Елена Хаецкая.

Царство небесное

(страница 5 из 21)

скачать книгу бесплатно

   Ги слепо поднимается с колен и оглядывается. По узкой улочке, совсем рядом с Храмом, пробирается ослик с двумя бочками воды на спине. Кроткая морда показного смиренника, подрагивающие уши, готовые внимать приказам; копытца трудолюбиво переступают по камням. Чуть в стороне от шагающего ослика колыхаются телеса темнокожей женщины, закутанной в покрывало до самых глаз, и светловолосый ребенок, доверенный ее заботам, беспечно мочится на стену какой-то кривобокой хибары. Из раскрытых дверей лавок глядят веселые глаза.
   И Ги де Лузиньяну постепенно начинает казаться, что с ним случилось невероятное: причудливая книжная буквица, которую он разглядывал, приблизив книгу к глазам, внезапно раскрыла перед ним некий таинственный вход, и он шагнул внутрь, в таинственный мир хитросплетенных узоров, сам сделавшись элементом ее убора, – и тотчас плоский орнамент перестал быть плоским, и каждая линия в нем обрела самостоятельное бытие, наделенное собственным запахом, собственной плотью. Все было здесь и утвердительно являло себя: и звон молотков по металлу, и запах перца и корицы, от которого щиплет в ноздрях, и тьма, моргающая огоньками лампад, полная тончайшей, взвешенной в воздухе пыли, и ослик с его лживой покорностью, и прохладная вода в бочках на его спине, и ребенок, и черные, сонные глаза женщины, в которых Ги увидел свое отражение…
   Храм стоял, как и прежде, вдвинутый в глубину мощеной площади, сохраняя в себе место, где умер и воскрес Спаситель, и какие-то оборванные греческие монахи затеяли склоку с армянами в одеждах черных и лиловых, ибо еретикам входить в Храм воспрещалось, и шумное раздраженное карканье заполнило двор.
   Там, внутри разрисованной буквицы, где чудовища подслушивают разговоры людей, прячась в ветвях райских деревьев, Ги слышит голос своего брата коннетабля:
   – Идемте же, я хочу показать вам Гефсиманский сад и тамошнюю обитель, где похоронены дочери второго Иерусалимского короля, Болдуина де Бурка…
 //-- *** --// 
   Иссохшие склоны Иосафатовой долины еле слышно шелестят под невидимым ветром. Здесь пахнет истлевшими растениями, но чуть дальше начинаются сады, и туда, к желтоватой, выбеленной солнцем монастырской ограде, под тень деревьев, Эмерик ведет своего брата Ги, и перед ним на террасе противоположного склона долины, почти на одном уровне с городскими воротами, возникает сад.
   Премудрое сплетение ветвей и стволы, похожие на связки полуколонн, а между ними – какие-то легкие кусты, усыпанные и ягодами, и цветками, и выросшая под благодатной сенью трава. Ги входит в сад и погружается в раздумье.
   Эмерик наблюдает за ним не без интереса. Братья не виделись уже несколько лет. За эти годы, минувшие в разлуке, Ги сильно вырос. Когда Эмерик уезжал в Святую Землю, младший брат был еще подростком, с безвольными золотистыми кудряшками, девчоночьим ртом, тонкими руками.
Сейчас природная его хрупкость сделалась обманчивой: Ги довольно силен, и это заметно по тому, как он двигается. И еще он взял в привычку подолгу разглядывать то одну вещь, то другую, словно разыскивая в каждой потаенный смысл и значение.
   – Я пойду куплю нам воды, – говорит Эмерик и выходит из сада.
   В тот же миг из-за дерева показывается молодая женщина.
   Ее появление было здесь настолько простым и естественным, что поначалу Ги даже не обратил на нее большого внимания. Из множества увиденных сегодня чудес – еще одно. Новая прекрасная фигурка в той затейливой картинке, куда он, с Божьей помощью, вошел.
   Он бесстрашно встретился с женщиной глазами – на что вряд ли решился бы, окажись он в менее чудесном месте. Все в ней было как в сновидении: яркие искры, вспыхнувшие в зеленоватых глазах, дрогнувший рот, словно разочарованный слишком долгим ожиданием поцелуя, а затем – быстрый и в то же время плавный шаг вперед, к застывшему на месте Ги, – шаг, от которого пришли в движение и разволновались все складки на ее длинном, просторном одеянии. Мысленно Ги отметил про себя, что такие платья давно уже не носят, – должно быть, это правило того странного мира, где от рыцаря ждут молчания и повиновения.
   И он молчал, готовый повиноваться.
   – Что же вы стоите? – тихо спросила женщина.
   Не отвечая, он преклонил колено.
   Она смотрела на него с непонятной улыбкой. Несколько раз она вздыхала так, словно пыталась заговорить, но не решалась, а после спросила совсем не то, что хотела:
   – Как ваше имя, мой сеньор?
   – Меня зовут Ги де Лузиньян, моя госпожа, – ответил он.
   Она тряхнула рукавами, и на склоненную голову Ги обильным дождем посыпались бледно-лиловые, белые и розоватые лепестки. Он только моргал, пытаясь сообразить, как ему быть дальше, а женщина с серьезным видом наблюдала за ним, точно совершала нечто значительное.
   Вместе с лепестками пришла музыка. Она звучала откуда-то, как показалось Ги, из-за монастырской ограды: еле слышный звук виолы, голос одинокий, плачущий, почти человеческий.
   Ги встал, закрыл глаза и протянул руки. Его пальцы коснулись женской щеки, а затем схватили пустоту. Женщина чуть качнулась назад. Он торопливо открыл глаза. Нет, она не исчезла – стояла рядом, и теперь в углах ее рта показались ямочки.
   Музыка в саду стала громче. К ней присоединился внезапный птичий хор, как будто где-то разом открыли несколько клеток. Ги очень удивился бы, узнав, что так оно и случилось: его брат, коварный Эмерик, заранее купил десяток и поручил своим людям в урочный миг распахнуть дверцы. Птичье ликование пронеслось по саду летучей стайкой, а затем скрылось в мертвой долине – там, где когда-нибудь свершится Страшный Суд.
   Женщина сказала:
   – Вам нравится мое платье, мой сеньор?
   – Очень, – не задумываясь ответил Ги.
   – Оно принадлежало моей бабке, – похвалилась она.
   – У вас была красивая бабка, моя госпожа, – сказал Ги, уже не заботясь о том, что он говорит. Птицы подали ему наилучший пример, которому он решил последовать.
   Женщина улыбнулась еще раз, ямки в углах ее рта сделались глубже и мягче.
   – Идемте, – пригласила она, протягивая ему руку, – я покажу вам гробницу Девы Марии.
   – Еще одна пустая гробница, – сказал он.
   Она остановилась, строго посмотрела на него.
   – Что вы хотите сказать, мой сеньор?
   – Только то, что в гробнице Девы Марии нет мертвого тела… – Он обвел рукой деревья и улетевших птиц, как будто пытаясь догнать их повелительным жестом. – Она – везде, но не в гробу.
   Маленькая рука, ничем не покрытая, скользнула в его ладонь. Прикосновение было почти невесомым. Сквозь мозоли, оставленные рукоятью меча и удилами, Ги еле ощущал шелк женской кожи. Но от нее исходило тепло – как от этого сада, от этого воздуха и нагретых солнцем камней.
   Плоские каменные ступени уводили от двери храма в склеп, в глубину, внутрь скалы. На одной из колонн в свете, изливаемом связкой серебряных лампад, Ги увидел образ Богоматери – написанный так, как это делают византийцы, со скорбным ртом и вопрошающими очами.
   – Здесь много святынь из Константинополя, – сказала женщина, чутко улавливавшая всякое движение своего спутника. – Это изысканно и глубоко затрагивает верующее сердце.
   Он безмолвно согласился. Склеп начал давить на него. Ему захотелось вернуться в душистое тепло сада, к премудрым деревьям, которые – если прижаться к ним щекой и душой – могут нашептать о том, как они видели, но не смогли утешить Христа.
   Женщина потянула его дальше. Они спустились еще на несколько ступеней, и тут она выпустила его руку и побежала вниз одна. Там, спугнув какую-то темную, сердито ворчащую тень в монашеском капюшоне, она остановилась, раскинула руки – и исчезла.
   Ги постоял несколько минут один на ступенях. Тень внизу повозилась немного, затем совершенно буднично брякнула ключами и куда-то удалилась. Ги очнулся и вышел вон.
   Наверху неуловимо изменился свет. Лучи больше не падали отвесно, и каждая травинка в саду начала отбрасывать крошечную тень. Эмерик ждал брата у стены, с беспечным видом болтая в руках кувшином.
   – Где вы были? – спросил он как ни в чем не бывало.
   Ги молча покачал головой и вырвал кувшин из рук брата. Пока он глотал разведенное водой кисловатое вино, Эмерик неслышно усмехался.
   – Да вас всего трясет, брат, – сказал он наконец, отбирая у Ги кувшин. – Что с вами случилось?
   – Не знаю, – проговорил Ги очень медленно и словно с отчаянием. – Клянусь вам, брат, понятия не имею!
 //-- *** --// 
   Голубиная почта ненамного опередила всадника. Вслед за птицей явился и сам – ничем не примечательный сержант, привыкший к здешним дорогам, но не сумевший полюбить их, – как не любил он, впрочем, и земли, которая породила его на свет. Глядя на этого человека, без радости и охоты, зато верно служившего ему уже седьмой год, Раймон Триполитанский думал: «Это потому, что простолюдины не владеют таинственным искусством любви».
   Сержанта звали Гуфье, а примечательно в нем по преимуществу то, что он был освобожден из сарацинского плена одновременно с графом Триполитанским – да так при Раймоне и остался.
   Гуфье умел становиться невидимкой, обратив собственную ничтожность на пользу своему господину. Болдуин решил обойтись без Раймона, граф оставил в Иерусалиме нескольких верных людей. И самым надежным среди них был Гуфье.
   Будучи «никем», он проходил в любые ворота. При нем велись откровенные разговоры – и устами, и взглядами, и соприкосновениями рук. Обученный Раймоном грамоте, он сообщал ему обо всем, что происходило в цитадели. Пока – ничего опасного. Болдуин подыскивает сестрам женихов – тщательно, но тщетно. Король очень болен, и болезнь с каждым днем все глубже впивается в его тело; однако дух короля по-прежнему бодр, и разум ясен.
   Затем случилось нечто, заставившее Гуфье насторожиться.
   Человек Раймона увидел, с каким лицом коннетабль Эмерик выходит из покоев Сибиллы.
   Коннетабль был человеком жадным, но это никого не беспокоило. Коннетабль был расчетлив и хитер, однако эти качества – лишь на пользу Королевству, окруженному врагами Христовой веры. У коннетабля не было ни единого шанса получить руку принцессы, и уж тем более никто не подозревал его в намерении сделаться регентом при умирающем короле. К тому же король пока что в опеке не нуждался. О чем и объявил после Лидды столь ясно и определенно.
   Так что же в облике Эмерика так насторожило Гуфье?
   – Улыбка, мой господин, – объяснил сержант своему сеньору, когда тот принял его у себя в Тивериадском замке. – Я никогда прежде не видел, чтобы коннетабль так улыбался. Как будто купил породистого голубя или украл красивую лошадь.
   Тивериадский замок принадлежал жене Раймона, графине Эскиве, и четверым ее сыновьям, графским пасынкам. Брак Раймона с этой женщиной был браком льва и львицы, а целый выводок драчливых львят только укреплял его. Будет кому оставить и Галилейские земли, и графство Триполи.
   Земли эти были очень богаты и хороши, и так же богат и щедр к своим людям был граф Раймон. Но угощать Гуфье – неинтересно, ибо ел простолюдин, не разбирая, что подают, и пил с равнодушным видом любое, даже самое лучшее вино, а также и наихудшее.
   – Я стал следить за Эмериком, – говорил Гуфье скучно, будто рассказывал не о себе и о коннетабле, а о каких-то никому не известных козьих пастухах, что спят на шкурах и питаются молоком да жестким мясом. – Я не спускал с него глаз.
   Раймону хотелось поторопить его, но за годы, проведенные в плену, оба, и господин, и сержант, приучились не вываливать все новости сразу, одним комом, но выкладывать их по одной, как это делает торговец поясами и пряжками, приходя в чей-нибудь дом с товаром.
   – Он вызвал к себе младшего брата, – сказал Гуфье.
   – Ничего удивительного, – отозвался Раймон, втайне ожидая возражений. – Ведь вся их семья несколько поколений подряд отправляет в Святую Землю своих воинов. У Лузиньянов всегда имеется про запас человек пять младших братьев, которым нечем заняться у себя дома, в Пуату.
   – Это верно, – признал Гуфье. – Но на сей раз Эмерик затеял нечто необычное, чего прежде ни один из Лузиньянов не делал. Я понял это по тому, как он улыбался.
   Сержант помолчал немного и сказал:
   – Как я и думал, Эмерик устроил своему брату свидание с принцессой Сибиллой. Бедный дурак увидел среди оливковых деревьев женщину, готовую к любви, и даже не понял, кто морочит ему голову!
   – Так он глуп, этот младший брат нашего коннетабля? – жадно спросил Раймон.
   Гуфье скривил лицо.
   – Златокудрый болван, – промолвил он, почесывая щеку. – Породистый щенок, почти самый младший в сворке. Есть еще двое, что идут после него, – те совсем дети. У него рот вялый, – Гуфье провел пальцем по нижней губе. У самого сержанта рот был прямой, с темными, втянутыми внутрь губами. – Женщина будет вертеть им по своей воле.
   – Какая женщина?
   Гуфье сказал:
   – Если мы ничего не предпримем, господин мой, то этой женщиной станет Сибилла Анжуйская, сестра правящего короля…
 //-- *** --// 
   Эмерик представил своего младшего брата королевской семье и двору на второй день после прибытия Ги де Лузиньяна в Иерусалим. Устремленные на нового рыцаря со всех сторон взгляды мало смущали Ги: он привык к тому, что его рассматривают, потому что всегда был вторым, третьим, четвертым – после отца и старших братьев. Они знакомили его с сеньорами и их супругами, они приводили его на корабли или в замки, они подводили к нему лошадей и сажали охотничьих птиц ему на рукавицу.
   Что означали любопытные взгляды для молодого человека, который всю жизнь донашивал одежду и детский доспех после четверых старших! Сколько раз он слышал: «Видел я – в этом доспехе, с этим мечом, на этом коне – Гуго, Эмерика, Жоффруа, Рауля, – они-то держались получше тебя, они-то были покрепче!» И наличие Пьера и Гийома, которые были еще младше, не было ему утешением: обычно как раз Ги доламывал то, что служило до него старшим братьям, и конь тоже околевал именно под ним, так что для Пьера приобретали уже все новое…
   Хотят смотреть, каков из себя брат коннетабля? Пусть смотрят.
   Хотят сравнивать его с Эмериком? Да ради Бога!
   Ги был чуть выше ростом, чем Эмерик, и не всю еще юношескую хрупкость утратил; голос у него оказался неожиданно низкий, а еще молодой Лузиньян иногда совершал неловкости – такие простодушные и милые, что дамы охотно ему их прощали.
   Он держался чуть настороже, но в целом хорошо – с достоинством.
   Король ждал, уверенно сидя на троне, руки на коленях, туго обтянутых длинным одеянием. А рядом с королем сидела его старшая сестра Сибилла и тоже пристально смотрела на этого нового Лузиньяна.
   Ги остановился перед троном, преклонил колено и дождался сиплого:
   – Встаньте, сеньор.
   Тогда Ги встал и вдруг содрогнулся всем телом: две пары совершенно одинаковых глаз впились в него одинаково испытующим взором. Красиво очерченные, зеленоватые, с острой точкой зрачка и рассыпанными вокруг нее золотыми и черными искрами – пестрые. Насколько страшен был король, настолько прекрасной показалась Ги его сестра. Сияние священной власти помутило зрение Ги и на время скрыло от него незнакомку, что встретилась ему в Гефсиманском саду.
   Сибилла сверкала той особенной, обостренной красотой, какая бывает у юных девушек за мгновение до того, как их настигнет любовь. Даже влюбившись и получив от избранника ответ, они уже не столь прекрасны. Лишь этот краткий миг режет душу, точно обладает тончайшим краем, способным рассечь в воздухе невесомый шелк, и любое, самое бережное, самое нежное и освященное воплощение окажется слишком грубым, слишком материальным для стремительного мгновения.
   Как и рассчитывал Эмерик, бледная кожа предала Ги – он залился краской, а слезы брызнули у него сами собой, и он закрыл лицо руками.
   Король холодно наблюдал за ним. Сибилла чуть шевельнулась, метнула взгляд на коннетабля, затем вернулась к Ги. За это время он успел вытереть лицо и избавиться от жгучего румянца.
   – Я вижу, вы будете верно служить нам, – проговорил король.
   Ги сказал просто:
   – Да.
   Король чуть повернул голову, рассматривая сестру: его поразили перемены, с нею происходившие. Исчезла впадина под скулой, тени ушли из-под век, брови приподнялись и чуть изогнулись на гладком лбу – как будто удивляясь и радуясь новшеству. К сестре стремительно возвращалась ее юность, скомканная было неудачным замужеством и ранним вдовством.
   Где-то в глубине цитадели рос рожденный Сибиллой мальчик. В жизни Сибиллы выдавались дни, когда она ни разу не вспоминала о сыне, и после, погребенная под валом раскаяния и печали, корила себя за отсутствие материнских чувств, и невыносимая жалость заставляла ее глубоко царапать ногтями свечи, пока она несла их в подземный храм, к Богородице со скорбными глазами.
   – Что скажешь? – спросил король у своей смерти, которую никто из собравшихся в зале не видел.
   – По-моему, твоя сестра нашла свою любовь, – ответила смерть Болдуина. – Удивляюсь, почему ты этого не видишь.
   – Я вижу, – возразил король и замолчал сердито, жестом отпуская нового рыцаря, представленного ко двору.
 //-- *** --// 
   Поздно ночью, когда просыпаются все страхи и бродят самые сокровенные мечты, Эмерик разговаривал со своим братом о короле.
   Ги слушал жадно – как будто речь велась о любимой женщине, и каждая похвала в адрес Болдуина находила самый нежный, самый теплый прием в его сердце.
   – А ты что скажешь? – спросил наконец Эмерик. Он уже понял, что от Ги можно ожидать самых неожиданных мыслей.
   Ги подумал немного и сказал:
   – Король подобен Королевству… Помнишь, мы видели – сад, Храм… Торговцы, дети, животные, мясо жарится на углях, у фонтана болтают женщины, а во дворе Храма ругаются между собой монахи… Но ведь так было и во времена Христа. Кто потребует от людей, чтобы они вечно ходили на цыпочках, с опущенными глазами?
   Он помолчал.
   – И та женщина в саду… Ты ведь знал, что она придет?
   Эмерик неопределенно пожал плечами.
   Ги добавил:
   – Но и это – неважно.
   – Что же важно? – удивился Эмерик. Он едва не вскрикнул от разочарования: ему требовался Ги Безоглядно Влюбленный, Ги – Рыцарь Сибиллы, Ги, перед которым Сибилла не сможет устоять…
   – Предельная святость, – сказал Ги, – сплавлена здесь с самым обыденным. Это тяжело для обычного человека, а в короле это соединено плотски, в его крови. Потому что плоть смертного человека не в состоянии выносить в себе одной единство несоединимого…
   – Но Сибилла, – начал Эмерик осторожно, – ведь она…
   – Сибилла – женщина, – сказал Ги. – Тот, кто посмеет жениться на ней, должен будет принять на себя Королевство со всей его святостью, со всей его греховностью, с его разрушительной священной мощью.
   – Тебе понравилась Сибилла? – не выдержал Эмерик.
   Ги помолчал, поулыбался про себя.
   Потом сказал:
   – Да.
   И еще спросил:
   – На что ты рассчитываешь, брат?
   Эмерик подсел поближе и заговорил, стараясь сделать так, чтобы голос его звучал спокойно:
   – Для начала, я рассчитываю на чудо…
 //-- *** --// 
   Чудо подготовляло свой приход неспешно, чтобы явиться сразу во всей красе – или, если угодно, обрушиться на участников и свидетелей всей возможной мощью. Чудо созревало в загадочных глубинах Королевства и души, и те из людей, кто был посвящен в тайну его близости, погрузились в нескончаемый, ничем не объясняемый праздник.
   Любая встреча, любая покупка, любое впечатление, явленное взору, окрашивались в победные цвета любви. Эмерик мог не беспокоиться о судьбе своего замысла: несмотря на странные речи и попытки вместить мистическую необъятность Королевства в ограниченный смертный разум, Ги, безусловно, был влюблен. И поскольку ни один из сыновей старого Гуго Лузиньяна не пренебрегал плотским в угоду духовному, Эмерик не сильно беспокоился, слушая рассуждения младшего брата. Сибилла была вполне земным существом, и Ги уже брал ее за руку, и недалек тот день, когда она позволит поцеловать себя в щеку.
   Эмерик догадывался также, что король пристально наблюдает за ними. О самом Болдуине Эмерик – так хорошо изучивший его отца, короля Амори, – знал до странного мало. Случались дни, когда коннетабль считал своего владыку человеком недалеким и слабовольным – вполне, однако, отдавая себе отчет в том, что на всякий поступок и на всякое бездействие у Болдуина имеется собственный резон.
   В этом Болдуин с Ги были сходны: младший брат тоже иной раз и говорит, и действует непонятно, но в конце всегда так выходит, что какими-то неведомыми путями Ги угадал правильный ход.
   Ломать голову Эмерик не хотел, а взамен вполне доверился Ги и принял только одну меру предосторожности: старался не выпускать его из виду.
   И все-таки в один из дней братья вынуждены были расстаться: Эмерика задержали в цитадели письма, требующие чтения и ответа, а Ги отправился в город без сопровождающих. Что он пытался увидеть в городе во время своих долгих скитаний по одним и тем же улицам? Может быть, ожидал снова встретить Сибиллу.
   Сестру короля коннетабль благоразумно не навещал все эти дни. Лучше, если она побудет со своими чувствами наедине.
   Предоставленный самому себе, Ги словно бы пытался примерить Иерусалим на собственные плечи: какова эта каменная мантия, не согнется ли под ее тяжестью спина. Не то что повелевать этой землей – здесь и жить показалось ему трудно. Трудно, но вместе с тем и желанно.
   Но вот в отполированном боку медного кувшина мелькнуло отраженное лицо молодого Ги, и он подумал было, что кривые поверхности искажают увиденное; однако то же самое лицо показалось и в чаше с водой, когда Ги наклонился, чтобы выпить.
   – Боже! – вскричал Ги, дробя свое отражение в воде. – Да я стал святошей!
   Он проглотил воду, а тем, что осталось в чаше, намочил волосы у висков. В закутке, образованном двумя крохотными переулочками, которые почему-то решили встретиться и застыть, уткнувшись друг в друга глухими стенами, помещалось небольшое заведеньице, где готовилась пища на раскаленных углях и несколько скуластых франков, болтая на странном, смешанном наречии, сыпали горстями желтые специи на жирное мясо. Франкская кровь в их жилах была испорчена сирийской. Казалось, именно это обстоятельство смешило их больше всего – во всяком случае, они скалили зубы и хохотали по поводам, смысл которых полностью ускользал от Ги.
   Среди них был еще один человек, белобрысый, как будто его нарочно вымачивали в щелочных водах. Даже кожа его местами шла молочно-белыми пятнами, зато в других местах была красной от загара и слегка шелушилась.
   – Эй! – завопил он, подскакивая на корточках (ибо сидел вместе со всеми и наблюдал за мясом). – Входи, франк! Входи!
   Ги чуть дернул плечом и проник за низкую глинобитную загородку, из которой торчала старая, закопченная солома.
   – Сейчас будет мясо! – продолжал белобрысый.
   Двое полусирийцев покатились со смеху, как будто он отмочил невесть какую шутку.
   – Кого вы убили, чтобы съесть? – спросил Ги.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное