Елена Хаецкая.

Царство небесное

(страница 2 из 21)

скачать книгу бесплатно

   Прокаженный король не мог иметь детей. Однако он обладал бесценным достоянием – сестрами. Единоутробная, Сибилла, и Изабелла, единокровная сестра, рожденная королем-отцом от другой супруги, от Марии Комниной. Сибилла – старше брата на год, Изабелла – младше на двенадцать лет. Две девочки. Прекрасные сосуды королевской крови.
   По рукам мальчика Болдуина ползли бесформенные светло-лиловые пятна, и голос звучал все более хрипло. И этот хриплый голос приказывал и требовал, он срывался на крик во время сражений и свистел шепотом во время разговоров.
   Что с того, если Господь быстро освободил Сибиллу от нелюбимого мужа? Она знала: скоро для нее отыщут другого.
   И пока Прокаженный король вел переговоры с бароном, в котором видел будущего хранителя своего престола, его новый коннетабль Эмерик, змеиное отродье, отсылал письма младшему братцу.
   И Ги де Лузиньян прибыл – послушный, золотоволосый, с лицом наивным и прекрасным.
   И все, о чем было слышано во время плавания и по дороге, облеклось наконец плотью. Иерусалим, светящийся в солнечных лучах, в чаше гор – точно расплавленное розоватое золото.
   Подъехав ближе, путник ступил на улицы, поначалу грязные, затем – мощеные и крытые, чтобы тень спасала от всепроникающего солнца; но шумное, веселое торжище сопровождало его повсюду, покуда лучи света не скользнули в последний раз, искоса задевая землю, и не скрылись за горизонтом, так стремительно, словно кто-то смахнул их рукавом.
   – Наконец-то! – закричал Эмерик, хватая брата за обе руки и целуя его в губы и плечи. – Бог ты мой, я думал, вы уж никогда не приедете!
   Ги улыбался широко, сияя. Смазливый, восторженный дурачок. Как раз то, что требуется.


   Королевство подменяло возможности, оно отбирало у своих подданных одно лицо и взамен наделяло их другим, как будто здешние зеркала были наделены волшебной силой преображать действительность. Изначально лживое или случайное здесь полностью исключалось, взамен проступало настоящее, исконное.
   Родись Болдуин в Анжу, в землях своих предков, его лицо было бы иным, – но истинным ли?
   Король Болдуин знал, что изначальный грех исказил природу человека, и каждое новое поколение все добавляет и добавляет в общую копилку, пока наконец не рождается некто, призванный уменьшить количество уродства и ужаса. Некто, самим своим отвратительным видом являющий истинный облик своего рода.
   Лицо мальчика с неряшливым пятном на щеке постепенно видоизменялось, погребая под завалами болезни изначальные черты. Каким был бы этот раздутый на пол-лица нос? Длинным, с тонкими ноздрями, по-звериному вздрагивающими в частых приступах гнева? Какими стали бы мутные глаза? Темными, зоркими, как глаза всех его предков, привыкшие обозревать поле битвы на несколько лиг? Как звучал бы голос, не сорванный болезнью? Был бы он низким, как у отца, или высоким и резким, как у дяди и регента, графа Раймона Триполитанского?
   Ничего этого не говорит зеркало.
Заляпанная лиловыми, мясистыми пятнами образина без ресниц и бровей взирает из глубин металла, задерживаясь на полированной поверхности: истинное лицо Анжуйского рода.
   Болдуину было пятнадцать, когда они с дядей разбили великого Саладина на пыльных дорогах между Дамаском и Алеппо, захватили Бейтджин и разрушили его; и шестнадцать – когда через год после того выгнали Саладина из Баальбека и заставили его снять осаду с Алеппо.
   К юному королю постоянно приходили с просьбами. Распорядиться рукой и приданым чьей-нибудь дочери. Дать денег на выкуп из плена чьего-нибудь брата. Болдуин отдавал распоряжения, изыскивал деньги. Он был любезным и милосердным.
   Четыре года болезнь бродила по его телу беззвучно, как лазутчик, карабкаясь по костям, точно по приставным лестницам, расползаясь по крови, втягиваясь в печень, в селезенку, высаживая небольшие отряды то здесь, то там.
   И точно так же бесшумно крался вдоль границ Королевства умный, опасный враг – египетский султан, хитроумный курд Саладин. Пока еще отдаленный, но постоянно ощущаемый, потому что был не из тех врагов, что отступаются навсегда.
   На пятом году правления Болдуина, поздней осенью, в канун праздника Святой Екатерины, началось вторжение сарацин.
   Раймон, граф Триполитанский, регент, находился далеко – в Антиохии; Болдуин – рядом, в Аскалоне. Туда, в Аскалон, под защиту стен, и примчался конник, оторванный от малого отряда:
   – Сарацины!
   А сарацины были уже близко. У Саладина повсюду глаза и уши: как только многоопытный дядя разлучился с юным племянником, как только из Королевства ушли фламандцы, большое войско, которое сочло, что достаточно потрудилось для земли Господа своего, как только мальчишка-король остался в Аскалоне один, египетский султан метнулся в его владения.
   С небольшой армией Болдуин засел в Аскалоне. Закутанный в тонкое полотняное покрывало до самых глаз, рослый, как его предки-северяне, король – повсюду. Темные брови над покрывалом хмурятся – еще целы, еще могут сходиться над переносицей, и складка на лбу еще не так тяжела, чтобы не позволять им сближаться в мрачные минуты.
   По побережью, заливая Газу, окружая Аскалон, движутся полчища. Саладин не стал тратить времени на правильную осаду Аскалона, лишь запер там короля и рванулся на север, – к Лидде и Рамле. К Иерусалиму.
   К окруженному Аскалону с боями пробивались небольшие отряды франков – выручать короля; но сарацины уничтожали их. Король догадывался об этом, томился, грыз губы и плакал от жалости. Каждое мгновение готовый выступить – непрестанно ждал, дрожа, как пес при виде далекого лакомого куска в господской руке, занесенной высоко над головой, и когда юноша уходил отдыхать, во сне он вскрикивал и метался, пугая слуг.
   А с севера никто не приходил. И день, и другой.
   Тем временем Саладин все ближе к Святому Гробу. Саладин – в Королевстве, которое самим Господом поручено Болдуину.
   На утро третьего дня на аскалонских стенах нежданно взвыли голоса, все разом, и затопали в спешке сапоги, и загремело оружие, – но громче всего был нарастающий стук копыт. Всадники неслись к окруженному Аскалону, флажки громко трещали на ветру, белые плащи с красными крестами рассыпались по полю, как будто некто испестрил карту пометками, то обвисало, то разворачивалось перед глазами черно-белое «пегое» знамя ордена Храма. Тамплиеров – чуть меньше сотни, весь гарнизон Газы. Следом за ними летели бедуины, низко склоняясь к лошадиной гриве и пустив развеваться полосатые просторные покрывала, – стелились, как пыль над пустыней, взбитая ветром.
   Вместе со всеми выбежав на стены, кричал, срывая хриплый голос, юноша-король, ибо рыцари эти, равно как и эти бедуины принадлежали ему. Дикие кочевники платили иерусалимскому королю подать за право держать свои стада на аскалонских пастбищах, а король защищал их от алчности латинских сеньоров. Сорванные с места, подхваченные возле своих шатров дыханием близкой войны, они последовали за тамплиерами к Аскалону, вызволять своего короля.
   Ворота города раскрылись, оттуда хлынули всадники. Отряды смешались, подминая и топча осаждающих: расправа с ними была недолгой.
   Смеясь, король сказал великому магистру, брату Одону:
   – Жаль, ни одного гонца с севера! Далеко ли Саладин? Чем он сейчас занят?
   Брат Одон, с пыльной бородой, в испачканном белом плаще, прищурил маленький, пронзительный глаз, делая вид, будто вглядывается вдаль.
   – Саладин, мой сеньор? Саладин застрял под Рамлой, потому что его люди заняты грабежами!
   Это было правдой. Вырвавшийся из серых объятий «Сирийской Невесты», как называли Аскалон, король Болдуин вскоре увидел льнущие к земле дымы: пожары бежали по Королевству, торопясь настигнуть разбойных сарацин, а те уходили все дальше, рассыпались по малым селениям все шире – и повсюду они грабили и жгли, набивая свои походные сумы добычей.
   Рыцарская армия Болдуина в окружении кочевников неслась, не останавливаясь, – торопилась обойти Лидду по широкой дуге и наброситься на Саладина там, где он этого не ожидает.
   Сожженные, разбитые лошадиными копытами посевы еще раз были втоптаны в грязь. Домашняя скотина, мокрая, в пятнах сырой копоти, разом утратившая и ухоженность, и величавость, при виде новой армии разбегалась, и следом за нею разбегались и крестьяне, сирийские и франкские, кто уцелел.
   Во главе лютой армии, исчерканной тамплиерскими крестами, король вырос перед Саладином, точно выскочил из-под земли. Отчасти так оно и было, поскольку Болдуин был порождением Королевства, его алхимической квинтэссенцией, вобравшей в себя его доблесть, его греховность, его святость и его гордыню. Казалось, эта земля в любой миг могла поглотить его, чтобы, пронеся собственными недрами, исторгнуть на поверхность там, где ему пожелается.
   И прославленный Саладин снова бежал перед прокаженным мальчишкой, бежал, из последних сил погоняя верблюда с обвисшими, болтающимися горбами, и бедуины, незнавшие в своей жизни ничего, кроме кривой сабли да козьего вымени, преследовали египетского султана по пятам, через иссушающие пустыни, насыпанные Господом вокруг Иерусалима, сквозь ветра, которые в одно мгновение высасывают из человека всю отпущенную ему влагу, они гнались за Саладином по каменистым долинам, где лошади разбивают копыта, а босые ступни рвутся, точно сделаны из китайской бумаги. И только Божья длань разлучила Саладина с его преследователями.
   Болдуин вернулся в Иерусалим.
 //-- *** --// 
   – Я избавил ваше приданое от опасности, сестра, – сказал король Сибилле, когда вновь увидел свою старшую сестру. – А себя я избавил от опеки и надзора!
   Разбив Саладина, иерусалимский король понял: отныне Королевство не нуждается в регенте. Мальчику на троне больше не требовался опекун. Для чего ему военный советник, который в решающий момент сидит в Антиохии? Король в состоянии сам спасти свое Королевство.
   Раймон Триполитанский лицом к лицу со своим племянником. Не стыдясь уродства – напротив, обнажая его, – король хрипит громким, неприятным голосом:
   – Уйдите же, дядя! Я больше не верю вам.
   При этом разговоре присутствуют другие люди. Они неизбежно присутствуют – всегда. Придворные, приближенные. Вечно рядом, наготове. Король научился не видеть их – пока в них не возникало нужды.
   – Вы слишком долго прожили у сарацин, – говорит король. – Вы научились играть в их игры. Для чего это Иерусалимскому Королевству? Играйте в эти игры у себя в Тивериаде, во владениях вашей жены!
   – Вы безжалостны, – говорит граф Раймон. – Я ведь был в плену. Вы же знаете, что я был в плену. Восемь лет в темницах Алеппо.
   – В темницах! – Болдуин морщит лицо. – Должно быть, крепко вас там измучили!
   Раймон тоже родился здесь, в Королевстве. Будь он твердолобым франком, из тех, что приезжают сюда повоевать год-другой, – Болдуин поверил бы ему. Но, погруженный в непрестанный шум собственной отравленной крови, Болдуин слишком отчетливо распознает действие того же яда и в дяде. Ни одна складка на одежде графа не лежит ровно, все – извилисты; голова постоянно чуть повернута набок, словно прислушивается: что нашепчет правое плечо, о чем шепнет левое.
   – Я не верю вам, – повторяет король, – вы должны уйти.
   И граф Раймон уходит.
   В семнадцать лет король остается один на один с Королевством – клочком земли вокруг Гроба, в котором нет мертвеца.
   Смерть была его добрым собеседником. Король не говорил о ней с посторонними, потому что часами разговаривал с нею самой. Она приходила, как старый друг, садилась рядом. Она не боялась касаться его волос, его лица, она единственная не боялась целовать его.
   – Мое тело не голодает без женской ласки, – удивленно говорил он ей, – но я все еще жив.
   Она выслушивала его и давала добрые советы.
   – Я должен найти другого короля, – сипел он. – Я должен выдать замуж моих сестер.
   Смерть была королю верной защитой, и он не страшился ни Саладина, ни дворцовых заговорщиков.
 //-- *** --// 
   Теперь военным советником короля вместо графа Раймона сделался брат Одон, магистр ордена Храма.
   Разумеется, и прежде, находясь под крылом дяди-опекуна, Болдуин одерживал победы над сарацинами. Он никогда не забывал о том, как вместе с Раймоном видел спины бегущих от него воинов Саладина.
   Однако у Лидды Болдуин разгромил противника сам. Брат Одон лишь выполнял его приказания и только изредка решался дать осторожный совет. Болдуин почувствовал, что вырос из дружбы с дядей, точно из детского платья, и все дурное, что прежде нашептывали ему и что дремало до поры в глубинах памяти, разом ожило и подняло голос. Полководцы бывают более ревнивы, чем импотенты, а военное счастье, объект их ревности, – куда более капризен, чем неудовлетворенная мужскими объятиями женщина.
   Раймон поспешно уехал из Иерусалима и засел в Тивериадском замке.
   А брат Одон пришел к королю и сказал ему попросту:
   – Мой сеньор, если бы вы решились восстановить крепость у переправы через Иордан в верховьях, у Генисаретского озера, то сарацины перестали бы проникать в Галилею и хозяйничать там, как им вздумается.
   – Я не могу, – ответил король. – По договору с сарацинами я не имею права возводить новые крепости на границах, пока у нас перемирие.
   – Вздор! – возразил магистр. – Конечно, можете! Впрочем, если вы на такое не решитесь, то Орден возьмет всю работу на себя. Лично я не заключал никаких договоров с сарацинами.
   Неожиданно глаза короля засветились, в них запрыгали желтоватые точки, будто заплясали вокруг зрачка. Глаза у короля темные, если в них не светит солнце, и зеленоватые, если он подставляет их дневному светилу.
   – И в самом деле! – проговорил король. – Чем я обязан им, кроме вражды?
   И, говоря так, тайно посмотрел он за свое левое плечо, но смерть, товарищ давний и верный, отступила в сторону, ничуть не ревнуя: пока с Болдуином его новый друг, прежний может и подождать.
   С братом Одоном король становится тем, кем был бы, родись он на земле своих предков, в Анжу: рыцарственным юношей, большим приятелем всех породистых лошадей, и охотничьих птиц, и драчливых, раздражительных воинов. Только женщин в его жизни нет по-прежнему. Нет и не будет. Кроме сестер, которым он заменяет отца.
   Тем и хороша дружба брата Одона, что отсутствие женщин делает она незаметной. Брат Одон – тамплиер, в Ордене нет сестер.
   О брате Одона говорят всякое, и по большей части – дурное, неприятное. И все это – правда.
   В гневе брат Одон швырнул камнем в одного глупого спорщика и едва не убил его – это правда.
   Брат Одон приказал своим людям перебить до единого человека посольство к королю Амори от ассасинов – это правда. Король Амори, отец нынешнего Болдуина, потребовал от брата Одона выдать убийц, а брат Одон отказался – правда. Брат Одон никогда не признавал перемирия с сарацинами – правда, правда, правда…
   Лютый, с нечесаной бородой, клином упирающейся в выпуклую грудь, случается – в пролежнях от доспехов, не снимаемых по суткам и более, бешено хохочущий при виде врагов, алчный и нищий, брат Одон переполнен жизнью и щедро делится ею, плескающей через край, со своим больным королем.
   Ему ли, живущему посреди сражений и интриг, в вечной ссоре со всем, что не есть Орден, устрашаться проказы?
   Рядом с братом Одоном король перестает быть разумным, слабым, обреченным. Рядом с братом Одоном король начинает жить.
   На удивление всем его знавшим молодой король, доселе весьма осмотрительный, всегда подолгу рассуждающий сам с собою, прыгает в седло и, окруженный сотней преданных вассалов и наемников, отправляется с тамплиерами на север, к озеру Генисарет, к развалинам Капернаума, селения косноязыких, до неба вознесшихся и ниже почвы павших. Здесь, у Брода Иакова, в самом опасном месте для паломников, желающих принять благодать омовения в водах священной реки Иордан, начинается строительство нового замка.
   Замок так и назвали без затей Новым – Шатонеф. Весело пробегает зима в заботах созидания. Под дождями таскают камни, и струи небесной влаги омывают от пыли строительный материал. Вместе со своими людьми король живет в палатке, ходит с оружием в руках, охраняет строительство.
   Какие-то простые люди, местные жители, ловят для него рыбу в Генисаретском озере и приносят ее к королевскому столу. Рыба источает пряный запах, заполняя походные кухни ароматом ломаной зелени, обещанием скорой весны. Тело, нежеланно и непрошено, наполняется тайной истомой.
   По ночам король бродит по берегу и смотрит на звезды, зажигаемые в вышине ради его величества. В руке – наполовину опорожненный кувшин, и молодой человек то и дело смачивает губы вином. Ночь скрадывает его уродство. По водной глади скачут белые загогулины лунного света, похожие на след змеи в песках или арабские росчерки на безантах.
   – Кто здесь?
   Неожиданно король остановился. Легкая тень, чуть темнее ночного воздуха, скользнула по траве и затаилась. Затем не удержалась – послышался смех. То существо, прижавшееся к траве, фыркало и прыскало, как будто ему было очень забавно.
   Король подошел ближе.
   – Чему ты смеешься?
   Встретившись с лунным светом, сверкнули белки глаз.
   – Садись рядом, – предложила девушка. – Ты кто?
   – Тамплиер.
   – О, благочестивый брат… – Она смеялась и смеялась, встряхивая волосами. А потом сказала: – Поцелуй меня.
   – Не могу, – сказал король.
   – Очень глупо, – заявила девушка и потянулась рукой, чтобы схватить благочестивого брата за талию. – У тебя сиплый голос. Должно быть, ты пропойца. Все тамплиеры – пропойцы. Так говорит моя мать.
   Король чуть отстранился.
   – Не трогай меня, – повторил он. – Кого ты ждала?
   – Мужчину, – сказала девушка. – И вот он пришел. Сейчас ночь, Бог спит, а весна скоро наступит. Хочешь – я буду приходить в ваш новый замок?
   Король не ответил. Он дрожал всем телом и боялся, что сладкий кошмар сейчас закончится. Луна ушла в тучи. Было так тихо, что закладывало уши. Потом король склонился головой к коленям, а девушка, не видя его, положила руку ему на волосы.
   – Ну, – со вздохом проговорила она, – ты только не плачь. Сдается мне, ты слишком большой пропойца!
   Она попыталась разжать его пальцы и забрать кувшин, но Болдуин держал его из последних сил. А сил у него было не слишком много, пальцы часто не слушались, поэтому перед сражением двое оруженосцев крепко привязывали рукоять меча к его ладони. Кувшин же никто привязать не потрудился, и потому девушка в конце концов отобрала его.
   – Не надо, – просипел Болдуин. – Не пей.
   – Почему? – Кувшин замер на полпути к губам девушки.
   Вместо ответа быстрым ударом он вышиб кувшин из ее руки. Звякнуло в темноте пару раз о камень – и опять все стихло.
   – Зачем? – спросила она, прижимаясь к нему. – Я и так буду тебя любить.
   Она погладила его по щеке, стирая слезы. Тогда он сложил ладони чашками и опустил их на плечи девушки, а она обхватила молодого человека за талию руками и прижалась скулой и щекой к его груди. И так они просидели на берегу всю ночь, долго-долго, слушая случайный плеск тихой волны, или вдруг начинающийся дождик, или крадущийся в траве ветер, – пока вдруг, в одно-единственное мгновение слабый свет не поменял свой спектр и не вернул им зрение. Луны давно уже не было, серый рассвет проливался на озеро, и сделались хорошо видны новые стены, воздвигнутые у переправы, и птица, которая по-прежнему воображала, будто хорошо спряталась в зарослях.
   Король высвободился из объятий девушки и встал, разглядывая ее.
   Она не оказалась ни красивой, ни даже просто хорошенькой. Обыкновенная местная девушка лет пятнадцати, – черные волосы, черные глаза, круглые щеки, маленький подбородок. Король не обратил бы на нее внимания, если бы впервые увидел ее глазами.
   Девушка осталась сидеть, только подняла лицо. Она смотрела на своего ночного собеседника, глуповато шевеля губами, как будто прикидывая что-то в невеликом уме. Странное выражение появилось в ее глазах. Короля снова охватила дрожь.
   Девушка вытянула руки и уставилась на свои пальцы. Затем покачала головой.
   – Прости меня, – сказал король. У него постукивали зубы. – Пожалуйста, прости меня.
 //-- *** --// 
   Здесь, на самой границе с мусульманским миром, стоит город Баниас, много раз переходивший из рук в руки. Сейчас он принадлежит коннетаблю Королевства, Онфруа Торонскому. Коннетабль стар, но крепок, несгибаем. Надежный и преданный человек, думает король. Это он думает всякий раз, когда вспоминает о коннетабле.
   У коннетабля есть, впрочем, и слабость: он очень чувствителен. Он жалеет женщин – у них трудная доля; он жалеет детей – каково-то придется им в жизни; он жалеет даже своих сарацинских рабов и всеми силами старается дать им свободу вместе с христианской верой. И стоит ему услышать об истинно добром деле или, напротив, о чьем-либо бесчестии, как прозрачные слезы с готовностью проступают на его ясных глазах.
   Онфруа пытается объяснять свою чувствительность обыкновенной стариковской слабостью, но все его объяснения – сплошная ложь и пустые отговорки: он был таким всегда, даже в ранней молодости.
   В далекие времена, теперь уже незапамятные, отец коннетабля продал все, что имел, чтобы отправиться в Святую Землю – в поисках иной доли. Тогда он носил свое старое имя – Хэмфри. И почти сразу брат святого Хранителя Гроба заметил этого отважного рыцаря и подарил ему недавно построенный замок Торон. С тех пор Хэмфри и его потомки, называемые на иной лад, «Онфруа», владеют Тороном и Баниасом и, преданные рыцари Иерусалимских королей, сторожат для них границу.
   С нынешним Онфруа в Тороне живет его внук, тоже Онфруа – четвертый этого имени. Еще не воин, еще не рыцарь. Жаль, если станет монахом – ибо имеет к тому склонность, – потому что других наследников мужского пола в Тороне нет.
   От Баниаса тянутся богатые, хорошо возделанные пашни, а к югу плоскогорье рассекается узкой долиной, над которой высится крепость, замок Торон, родовое гнездо – колыбель рода, который насчитывает лишь четвертое поколение. Здесь начинается лес Баниаса – лавровые рощи и плодородные пастбища, королевские бедуины платят хороший налог за право не уходить отсюда со своим скотом. Года не проходит без того, чтобы кто-нибудь не явился упрашивать короля отдать ему эту землю под посевы, но король неизменно отказывает.
   Это благословенные места. Точно ласковая женщина, они благодарно льнут к человеческой руке, и малейшая забота о ней расцветает изобильнейшими плодами.
   Шатонеф, возведенный очень быстро, в течение одной зимы, твердо врос в почву толстыми серыми стенами. Все пошло в ход: и валуны от древних построек, и камни от того замка, что стоял здесь некогда и был разрушен. По углам стен – короткие квадратные башни. Внутри – голо, но надежно. Пустые стены сразу обросли гарнизоном. Шестьдесят орденских братьев и полторы тысячи тех, кто получает жалованье от короля.
   Стены просторной трапезной увешаны шлемами, разрисованными щитами, золочеными кольчугами – всем, что победоносные рыцари сорвали со своих поверженных врагов. Словно разъятые на части сарацины, взирают они на своих победителей. Тщетно тянутся пустые рукава к изогнутым мечам. Слепо таращатся прорези шлемов, и иной раз глядеть на них бывает жутко, словно там до сих пор обитает потаенная злоба.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное