Лев Гурский.

Есть, господин президент!

(страница 7 из 34)

скачать книгу бесплатно

   – Ты же не поверил? Ни единому слову, да? – Старик удержал мою ладонь в своей. Глаза у него заслезились, как у полудохлой псины. – Ладно, не притворяйся. Не настолько я пьян, чтобы не почувствовать… Скепсис, Ванечка, великая вещь, но когда ситуация выходит за рамки… Нет, не о том я хочу сказать… Послушай, Ваня, если бы я не знал, что вскорости сыграю в ящик… Господи, тоже не то… Хотя нет, именно то. Лучше сразу про ящик… В зеленом картонном ящике среди архива, который я тебе оставил перед уходом, есть десяток запароленных дисков. Знаю, ты ничего не выкидываешь, так что найдешь. Диск номер девять открывается словом «кулинариус», латинскими буквами. Просмотри все файлы оттуда – может, хоть они тебя убедят…
   – Ну конечно же просмотрю, – солгал я, не отводя взгляда. И для достоверности прибавил: – Не обещаю, что в ближайшие дни, но как только буду немного посвободнее, я сразу же… Пароль «кулинариус», латинскими буквами, непременно запомню…
   Уже на лестнице я столкнулся с выходящим из лифта Дамаевым.
   – Здрасьте, Рашид Харисович! – поприветствовал я врача. – Что говорит медицина? Прогнозы благоприятны? Кремлевская кардиология спасет Виктора Львовича? А то он, честно говоря, выглядит препаршиво, а настроение у него просто как у покойника.
   В глубине души я надеялся услышать, что старик плох. Что лучше не докучать ему визитами. Мне не улыбалось навещать его еще раз и по второму кругу вешать себе на уши этот бред. Христианский долг – не супружеский: разок исполнил для порядка, и хорош.
   – Все не так фатально, Иван Николаевич, – сообщил врач, пожимая мне руку. – Зря он себя накручивает. Артериальная гипертензия имеется, однако кровоснабжение органов и тканей на уровне. Давление высоковатое, 220 на 100, но я вижу динамику в лучшую сторону. Перспективы криза не просматриваются… В общем, с таким диагнозом люди живут, и неплохо. Я выписал ему альбарел и гипотиазид-М. Теперь главное, чтобы он принимал их вовремя. И чтобы никакого алкоголя, ни грамма, ни-ни. Иначе я ни за что не ручаюсь. Большинство производных оксазолина плохо сочетаются с этанолом, последствия могут быть скверные… Вы случайно в его комнате не видели водку? Из бара я бутылки конфисковал, но боюсь, как бы у него не остались где-то какие-то заначки.
   – Никакой водки у него я не видел, – заверил я Дамаева и постарался в его сторону не дышать. – Что вы, Рашид Харисович! Я бы вам сказал, сразу же. Сам понимаю, дело серьезное…
   Произнося эти слова, я не испытывал угрызений совести. Сторож ли я Серебряному? Раз он желает пить водку, пусть пьет водку. Думаю, ничего опасного не случится. Да хоть бы и случилось! Если человек собрался умирать, не нам его останавливать. У нас конституционная свобода передвижений – хоть вверх, хоть вниз.


   Целлюлит – весьма серьезная женская проблема.
Кто бы спорил? Но гораздо серьезнее и опаснее для женщин, я считаю, болезненный избыток воображения. Косит нас вне зависимости от возраста, и медицина тут бессильна. Между нафантазированным заранее и увиденным затем – пропасть. Маракотова бездна. Даже я, девушка здравая, трезвая, с дипломом юриста и с запасом пессимизма, один раз в сто лет теряю бдительность. Покупаюсь на громкие слова.
   После того как Макс-Йозеф гордо сказал про «транспорт», я рассчитывала увидеть на автостоянке сияющий «ягуар». Ладно, пусть даже в меру потертый «БМВ». Старенький «порше». Задрипанный «ауди». Ну хоть что-нибудь на четырех колесах… Но на двух?
   – Что это? – спросила я, когда ариец подкатил ко мне нечто узкое, приземистое и светло-серебристое. Да, конечно, новенькое и блестящее, не спорю. Мясорубки тоже бывают новенькими.
   – Это «кавасаки», спортивно-туристская модель. – Кунце ласково похлопал по черному седлу. – Объем бензобака – восемнадцать литров, а разгоняться может до двухсот сорока километров в час. Заметный выигрыш сравнительно с автомобилями.
   Какой же ариец не любит быстрой езды! Жаль, на такой скорости все мои будущие премиальные перелетят из его карманов в гибдэдэшные. А само японское моточудо мирно сгниет на штрафной стоянке.
   – Я что-то не поняла, – мрачным голосом осведомилась я, – мы собрались в ралли участвовать? Если вы любите разгоняться, говорите сразу, я пойду пешком. Кстати, максимальная скорость по городу для этих драндулетов – шестьдесят кэмэ в час.
   – Знаю, – кивнул Макс-Йозеф. – Не надо беспокоиться, мы будем стараться соблюдать правила. Мотоциклы очень удобны. На улицах города они имеют большое преимущество в маневренности.
   Я и сама знала, что из пробок легче выбраться на двух колесах. Меня насторожило выражение «будем стараться соблюдать правила». Я бы предпочла вариант покороче – «будем соблюдать правила». Хочется верить, что Макса-Йозефа опять подвело знание русского.
   – Терпеть не могу мотоциклы, – сварливо заметила я. Со второго взгляда блестящая мясорубка made in Japan не показалось мне такой уж безобразной и неудобной, но отступить мешала женская гордость. – Выходит, мне всю дорогу придется держаться за вас?
   – О нет, необязательно. – Кунце помотал головой. – Тут умная конструкция. Видите ручки, по бокам седла? Можете хвататься за них. Но удобнее все-таки за меня. Будьте только осторожны, не держите руки выше моей талии, иначе может случиться авария.
   – Почему? – не поняла я.
   – Я боюсь щекотки, – сознался Макс-Йозеф. И авансом захихикал.
   Пока я привыкала к новому средству передвижения, Кунце успел открыть уродливый ящик, привинченный позади сидений, и вынуть оттуда два круглых космических шлема. Вместо них он закинул в ящик мою сумочку и захлопнул крышку, довольный собой.
   – Как будем ехать? – спросил он, вручая мне один из шлемов. На планете Марс шлем смотрелся бы естественно, а вот на
   Яне Штейн – наоборот. Это еще одна причина, по которой я холодна к мотоциклам. Если мир спасет красота, почему же мою черепушку спасает такая неуклюжая пластиковая кастрюля? Несправедливость.
   – По Шаболовке в сторону Останкино, через центр, и по пути кое-куда заскочим… – Я все вертела шлем в руках, оттягивая неизбежный момент превращения Яны в марсианского головастика. – Короче, сперва по Шаболовке, по Большой Якиманке, дальше покажу… Хотя зачем я это говорю? Разве вы знаете Москву?
   – Нет, натюрлих, – жизнерадостно прогудел Макс-Йозеф, уже из-под шлема. – Но это не беда. У меня есть смартофон, я скачал карту с большим разрешением. Разберусь, пока едем. А подробности вы мне объясните по дороге… Сели? Надевайте шлем и в путь.
   Круглая кастрюля защелкнулась у меня на голове. Мотор взревел, мотоцикл резко дернулся, и я торопливо ухватилась, конечно, за то, что было под рукой, – за Макса-Йозефа. «И как у меня получится хоть что-то объяснить, при таком тарахтенье и в этой посуде?» – хотела спросить я, но тут над моим ухом раздалось:
   – Здесь интерком, в застежке микрофон. Говорите не напрягаясь.
   Все у него продумано, все рассчитано, ревниво подумала я. Смотрю я, эти кессельштейнцы не очень-то оторвались от обычных бундес-немцев – точно такие же педанты с многоступенчатыми именами. Пора немножко окоротить герра Кунце.
   – Знаете что, Макс-Йозеф, – обратилась я к арийской спине, – раз уж ваш Теофраст-Бомбаст-и-все-такое-прочее сам себя ужал до Парацельса… раз уж мы ездим не на четырех, а на двух колесах… словом, вас я тоже сокращаю до одного. Будем равноправны. Я – просто Яна, вы – просто Макс. Согласны?
   Спина передо мною не выразила протеста, а голос в шлеме сказал:
   – Согласен. Вам больше нравится Макс, чем Йозеф? Я догадываюсь почему. Мое второе имя вам напоминает про Сталина, так?
   – Уж-ж-жасно напоминает! Вам бы еще усы и будете вылитый он, – фыркнула я, хотя и думать не думала ни про какого Сталина.
   Йозефа я отбросила ради Макса. Имя это навевало далекие приятные мысли: когда-то я мечтала пройти стажировку на островке дореволюционной русской кухни – в знаменитом французском ресторане «Максим». Чувства мои были так глубоки, что, дважды побывав в Париже по туристической визе, я дважды обходила «Максим» стороной. Нарочно. Мечта должна оставаться мечтою…
   На протяжении следующего получаса я не слишком теребила своего рулевого. Только время от времени указывала, где удобней срезать по переулку, где выгодней сбавить ход и где полезней глядеть в оба – чтобы местные умельцы не свинтили колесо на светофоре. До Сущевки мы добрались без происшествий. Когда прямо по курсу замаячила моя родная девятиэтажка, я скомандовала Максу:
   – Стоп! Тпру! Хальт! – и велела ему ждать двадцать минут во дворе, пока я буду принимать душ, переодеваться и пудрить носик.
   Квартира встретила меня громким обиженным мявом Пульхерии, так что пудрить носик – то бишь заниматься туалетом – сперва пришлось в пользу кисы. Я сменила наполнитель в обоих ее горшках, оба разровняла лопаткой, а заодно уж насыпала ей в миску остатки сухого корма и залила свежей водички на сутки вперед. Рыже-черно-белая скандалистка удовлетворенно муркнула, позволив мне наконец заняться и собой…
   – Мы собрались в церковь? – первое, что спросил Макс, увидев на мне строгое темное платье. – На похороны? Я должен надевать вечерний костюм? Но за ним придется ехать в отель.
   – Не придется. – Я забросила свою сумку обратно в кофр мотоцикла. – Сойдет и черная куртка, которая на вас. К мужчинам он немного снисходительнее. Главное при нем – во-первых, не курить, и во-вторых, не выражаться. А в-третьих, не ругать прежнюю власть. В смысле советскую. Он не коммунист, вы не думайте. Он сам ее не любит, как покойную жену-стерву. Но запрещает окружающим вспоминать о ней плохо. У него принципы.
   Дорога от Сущевки до цели нашей поездки, улицы Ивановской, заняла бы всего десяток минут. Однако нам пришлось сделать приличный крюк, чтобы отовариться в «Перекрестке». Я опять оставила Макса на улице, перед входом в супермаркет, а сама сбегала в отдел круп – наполнить потребительскую корзинку пакетиками каши быстрого употребления: гречневой, овсяной и манной с добавками.
   – Только не удивляйтесь и берегите голову, – предупредила я, как только Кунце стреножил механического коника у подъезда пятиэтажной хрущобы. Я опять обменяла шлем на сумочку, а пакет с набором каш временно перепоручила Максу. – Будете слушать меня, все обойдется. Скажу бежать, придется бежать. Дам команду замереть, замрете, как миленький. Адам Васильевич, он дядька замечательный. В целом. Тем более, с возрастом экстрима стало гораздо меньше. Уж года три он дробовика в руки не берет…
   Домофон на исцарапанной двери подъезда, по обыкновению, оказался неисправен – точнее, выдран с корнем. Набор запахов на лестнице и букв на стенах был всегдашним. Сроду не могла понять, отчего мужской орган из трех букв и женский из пяти так стимулируют у нас жанр граффити. Наверное, тех заветных слов просто не хватает в школьных прописях. Как только будут внесены дополнения, стены в масштабах всей страны станут значительно чище. Дарю идею.
   На площадке третьего этажа одна дверь среди четырех смотрелась обедневшим лордом в компании бомжей. Я аккуратно постучала по дереву костяшками пальцев. Раз, другой, третий. Ни звука, ни шороха. Я повторила попытку. Тот же эффект. То есть никакого.
   – Возможно, его нет дома? – наклонившись к моему уху, шепотом спросил Макс. – Может быть, мы были должны позвонить заранее?
   – Он дома, – таким же шепотом объяснила я. – А звонить ему бесполезно. Он не берет трубку. Он вообще презирает телефоны.
   Я вновь забарабанила по дереву – теперь уже в полную силу и кулаком. На третьем ударе из-за двери донеслось пронзительное:
   – Нет меня! Нет! Не смейте стучать, паразиты!
   Теперь надо было действовать быстро. Я вывалила на коврик перед дверью купленные пакетики с кашей, постаралась разложить их поживописней, а затем тихо скомандовала Максу:
   – На счет «три» стучимся в четыре руки и сразу же взбегаем на один пролет вверх. Приготовились… Раз… два… три!
   Четыре наших кулака – большие Макса и маленькие мои – одновременно ударили в дверь. Через две секунды дверь с грохотом распахнулась. Если бы мы уже не стояли лестнице между третьим и четвертым этажами, стеклянная бутылка из-под советского кефира кому-нибудь из нас засветила бы в лоб. А так она врезалась в противоположную стену и разбилась на тысячу осколков.
   Я потянула арийца за кожаный рукав куртки, и мы на цыпочках одолели еще один пролет вверх. Нас преследовало грозное рычанье – так, наверное, реагирует тигр, потревоженный в своем логове. Секунд через десять рычание перешло в ворчание, затем послышались шорох и шуршание. Наконец, интеллигентный надтреснутый баритон снизу уже совершенно спокойно произнес:
   – Яночка, это ты, детка?
   – Я, Адам Васильевич, – ответила я. – И еще один знакомый.
   – Яночка, золотце, ты меня балуешь, – посетовал баритон. – Манная каша с вишневым сиропом… Эдак можно и привыкнуть… А чего вы там, наверху, спрятались? Пожалуйте ко мне. Не укушу
   Сколько себя помню, мой учитель, великий Адам Окрошкин, внешне не менялся: все тот же безупречный синий габардиновый костюм в тонкую белую полоску, те же глубокие прорези морщин под реденьким серебристым венчиком, та же роговая оправа очков на остром носу. Плюс ухоженная седая метелка патриаршей бороды.
   Внутреннее убранство его кабинета тоже оставалось без изменений. Книги по-прежнему располагались в шкафах и на стенных полках. Лежали они даже на полу и подоконнике, но и тут – в идеальных, чуть ли не по линейке выровненных стопах. Сам Окрошкин ухитрялся помнить, где какой том; он умел вытащить любой, не тревожа прочих. А вот любому постороннему пришлось бы тыкаться наугад: хозяин хранил книги не в алфавитном и не в хронологическом, но в геометрическом порядке, по определенной, только ему ведомой системе сдержек и противовесов. Разномастные и разностильные века покорно склонялись перед этой системой. Миниатюрные издания размером в пол-ладони подпирались массивными фолиантами, а на страже дряхлых инкунабул в натуральных переплетах из кожи были выставлены глянцевые или целлофанированные гвардейцы.
   Часть территории обширного рабочего стола была, по традиции, отдана журналам и газетам. Тут хозяин позволял себе держаться хронологии, потому верхние слои аккуратных бумажных небоскребов оставались белыми, книзу постепенно серели, ближе к основанию серый цвет перетекал в желтый. Кулинарные советы Окрошкина публиковались в периодике и книгах лет уже, наверное, пятьдесят. Просачивались они даже в отрывные календари, расписания поездов и сборники комиксов. И на что, вы думаете, мой учитель тратил немалые гонорары за публикации? Правильно: на книги и на периодику. Бумага – деньги – бумага – деньги – бумага… День за днем, год за годом, без остановки. На месте Французской академии я бы нарушила собственные правила и обессмертила Адама Васильевича как изобретателя вечного двигателя.
   – Вы, стало быть, из Кессельштейна, – сказал он Максу, когда церемониал представления был закончен. – Знаю-знаю, династия Типпельскирнов славится дикой уткой, запеченной в каштанах. А еще бараниной, фаршированной курагой, – с луком, сушеным базиликом, чабрецом и петрушкой. И, разумеется, знаменитой овощной похлебкой с козьим сыром и цуккиней… Так вы прибыли в Россию пропагандировать вашу национальную кухню?
   – Не совсем. – В голосе Макса я уловила благоговейные нотки. Даже акцент его, до сих пор еле заметный, зазвучал, кажется, сильнее. – Я приехал, чтобы находить тут одну редкую книгу…
   Мне стало ясно, что хозяин вместе с кабинетом произвели на гостя впечатление. То-то же, герр Кунце, не без тщеславия подумала я, оцените масштаб. Это вам не байки в музеях собирать, не на японской игрушке по Москве раскатывать и не блинчики лопать. Гастрономия – наука наук, святая святых, песнь песней. Нет бога, кроме Аппетита, и Адам Окрошкин – пророк его.
   Чтобы вторично не выслушивать душераздирающий сказ об украденном манускрипте Знаменитого Алхимика, я взяла два принесенных пакетика и прошмыгнула на кухню – готовить моему учителю кашку.
   В воображении многих тысяч поклонников кулинарного дара Адама Васильевича почти наверняка сложился образ его домашней кухни как места священнодействия. Я и сама когда-то так думала, но напрасно. Убогая двухконфорочная плита здесь – отнюдь не алтарь, ветеран-холодильник «Саратов» – не дароносица, а на дне мутной пластиковой бутылки густеет банальное постное масло, а вовсе не миро или елей. Человек, который открыл новые горизонты гурманам Всея Руси, варит себе яйцо всмятку по утрам и кашу по вечерам. Вместо обеда пьет слабенький чаек без сахара. «Я не ресторатор, я теоретик, – много раз говорил мне он. – Пусть месье Ален Дюкас и мистер Бартоломью Финч сочетают в себе обе стихии, их право, я же воздержусь. Мои личные вкусы не должны влиять на результат. Я могу пробовать, но не есть…»
   Отсутствовала я в кабинете минут десять, а когда вернулась с блюдцем манной каши, учитель встретил меня ехидной фразой:
   – Яночка, солнышко, твой новый знакомый из Кессельштейна рассказал мне очень занимательную историю.
   Та-ак, смекнула я, в телеигре «Как найти Парацельса и стать миллионером» мы уже огребли первую несгораемую сумму – ноль. Я-то изучила все любимые словечки Окрошкина. Когда десять лет назад я впервые напросилась к нему в гости и от застенчивости перепутала Пола Брегга с Брэдом Питтом, Адам Васильевич, усмехаясь, назвал эту мою ересь «очень занимательным открытием».
   – Господин Окрошкин даже не имеет понятия про «Магнус Либер Кулинариус», – потерянным голосом известил меня Макс. – Среди всех фолиантов в его коллекции нет ничего похожего.
   «А ты на что надеялся, дружок? – подумала я. – Что первый же купленный лотерейный билет принесет нам джек-пот? Что Адам Васильевич сейчас воскликнет: „Как же, как же, я знаю эту книгу, вон она, в углу стоит, дарю“? Чудес не бывает. Стог сена слишком огромен, иголка фантастически мала – если она есть вообще».
   Приводя Кунце к учителю, я догадывалась, что победить с наскока едва ли получится. Другое дело, Окрошкин не бросит меня в беде. Великие профи могут указать направление и без знания деталей – на одной интуиции. Помню, Вадик Кусин зазвал к себе в эфир одного импортного продюсера, который на беду оказался опытнейшим едоком. Поэтому в ночь накануне передачи меня затерзали поисками финального штриха к глазированному лососю с имбирем. Само собой, Адам Васильевич не имел понятия о вкусах заезжего привереды. Но выспросив у Вадика, откуда прибыл гость, дал совет – вместо лимона подать к блюду лайм. И, естественно, попал в точку…
   Мой учитель между тем съел кашу ложечкой выскреб блюдце до полной чистоты, с сожалением поставил его в аккуратный просвет между пресс-папье и томом «Современной кухни Полинезии». После чего утер бороду кружевным платком с монограммой «АО» и сказал:
   – Яночка, прелесть моя, больше не надо меня развращать. Дари мне просто кашу Вишневый сироп неплох, однако я ведь еще час не смогу сосредоточиться. Рецепторы будут помнить этот вкус… Но все равно, конечно, благодарю. С моей стороны было бы некрасиво отказать в ответной любезности… Вот, держи! Раскрой на титуле.
   Ловким жестом Адам Васильевич снял с ближайшей полки и подал мне толстую книгу в изумрудно-зеленом переплете. То был классический труд учителя – «Искусство еды». Я открыла книгу где велено. Окрошкин извлек из нагрудного кармана авторучку. Написал: «Достопочтенный Всеволод Ларионович! Пользуюсь оказией, чтобы передать Вам последнее издание, куда я позволил себе включить Ваш манговый мусс, наилучший из возможных. Яночка – моя ученица. Если Вы сможете как-то ей поспоспешествовать, буду Вам признателен». Внизу Адам Васильевич изобразил свою подпись – вензель из начальных букв имени-фамилии.
   Бережно промакнув автограф взятым со стола пресс-папье, Окрошкин произвел еще одну манипуляцию: выхватил из основания крайней стопы периодики начинающую желтеть газету, пробежал глазами, пробормотал: «Угу, дубль. Так и знал» – и изящным движением пальцев превратил газету в пакет, куда положил книгу. Через миг мне был вручен идеально ровный желтоватый кирпичик.
   – Если Тринитатский будет в хорошем расположении духа, он, быть может, что-нибудь вам присоветует. У него свои источники, он, в конце концов, практик, его коллекция обширней. И кто знает…
   – Вы сказали «Тринитатский»? – Я была ошеломлена. – Всеволод Тринитатский, бывший шеф-повар «Пекина», человек-легенда? Тот самый? Но я думала, что он давно умер! Ему ведь в пятидесятые, когда ресторан только-только открылся, было уже далеко за сорок!
   – Ничего он не умер, живее всех живых, – пробурчал Окрошкин. Как мне показалось, с легким оттенком зависти. – Каждое утро, между шестью и семью, этот ненормальный бегает по Николо-ямской. От Астаховского моста до Земляного Вала и обратно. На нем такая смешная треугольная шапочка, перепутать мудрено… Ну все, гости дорогие, – заторопился он, взглянув на стенной хронометр, – не смею дольше вас удерживать, да и мне трудиться пора.
   Уже в дверях, после взаимных поклонов-досвиданий, Адам Васильевич чуть притормозил меня за палец и сказал:
   – Кстати, Яночка, при случае не забудьте передать от меня сердечный привет господину Кусину. Он по-прежнему, надеюсь, ведет по телевидению кулинарную программу?
   – Ну да, – удивленно подтвердила я. – «Вкус», на Четвертом канале. Мы с ним перезваниваемся, я ему при случае передам…
   С годами мой учитель становится мягче, сделала я вывод, спускаясь по лестнице. Толерантнее к людям. Каких-то два года назад он обзывал того же Вадика самонадеянным дилетантом, терпел его лишь по моей просьбе. А когда я однажды приболела и Кусин набрался храбрости явиться к нему без меня, Адам Васильевич не пустил его дальше прихожей и был крайне суров. Вадик с выпученными глазами рассказывал мне после, будто Окрошкин во время их разговора держал в руке заряженный арбалет. Хотя это уж были враки: последние пять лет у моего учителя не хватало ни сил, ни терпения натягивать тугую тетиву.
   Задумавшись над превратностями человеческого характера, я только на уровне первого этажа вспомнила, что хотела еще стрельнуть у Окрошкина какой-нибудь рецептик для Черкашиных. Раз в две недели супруги-кондитеры добавляют в ассортимент новую позицию – такова бизнес-стратегия их совместного предприятия. Что делать? Возвращаться и вновь отвлекать учителя было неловко.
   – Заводите мотоцикл, – велела я Максу, когда мы вышли во двор.
   Остановившись, я достала из сумочки мобильник: выспросить у Черкашиных, потерпят ли они еще пару деньков без моей поддержки.
   Рук у человека всего две. Просто держать в них три вещи – уже проблема, если ты не жонглер. А заниматься при этом каким-то еще серьезным делом – задачка для Юлия Цезаря. Я так увлеклась перекладыванием свертка с книгой под мышку, перевешиванием сумочки с одного плеча на другое и попытками извлечь из телефонной памяти нужный номер, что перестала обращать внимание на весь окружающий мир. И мир этим коварно воспользовался.
   Сзади меня толкнули в спину – молча. Когда же я шлепнулась на колени, чьи-то злодейские руки принялись вытаскивать сверток с книгой у меня из-под мышки. Ах ты, сволочь! Прижимая книгу, я сумела извернуться лицом к врагу и увидела, что нападавший – крепкий парнюга с бицепсами, короткой стрижкой и маленьким лбом.
   Никаких морщин на таких лбах не водится. Самое удобное место для татуировок: 161 УК РФ – открытое присвоение чужого имущества и 111 УК РФ – умышленное нанесение тяжких телесных повреждений.
   Первую из статей мерзавец уже нарушил, вторую мог нарушить в любой момент. Гад был крепче, выше и сильнее меня. Да и с книжкой под мышкой не больно-то повоюешь. Я прижимала к себе сверток, но боком чувствовала, как через секунду-другую презент моего учителя легендарному повару уплывет в посторонние руки.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Поделиться ссылкой на выделенное