник рабства.
   – Они скупили у нас, на железке – ну, «Трансмеждуречье», шпалоукладка – большую партию отбракованных рабов, – продолжал Мурзик.
   – Так ты еще и отбракованный?
   Мурзик кивнул.
   – Так вышло, – пояснил он. – Да я-то уж точно ничего не делал, ну – ничего такого… Он случайно упал.
   – Кто?
   – Прораб. Он в котел упал. – Добавил тише: – Ну, со смолой – котел, то есть. А спичку уронил вообще не я… Ну, нас и отбраковали. Всю смену…
   Я налил себе кофе в чашку из широко раздутых ноздрей хрустального сарацина. Сел с чашкой.
   Мой раб уныло и многословно бубнил, что не ронял он спички и что прораб упал в котел случайно, а всю смену отбраковали и хотели общественно-показательно повесить, но тут как раз кстати нагрянули ушлые ребята из этой «энд Син работорговой» и вошли в сложные переговоры с руководством строительной компании. Вернее, с подрядчиком. Вернее, с одним мудаком, который всей этой богадельней заведовал.
   Вследствие чего всю отбракованную смену «энд Син работорговая» скупила по баснословной дешевке. А на биржу сдала, понятное дело, уже втридорога, снабдив каждого сертификатом квалифицированной домашней прислуги и липовой справкой об отличном состоянии здоровья.
   – У нас двое чахоточных были, – сообщил Мурзик. – Я с ними еще с рудника. Один так вообще кровью харкал…
   – Как же ему справку?.. – спросил я и тут же осознал свою наивность и слабую подготовленность к жизни. У работорговой компании этих справок как грязи.
   Желая сделать мне подарок на день рождения, матушка направила на биржу запрос. Оттуда прислали личное дело моего Мурзика – с фотографией располагающего к себе киноактера, с липовыми данными, с липовой квалификацией, с липовой характеристикой с места последнего служения – вообще, сплошную липу. И стоила эта липа очень-очень дорого. И уж конечно на липу полагалась гарантия. Естественно, настоящая.
   Пока я все это соображал, Мурзик в тоске глядел в стену и ждал.
   …А что я должен теперь со всем этим дерьмом делать? Отослать Мурзика обратно на биржу? Чтобы его благополучно перепродали какому-нибудь другому честному налогоплательщику? Разбить сердце матушки, которая до сих пор свято верит справкам, личным делам – вообще всему, что выбито на глиняных таблицах?
   – Ну, – уронил я наконец, – так что делать будем?
   Он повернулся ко мне и разом просветлел лицом. Я еще ничего не решил, а он уж почуял, подлец, что обратно на биржу его не отправлю. Пробормотал что-то вроде «до последней капли крови» и «ноги мыть и воду пить».
   Я сдался. Я дал ему восемь сиклей. Я велел принести пиццу фирмы «Истарджонни» или как там. Я допил кофе.
   Съел пиццу – холодной, ибо разогреть ее в духовке мой раб не догадался. Сварил себе еще кофе. На душе у меня было погано.

   Ну вот, теперь вы всё знаете о том, как я живу, какие у меня родители и какой у меня замечательный раб Мурзик.
 //-- * * * --// 
   Нашу фирму основал мой одноклассник и сосед по двору Ицхак-иддин. Он наполовину семит. Ицхак является полноценным избирателем и налогоплательщиком и вообще ничем не отличается от таких, как я – представителей древних родов. Ничем, кроме ума. Ума у него больше. Так он говорит. Я с ним не спорю. Он организовал фирму и регулярно выплачивает мне зарплату – самую большую, после своей, конечно.
   Фирма наша называется «Энкиду прорицейшн корпорэйтед. Долгосрочные и кратковременные прогнозы: бизнес, политика, тенденции мирового развития».
   Вы скажете, что в повседневном быту потребителя мало интересуют тенденции мирового развития. Что рядовой потребитель и слов-то таких не знает, а если знает, то выговаривает спотыкаясь, через два клина на третий.
   Во-первых, при помощи хорошо поставленной рекламной кампании мы научили потребителя произносить эти слова. И внушили ему, что прогнозы необходимы.
   А во-вторых, они и в самом деле необходимы…
   Кое в чем наша небольшая лавочка успешно конкурирует даже с Государственным Оракулом. Оракул слишком полагается на искусственный интеллект, считает Ицхак. Пренебрегает мудростью предков и на том периодически горит. Предки – они ведь тоже не пальцем были деланные. А компьютеров у предков не было. Предки совершали предсказания иначе. И память об этом сохранилась в нашем богатом, выразительном языке.
   Ицхак заканчивал кафедру темпоральной лингвистики Гелиопольского университета – за границей учился, подлец, в Египте. Гордясь семитскими корнями, Ицхак неизменно именовал Египет «страной изгнания» и «державой Миср». Наш бухгалтер не любит, когда Ицхак называет Египет «Мисром». Говорит, что это неприлично.
   Бухгалтер у нас женщина, Истар-аннини. Аннини училась с нами в одном классе. Была отличницей. Даже, кажется, золотой медалисткой.
   Изучая темпоральную лингвистику, Ицхак набрел на простую, дешевую и практически безошибочную методику прогнозирования.
   Запатентовался, взял лицензию и начал собирать сотрудников.

   Ицхак позвонил мне грустным летним днем. Я лежал на диване и плевал в потолок. Потолки у нас в доме высокие, поэтому я ухитрился заплевать и стены, и самого себя, и диванную подушку, набитую скрипучими опилками.
   – Баян? – произнес в телефоне мужской голос.
   – Это кто? – мрачно спросил я.
   В трубке хихикнули.
   – Угадай!
   Я уже хотел швырнуть трубку, но на том конце провода вовремя сообразили:
   – Это я, Ицхак.
   – Сукин сын, – сказал я.
   Ицхак обиделся. Сказал, что по семитской традиции голубизна крови передается по материнской линии. И чтобы я поэтому не смел ничего говорить плохого о его происхождении.
   – Я знаю, что ты по матери голубой, – сказал я.
   Ицхак подумал-подумал и решил больше не обижаться. У него было хорошее настроение. Такое хорошее, что из телефона аж задувало.
   – Баян, дело такое… Нет, по телефону нельзя. Я приду.
   – Не вздумай, – сказал я.
   Но он уже повесил трубку и через час с небольшим нарисовался у меня в квартире.
   Мурзик проводил его в мою маленькую комнату. Я сел на диване, отодвинул ногой пыльные пивные бутылки и мутно уставился на Ицхака.
   Ицхак был отвратителен. Его длинный, перебитый в двух местах нос – будто вихляющий – свисал почти до губы. Губы оттопыривались, причем верхняя нависала над нижней. Глаза сияли. Они всегда были у него лучистые, странно светлые. Ицхак называл их «золотистыми», а мы, его одноклассники, – «цвета детской неожиданности».
   На нем были черные идеально отутюженные брюки со стрелочками, которые все равно мешковато болтались на его тощей заднице. Пиджак малинового цвета с искрой источал запах парикмахерской. Редеющие темные волосы были гладко зализаны и чем-то смазаны.
   Он сел на принесенный Мурзиком из кухни табурет, предварительно проверив, не подкосятся ли ножки. Достал из кармана огромные часы, щелкнул крышкой. Часы фальшиво исполнили Национальный Вавилонский Гимн.
   – Это еще зачем? – спросил я злобясь. На мне были черные трусы до колен и майка.
   – Чтобы ты встал, – добродушно ответствовал Ицхак. – Гимн полагается слушать стоя.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

Поделиться ссылкой на выделенное